Процесс складывания исторической науки имеет две стороны: формирование исторических концепций и создание источниковедческой базы исторических знаний. Характерной чертой ранних стадий исторического познания является относительная самостоятельность этих сторон, долгое время они развиваются параллельно. Первой концепцией всемирной истории в русском летописании (она же господствовала и у средневековых хронистов во всей Европе) была библейская концепция, изложенная в "Повести временных лет" (начало XII в.). Это была попытка установить провиденциалистскую закономерность мировой истории, протекающей по единым законам единого творца всего сущего. Летописец не вычитывал ее из документального материала, он привносил ее извне во всемирную и русскую историю. История Руси рассматривалась как одно из ответвлений потока мировой истории. Ной разделил, "вселенную" между сыновьями; в "вотчине", доставшейся Иафету, протекала история славян и Руси.

В отличие от языческого религиозного сепаратизма религия единого бога, творца и вседержителя мира принесла с собою на берега Днепра новые исторические горизонты, раздвинула рамки локальной истории до всемирно-исторических масштабов, сделала историю русского народа частью мирового исторического процесса. У летописца имеется своя установившаяся периодизация мировой истории - "От Адама и до потопа... а от потопа до Аврама... а от Аврама до исхода Моисея... а от исхода Моисея до Давида... а от Давида и от начала царствования Соломона до пленения Иерусалима... а от пленения до Александра Македонского... а от Александра до Рождества Христова... а от Христова Рождества до Константина..."¹ . Отсюда начиналась эпоха христианства, частью которой была русская история.

Но чем ближе к современности, тем все больше во всемирно-исторических представлениях летописца проступает реальная историческая действительность. Киевская Русь была одним из крупнейших государств своего времени. Как известно, К. Маркс высоко оценивал международную роль Древней Руси. Если в Западной Европе сильнейшим государством тогда была империя Карла Великого, то в Европе Восточной такой страной была империя Рюриковичей. Она жила напряженной международной жизнью. Создававшаяся в этих условиях русская средневековая историография не могла не отражать явления, выходившего за рамки Киевского государства.

Источником, откуда летописец черпал свои познания об "окольных" государствах, были реальные международные отношения его времени. Войны, дипломатическая деятельность (в частности, договоры Руси с

¹ "Повесть временных лет". Т. I. М. -Л. 1950, стр. 213.

другими государствами), рассказы русских людей, бывавших "за морем" и "за заставами русской земли", рассказы иностранцев, попавших на Русь, борьба с католической церковью, всякие письменные известия о других странах - все это составляло круг источников летописца. Решая свою главную проблему - "откуда пошла русская земля", летописец окидывает взором все четыре стороны света, ибо события в государстве на Днепре неотделимы от событий за его рубежами.

В летописи широко отразилась борьба со степью - с разорительными и кровавыми набегами половцев, печенегов и других кочевых народов. Летопись отразила отношения Руси с Западом, которые то усиливались, то ослабевали, но никогда не прекращались. Но наибольшее значение тогда в создании всемирно-исторических концепций в истории русской исторической мысли имели юг и север. Положение на знаменитом пути "из варяг в греки" ставило Русь перед необходимостью бороться за свою независимость как с Византией, так и со Скандинавией. Эта борьба нашла отражение и в исторических теориях.

Что касается Скандинавии, то это была та сторона, с которой летописец связывал свою концепцию происхождения княжеской власти на Руси. Даже первые русские летописцы не были современниками предполагаемого Рюрика. Созданный ими рассказ о мирном, добровольном и всенародном призвании варяжских князей является книжной конструкцией, созданной задним числом, два с половиной столетия спустя. Это была легенда, открывшая собой легендарный период русских исторических теорий.

Но значение летописного рассказа о призвании варягов состоит не в исторической достоверности. Несмотря на то, что этот рассказ занимает скромное место, его идейное значение велико. Свою главную задачу летописец сформулировал в самом заглавии "Повести временных лет": "Откуда пошла русская земля, кто в Киеве стал первым княжить...". Легенда о варяжских князьях была ответом на этот главный вопрос летописца. Для него появление первого князя было началом русской земли, исходным рубежом всей русской истории. В легенде о Рюрике была сформулирована концепция происхождения монархии в России; концепция эта продержалась до тех пор, пока существовала сама царская Россия.

Какую цель преследовала эта концепция первоначально? Если начиная с XVIII в. легенда о Рюрике служила историческим обоснованием мирного, добровольного и всенародного признания русского самодержавия и играла поэтому крайне реакционную роль, то совершенно иное значение она имела во времена летописцев. Во-первых, "Повесть временных лет" и своды, являющиеся прологом к ней, составлялись в те годы, когда единая Русь, созданная первыми киевскими князьями, стала рушиться. Летописцы - горячие проповедники единства русской земли - выступали против княжеских междоусобиц, они апеллировали к истории. Их концепция происхождения княжеской власти на Руси была воплощением идеи "единый князь на единой земле" и являлась историческим обоснованием той истины, что Рюрик был призван на Русь для успокоения раздоров, для установления гражданского порядка, для того, чтобы "судить по праву". Это был главный аргумент, при помощи которого русские книжники пытались остановить распад древнего Русского государства. Иноземное происхождение первых князей должно было в глазах летописцев придать весомость династии Рюриковичей. В этом летописцы не были оригинальны: идея выводить извне родоначальников династий и знатных родов пришла на Русь из просторов всемирной истории. Уже в античной исторической традиции эта идея занимала большое место. В западном средневековье иноземное происхождение считалось наиболее почетным. Поэтому и русские великие князья

гордились своим происхождением от Рюрика; затем это происхождение было продолжено до Августа-кесаря.

Во-вторых, легенда о Рюрике играла большую и внешнеполитическую роль. Норманнское происхождение династии Рюриковичей имело антивизантийскую направленность. Оно исторически мотивировало независимость Киевской Руси от посягательств Византии, против которых Русь вела ожесточенную борьбу. В своих внешних отношениях Киевская Русь была повернута лицом к Византии. Империя Рюриковичей в этом плане испытала ту же историческую судьбу, что и страны Западной Европы, которые были тоже обращены лицом к Константинополю, но главным образом к Риму. Карл Великий считал себя восстановителем Римской империи; венцом его внешней политики было коронование в Риме; "Священная Римская империя германской нации" была исторической фикцией, связывающей призрачную власть германских императоров с властью императоров римских. Но в отличие от Запада, для которого поверженный Рим оставался лишь символом величия, Русь имела перед собой реального и опытного противника. Наряду с экономической и военной мощью, наряду со знаменитой дипломатией едва ли не самым мощным средством международной политики Византии с давних пор было христианство, при помощи которого она старалась подчинить себе Балканы и Русь. Во главе русской церкви был посажен византийский митрополит, избавиться от которого безуспешно пытался Ярослав. Первые киевские летописцы, являвшиеся монахами Печерского и Выдубицкого оппозиционных Византии монастырей, должны были чувствовать тяжелую руку византийского ставленника.

Русские благочестивые чернецы отдают должное Византии как стране, откуда пришло на Русь христианство, но они решительно не хотят поступаться независимостью Руси перед Византией. Само летописание, нужно полагать, возникло как оружие борьбы за независимость Руси. Летописцы славят каждый поход против Царьграда, каждый договор, ограждающий Русь, каждого князя, совершавшего эти походы, независимо от того, христианин он или язычник (вспомним характеристику Святослава). Не последнее место в этом ряду аргументов занимает независимость самой киевской династии. Киевские князья пришли совсем с другой стороны, они варяжского происхождения, они с мечом ходили против Константинополя.

Летописцы пытались идейно обосновать борьбу за независимость, которую вела Русь. Попытка эта связана с именем Илариона (Ярослав выдвигал его русским митрополитом вместо византийца). "Слово о законе и благодати" - яркая политическая речь, где обилие цитат из священного писания держится на прочном каркасе исторической антивизантийской концепции. По времени "Слово" предшествует летописи и является как бы идейным вступлением к ней. Задача Илариона - поставить Русь не только рядом с Византией, но и выше ее. Средством к этому служит попытка перечеркнуть монополию Византии в распространении христианства. Христианство - это всемирное явление, имевшее в разных странах своих учредителей и сберегателей. На Руси таковым был князь Владимир, равный римскому императору Константину, от которого получила христианство и сама Византия. Величие русских князей определяется величием самой Руси, ибо ее князья господствуют "не в бедной и неизвестной стране, но в Русской, которая известна во всех концах земли"² .

При перечислении стран, в которых было распространено христианство, в "Слове" отсутствует Византия. Больше того, согласно Илариону,

² "Памятники духовной литературы времен великого князя Ярослава I". М. 1844 (публикация А. В. Горского), стр. 71.

у Руси несомненное преимущество перед Византией, ибо ее народ - молодой народ, за ним будущее, а значит, и будущее самого христианства - благодатное вино христианства должно храниться не в старых, а в новых мехах. Мысль Илариона о превосходстве Руси над Византией была затем развита летописцами, которые заставили апостола Андрея посетить днепровские кручи и побывать в Новгороде. Этим самым он из апостола византийского превращался в апостола русского, как бы олицетворяя преемственность Руси по отношению к Византии. "Слово о законе и благодати" Илариона было первой антивизантийской концепцией на Руси, оно было зародышем антивизантийских концепций последующих столетий. Характерная черта средневековой исторической мысли на Руси состояла в том, что долгими столетиями взоры русских летописцев были обращены в сторону Византии. В этой связи своеобразно сложилась судьба варяжского вопроса. Легенда о призвании варяжских князей имела условия для возникновения, но в средневековой Руси она не могла играть крупную роль сколько-нибудь длительное время. Дело в том, что изменилось международное положение Руси: Византия шла к своей гибели, а Русь от обороны перешла к наступлению; борьба за независимость переросла в борьбу за византийское наследство. Варяжская тема в этих условиях оказалась в стороне от столбовой дороги русской исторической мысли, потекли века, а рассказ о варягах мирно кочевал из свода в свод, не задевая ничьих страстей. О варягах словно забыли.

Борьба на международной арене обострялась по мере того, как Русь преодолевала феодальную раздробленность и Москва становилась столицей сильной европейской державы. Флорентийский собор был заявкой Запада на наследство Византии. Московский великий князь Василий Темный занял непримиримую позицию по отношению к Западу, считая, что Московская Русь вправе и в силе заменить Византию в качестве всемирного центра православия. Эту борьбу отразил Русский Хронограф 1442 г., дошедший до нас в редакции 1512 года. Хронограф явился дальнейшим шагом в развитии концепции всемирной истории, он выдвинул теорию четырех монархий. Согласно этой теории, мировой исторический процесс представляет собой последовательную смену "мировых" монархий - Ассиро-Вавилонской, Мидо-Персидской, Греко-Македонской и Римской. Первая редакция Хронографа заканчивает историю второго Рима (Константинополя) его гибелью под ударами турок. В ряде списков Хронографа развивалась идея о передаче византийским императором Константином Мономахом царственных регалий киевскому князю Владимиру Мономаху. Во всем этом уже начинали проступать контуры будущей теории "Москва - третий Рим".

На рубеже XV - XVI вв. завершилось формирование централизованного Русского государства, возросла его международная роль. С этим был связан новый этап русской исторической мысли, что заметно сказалось и на концепциях мировой истории. Почти одновременно появляются четыре всемирно-исторические теории - "Москва - третий Рим", "Сказание о Вавилоне-граде", "Повесть о новгородском белом клобуке", "Сказание о князьях Владимирских".

Теория "Москва - третий Рим" создавалась с целью обосновать историческое право московских великих князей на центральную власть на Руси и поднять международный престиж централизованного Русского государства. Центр мировой истории, в свое время переместившийся из Рима в Константинополь, ныне перешел в Москву. "Сказание о Вавилоне-граде" намечает три последовательных центра мировой истории: Вавилон - Константинополь - Москва. Из Вавилона на Русь пришла и шапка Мономаха. "И ныне та шапочка Мономаха царя, еже взята в Вавилоне, в Российском царстве в Московском государстве у царя государя и великого князя Михаила Федоровича всея России самодерж-

ца"³ , - читаем в одном из списков "Сказания". Однако и "Москва - третий Рим" и "Сказание о Вавилоне-граде" остались в конечном счете лишь теоретическими конструкциями и не нашли себе длительного применения в политике московского правительства. Обе эти теории ориентировали Россию на византийское наследство. Но претендовать на это для России на практике означало вступать в борьбу с Турцией. Захватив юго-восточный угол Западной Европы, Турция превратилась в угрозу для Италии и немецкой империи. Не один раз, начиная с периода правления Ивана III, эти государства и папский престол пытались столкнуть Россию с Турцией под предлогом создания общеевропейского антитурецкого фронта. Идейным обоснованием для Запада служили именно исторические права России на византийское наследство. Но вплоть до 70-х годов XVII в. Россия упорно избегала серьезных столкновений с Турцией и отклоняла домогательства Запада. В этих условиях названные концепции не имели шансов стать официальной исторической теорией.

Еще более суровой оказалась историческая действительность в отношении концепции "Повести о новгородском белом клобуке". На этот раз речь шла о причинах внутренних. Концепция "Повести" выступила противником исторической традиции Москвы. Москве "Повесть" противопоставляла Новгород как вселенский религиозный центр. Такая теория была идейным знаменем новгородского сепаратизма. Московский церковный собор 1667 г. вынес свой вердикт - "Повесть" была запрещена⁴ .

Иная судьба была у исторической концепции "Сказания о князьях Владимирских", в которой отразились новые тенденции внешней политики России, возникшие в связи с новой ситуацией на международной арене. В XV - XVI вв., когда Византия пала, с татарским игом было покончено, западное направление становится главным в международной политике России, а "Сказание о князьях Владимирских" - главным идейным оружием в историческом обосновании этой политики. Интерес к Западной Европе рождался из практической необходимости. Этот западный крен стал особенно очевиден в годы Грозного. Несмотря на то, что Русское государство территориально расширялось на Восток (Казань, Сибирь), его внешняя политика была направлена главным образом на Запад. Ливонская война Грозного была началом тяжелой и затяжной борьбы за выход к берегам Балтики. "Сказание" построено на западном сюжете. Его автор заставляет "обладателя вселенной" Августа делить мир между наследниками. Одним из таких мифических наследников оказывается столь же мифический брат Августа, некий Прус, который назначается повелителем в Пруссию⁵ . В соответствии с этим автор придает западный крен и летописной версии о призвании варягов. Гостомысл завещал новгородцам: "Да послете в Прусскую землю мудра мужа и призовите князя от тамо сущих родов римска царя Августа рода". Так новгородцы обрели Рюрика - потомка Пруса, "суща от рода римского царя Августа". Легенда о призвании варягов послужила посредствующим звеном между Россией и Римом. В этом западном варианте она начала второй этап своего существования в истории русской исторической мысли. Но "Сказание о князьях Владимирских" не хочет разрывать нити традиционных связей русской истории с историей Византии. Оно вспоминает давнишний мотив: византийский император Константин Мономах посылает киевскому князю Владимиру

³ М. О. Скрипиль. "Сказание о Вавилоне-граде". "Труды" Отдела древнерусской литературы. Т. IX. М. -Л. 1953, стр. 129.

⁴ См. Н. Н. Розов. Повесть о новгородском белом клобуке как памятник общерусской публицистики XV века. Там же, стр. 178 - 219.

⁵ См. текст, опубликованный Р. П. Дмитриевой в кн. "Сказание о князьях Владимирских". М. -Л. 1955, стр. 162.

Всеволодовичу царский венец и наперсный крест из "животворящего древа", а также "крабицу сердоликову, из нея же Август кесарь римский веселишеся". Таким образом, в "Сказании" объединились два мотива - западный и византийский, при этом мотив византийский оказывается тоже связанным с Августом. Превратив столицы как Западной, так и Восточной Римской империи в источник власти владимирских, а следовательно, и московских великих князей, русский автор проделал с античной традицией то же самое, что проделывали с ней на Западе. Там тоже использовались оба ее варианта.

Историческая концепция "Сказания" стала официальной политической теорией. Миф об Августе вошел в русскую дипломатическую практику того времени; в частности, мы его встречаем как обоснование прав России на Ливонские земли в переговорах 1563 г. о мире, встречаем его в переписке с Польшей, Швецией, в переговорах с послами и т. д. Грозный, как известно, любил подчеркивать, что род он свой ведет "от Августа кесаря". В грамотах царя Алексея Михайловича к иностранным государям и в наказах русским послам мы постоянно встречаемся с этой теорией. Стольнику П. И. Потемкину и дьяку С. Румянцеву, отбывавшим в Испанию и Францию (1667), вменялось в обязанность довести до сведения Филиппа IV и Людовика XIV, что на московском престоле сидели "прародители наши от рода Августа кесаря"⁶ . Встречаем мы этот мотив и в грамоте Алексея Михайловича, с которой в 1673 г. посол Менезиус ехал к папе просить о помощи Польше против напавшей на нее Турции⁷ . Книга, которая была составлена при Алексее Михайловиче как руководство для русских дипломатов, начиналась категорическим указанием: "Монархии Российского царства... великих государей и великих князей Российских корень изыде от провысочайшего и прекрасно цветущего и пресветлого Августа кесаря"⁸ . Западная традиция окончательно вытесняет византийскую из дипломатической практики.

XVII век был переломным в истории русской исторической мысли. В частности, совершенствуется методология исторического повествования. В произведениях XVII в. разум все более теснит бога; примитивное объяснение счастливого оборота событий милостью всевышнего, а несчастий - его воздаянием "по грехам нашим" уже не удовлетворяет исторического "списателя", он доискивается причин событий, объяснения исторических процессов. В последние годы жизни царя Алексея Михайловича на русский язык были переведены "Прологи" Трога Помпея - одна из уцелевших частей его "Истории Филиппа". Перевод получил заглавие "Краткое пяти монархий древних описание"⁹ . Неизвестный русский автор написал к переводу предисловие, в котором определил свое отношение к истории. В центре его рассуждений стоит уже не божий промысел, а человек, наделенный разумом, ему "свойственным от естества". Разум есть "первоначальное о вещах искусство", при помощи которого человек познает окружающий мир и историю. Познание истины - дело трудное, ибо "на упокоение разума" уходит много "трудов и иждивений", но разум всегда выходит победителем.

Приблизительно в то же время со своей исторической концепцией в России выступил Юрий Крижанич. Он был решительно против того толкования теории четырех монархий, которое существовало на Западе, когда последнюю в этой схеме - Римскую монархию в форме империи Карла Великого, а затем в форме Священной Римской империи германской нации - распространяли до современности. В таком виде теория

⁶ К. Массальский. Тайный наказ, данный при царе Алексее Михайловиче первому русскому посольству в Испанию. "Сын отечества", 1850, кн. IX, стр. 9.

⁷ "Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными". Т. IV. СПБ. 1856, стлб. 755.

⁸ "Древняя Российская Вивлиофика". Т. XVI. М. 1791, стр. 87.

⁹ Рукописный отдел библиотеки АН СССР, т. I, А-15.

четырех монархий не оставляла места для славянства; больше того, эта теория в руках правителей Священной Римской империи с ее политикой "Drang nach Osten" оборачивалась против славян и России. Поэтому Крижанич яро ополчается против распространения этой теории за пределы римской истории.

Цель Крижанича - мотивировать значение в мировой истории славянства и его оплота - России. Это определило его отношение и к историческим концепциям, господствовавшим в самой России. Он был настроен категорически против теории "Москва - третий Рим", так как это означало бы признание того, что римское государство играло большую роль "уже после окончания и разорения града Рима"; кроме того, само получение Владимиром Мономахом царских инсигний из Византии казалось Крижаничу оскорбительным для России. Но с наибольшей яростью Крижанич обрушивается на теорию о происхождении московских царей от Августа. Ответственность за ее распространение он возлагает на Грозного. Крижанич сравнивает этот факт с другими фактами подобного рода. Александру Македонскому приписывали происхождение от Зевса, а по линии матери - от Ахилла; эту версию он называет "крайней глупостью" и ложью "ядовитых ласкавцев". Происхождение самого Августа Вергилий связывал с Энеем. Крижанич считал зазорным для Грозного быть потомком Августа - язычника и человека столь сомнительного происхождения. Кроме того, Крижаничу, прошедшему иезуитскую школу и прекрасно знавшему древнюю историю, нетрудно было доказать, что Грозный никак не мог быть потомком Августа.

С мифом об Августе была связана версия о Гостомысле и призвании варягов. Крижанич был первым среди русских историков, кто Гостомысла и само призвание варягов считал легендой. Отвергает Крижанич и попытку связать Россию со всемирной историей при помощи мифа о даровании славянам их территории Александром Македонским. Этот миф был распространен в Новгородских летописях и нашел свое выражение в "Синопсисе". Авторы этой легенды не подумали о том, что Александр не имел никакого права распоряжаться землей, которая ему не принадлежала. Пора бы знать, писал Ю. Крижанич, что "мы, русские, никак не менее, чем древние афиняне, можем называть себя автохтонами, местными уроженцами"¹⁰ . Опровергая теории, возникшие в России, он создает свою собственную концепцию, основой которой была идея вывести Россию в первый ряд государств мира наряду с передовыми странами Западной Европы¹¹.

В петровское время создается новая обстановка для развития историографии. За первую четверть XVIII в. в России было издано книг больше, чем за два предыдущих века. Знакомство с Западной Европой было возведено в ранг государственной политики. Поэтому западноевропейская тема зазвучала в русской историографии гораздо сильнее, чем раньше. Характерной чертой русской историографии того времени было появление в ней новой аргументации для обоснования мировой роли России. Получает распространение своеобразная теория исторического круговорота, основанная на тезисе о том, что главная роль в культурном развитии человечества переходит от народа к народу, пока наконец не возвращается к тому народу, с которого развитие начиналось. В применении к России такую теорию развивал немецкий ученый философ Г. В. Лейбниц. Он считал, что при Петре пальма культурного первенства переходит в руки России, нового народа, выходящего на мировую арену и имеющего возможность использовать достижения двух кон-

¹⁰ Ю. Крижанич. Политика. (Подготовил к печати В. В. Зеленин; перевод и комментарии А. Л. Гольдберга.) Под ред. акад. М. Н. Тихомирова. М. 1965, стр. 625 - 626.

¹¹ См. М. Алпатов. Историческая концепция Юрия Крижанича. "Советское славяноведение", 1966, N 3, стр. 31 - 44.

тинентов, на которых она расположена, - Европы и Азии. Принятый на русскую службу в качестве своего рода консультанта Петра I, Лейбниц, по всему вероятию, сделал эту удобную для России теорию достоянием русского императора, который, видимо, был не прочь объявить ее государственной доктриной. По словам брауншвейгского представителя при русском дворе Вебера, Петр I излагал эту теорию перед боярами следующим образом: "Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда по превратности времени они были изгнаны, перешли в Италию, а потом распространились было и по всем австрийским землям, но невежеством наших предков были приостановлены и не проникли дальше Польши... Теперь очередь приходит до нас... Это передвижение наук я приравниваю к обращению крови в человеческом теле, и сдается мне, что со временем они оставят теперешнее свое местопребывание в Англии, Франции и Германии, продержатся несколько веков у нас и затем снова возвратятся в истинное отечество свое - в Грецию"¹² .

Но эта теория выступала в России не только в той форме, в какой ее проповедовал Лейбниц; была сделана попытка соединить теорию круговорота с теорией четырех монархий. Об этом свидетельствует произведение неизвестного русского автора того времени - "Монархий фисическое рассуждение"¹³ . Его не удовлетворяет традиционная теория четырех монархий. Принцип отбора этих монархий, "по числу самодержавно владычествующих", по мнению русского теоретика, является произвольным. Вместо него предлагается ввести естественный принцип - "как сама натура показует", то есть вести счет мировым монархиям по странам света. Поэтому он строит иной ряд - восточная, южная, западная и северная монархии. Всякое движение начинается с Востока, мировая история должна была начинаться с Восточной монархии и "коловратить от востока к иным мира частям". Вместо двух первых монархий старой схемы - Ассиро-Вавилонской и Персидской - автор конструирует одну Персидскую, или Восточную. Вслед за ней проделали свой круг Полуденная (южная), или Греко- Македонская, а затем Западная, или Римская, монархия. Вместо традиционных четырех монархий образовалось три. Это и было целью автора. Освободившееся место четвертой монархии он отводит монархии Северной, или Российской, которая должна занять это место "по чину от самой натуры".

Одновременно с развитием исторической теории шло накопление конкретных исторических знаний. А. -Л. Шлецер был недалек от истины, когда говорил, что если на Западе собирание исторических источников было по преимуществу, делом частной инициативы, то в России долгое время оно было делом государственным. В XVII в. этим занимался Посольский приказ. Был период, когда для собирания источников и написания истории России был создан специальный так называемый Записной приказ. Посольский приказ ведал и составлением книг по истории. В петровское время собирание исторических источников в России переживало подъем. Оно стало одним из важнейших государственных дел.

Большую роль в развитии русской истории сыграл В. Н. Татищев. Он соединил рационалистическую теорию с источниками русской истории и прежде всего с летописями. Такое соединение и составляет главный момент в превращении исторических знаний в историческую науку. До него соединение исторической теории с историческими источниками носило спорадический характер и касалось отдельных исторических проблем. "История Российская" В. Н. Татищева становится эталоном, по которому измерялись дальнейшие достижения науки. Татищев рассматривал вопрос о месте России в мировой истории, уже не путем внеш-

¹² В. О. Ключевский. Сочинения. Т. VIII. М. 1959, стр. 344. Цитируется в пересказе Ключевского.

¹³ Рукописный отдел библиотеки АН СССР, оп. 150.

него сопоставления народов и выяснения преемственности между ними (как было в русских исторических сочинениях более ранней поры), а на основании изучения закономерности внутреннего развития общества.

С 40-х годов XVIII в. начался спор вокруг пресловутого варяжского вопроса. Этот спор вокруг событий тысячелетней давности продолжался на протяжении целых столетий, потому что он не раз затрагивал жгучие вопросы современности. До 40-х годов XVIII в. варяжский вопрос, как мы видели, пережил два этапа своей истории - антивизантийский, когда у Киевской Руси главным партнером на международной арене была Византия, и прозападный, когда Рюрик стал служить связующим звеном между московскими царями и Августом. В обеих своих ипостасях варяжский вопрос выступал в виде легенды о мирном призвании варяжских князей и в обоих случаях играл патриотическую роль, служа делу укрепления единой и независимой Руси. В петровское время о нем забыли совершенно. Ни сам Петр, ни его современники не подозревали, что их победа над шведами (потомками тех самых варягов, которые когда-то считались "учредителями" Русского государства) явится исходным моментом для нового периода в судьбе варяжской легенды. Почему же варяжский вопрос стал дискуссионной проблемой международного масштаба, в то время как до тех пор такой проблемы не было ни в русской историографии, ни в Западной Европе? Причины появления варяжского вопроса коренились в той внутренней и международной ситуации, которая создалась в послепетровское время. Победа в труднейшей Северной войне и выдвижение России в ранг мировых держав создали в стране огромный национальный подъем. Остальная Европа встретила этот взлет огромной страны с явной враждебностью - Запад извлекал выгоды из разгрома Карла XII, но он вовсе не хотел увидеть перед собой могучую Россию. Шла острая дипломатическая и идейная война.

Вскоре плацдарм этой войны стал расширяться, борьба переместилась и в самую Россию. Сутолока дворцовых переворотов привела к установлению бироновщины. Русский национальный подъем столкнулся с немецким засильем, русский патриотизм стал государственным преступлением, караемым смертной казнью. Столкновение это породило вспышку национально-политической борьбы, переросшей в борьбу исторических идей. Ареной, где началось острое столкновение исторических идей, была Петербургская Академия наук. Недавно созданная и состоявшая в подавляющем большинстве из немецких ученых, нанятых по договору, академия была в России еще чужеродным телом и, за исключением некоторых академиков, представляла на деле идейный оплот бироновщины. После того, как с бироновщиной политической было покончено, бироновщина идеологическая еще долго держалась за прочными стенами академии. Большинство академической корпорации презирало Россию. Проводилась политика выживания русских из академии. Глава академической канцелярии Шумахер тужил, что он "великую прошибку в политике своей сделал, что допустил Ломоносова в профессоры". Его преемник Тауберт не считал нужным скрывать, что "разве-де нам десять Ломоносовых надобно? И один-де нам в тягость"¹⁴ .

Первым, кто перенес борьбу в историческую науку, был Г. З. Байер - немецкий историк и философ, заведовавший кафедрой древностей и восточных языков в Петербургской Академии наук. С точки зрения науки концепция Байера была несостоятельна. Байер не знал русских источников. В. О. Ключевский писал: "Как можно было ставить и решать вопрос русской истории, не зная, как он стоит в основном русском историческом памятнике, в начальной летописи. Но эта летопись тогда

¹⁴ П. П. Пекарский. История Академии наук в Петербурге. Т. II. СПБ. 1873, стр. VIII - XI.

была еще очень малоизвестна даже русским книжным людям. Ни Лаврентьевский, ни Ипатьевский списки ее еще не были найдены". Что касается Кенигсбергского списка, который был обнаружен при Петре I и с которым Байер был знаком в немецком переводе Г. Ф. Миллера в его "Sammlung russischer Geschichte", то в понимании этой летописи Байер блуждал в потемках, он "считал ее автором Феодосия Печерского, будто бы современника Владимира Мономаха. Он не знал, что даже в этом сравнительно позднем списке нет и помина о Гостомысле, которого он вводит в сказание о призвании князей, а Синопсис - не летописец". В. О. Ключевский высказал чрезвычайно меткую мысль, что решать варяжский вопрос надо было не с повторения строчек летописи о призвании варягов, а "с того, почему русские книжные люди 2 1/2 столетия спустя так представляли себе случившееся". Вместо этого Байер и Миллер придали вопросу совершенно иное звучание, их интересовала не историческая подлинность и не историография вопроса, а этническая сторона дела, для них важно было не что делалось, а кто делал. "Сказочно- грубым изображением призвания (начало статьи Байера) задели щекотливое национальное чувство и надолго лишили русскую историческую мысль способности с научным спокойствием отнестись к вопросу"¹⁵ . Но в том-то и дело, что эта этническая сторона вопроса как раз и составляла цель Байера. Летописный рассказ о призвании варяжских князей для него был всего лишь поводом, чтобы сделать вывод, что русские, ныне торжествующие над побежденными шведами, исторически были обязаны шведам основанием своего государства. В тогдашней обстановке это было прошведским выступлением против России, атакой на нее с исторического фланга, попыткой оправдать антирусский режим бироновщины. Современники не сомневались, что именно в этом была вся суть завязавшегося спора. А. -Л. Шлецер писал, что русские потому против скандинавского происхождения Рюрика, что они "тогда были в ссоре со шведами"¹⁶ . Концепцию Байера стал развивать Г. Ф. Миллер, против Миллера выступил М. В. Ломоносов. Туманные строчки из летописи, долгими столетиями служившие к славе России, стали исходным рубежом для атаки на ее прошлое.

Так родился варяжский вопрос. Он был поставлен не русскими книжниками, а представителями западноевропейской исторической мысли, и родился он как антирусское явление. Как проблема национально-политическая, он несет на себе до сих пор печать своего происхождения¹⁷ .

Деятельность Байера, Миллера и Шлецера заняла почти столетие. Ученые эти принадлежали к разным поколениям, выступали в разной обстановке, по-разному смотрели на Россию. Байер был враждебен России. Миллер начинал с того же, был непримиримым противником Ломоносова, но закончил свою деятельность екатерининским служакой, ратовавшим за интересы России. Шлецер был почитателем России, и

¹⁵ Архив В. О. Ключевского. Государственная библиотека имени В. И. Ленина, ф. 131, ед. хр. 11, листы нумерации не имеют. Автор выражает признательность Р. А. Киреевой за предоставленную возможность ознакомиться с материалами В. О. Ключевского.

¹⁶ "Нестор". Ч. I. СПБ. 1809, стр. 430.

¹⁷ В наши дни эта антирусская направленность сменилась направленностью антисоветской и используется как средство идеологического наступления реакционной части западной историографии на советскую историческую науку (И. П. Шаскольский. Норманнская теория в современной буржуазной науке. М. -Л. 1965; В. П. Шушарин. Современная буржуазная историография древней Руси. М. 1964, стр. 229 - 288). Но рядом с этой субъективной стороной дела существует и объективная, научная сторона; эти стороны не покрывают друг друга, и их следует различать. В решении этой проблемы современный исследователь может опереться не только на работы А. А. Шахматова и его предшественников, но и на выводы советских исследователей - Б. Д. Грекова, М. Н. Тихомирова, Б. А. Рыбакова, Д. С. Лихачева, Л. В. Черепнина, В. В. Мавродина, А. Н. Насонова, В. Т. Пашуто и др.

это было связано с его концепцией всемирной истории; сторонник сильного государства, Шлецер выделял роль в мировой истории римлян, германцев и россиян. Современник "блестящих" царствований Екатерины II и Александра I, он с большим пиететом говорил как о современной ему России, так и о ее истории. Своего "Нестора" он посвятил Александру I. Кроме того, Миллер и Шлецер гораздо лучше, чем Байер, были знакомы с русскими источниками. Все это заставляло их вносить в схему Байера свои коррективы и развивать ее дальше. Норманистская концепция Шлецера представляет собой весьма сложное явление. В ней присутствует ярко выраженная тенденциозная, антинаучная сторона. Однако нельзя перечеркивать все, что было создано немцами-академиками в истории русской исторической науки.

В противовес традиционной версии ранней русской историографии о мирном призвании варяжских князей академики-немцы развивали тезис о насильственном вторжении викингов в земли Восточной Европы. Такое решение вписывалось в общую картину норманнских военных вторжений в Приднепровье. Даже если исходить из того, что легенда о призвании возникла вокруг подлинного факта (приглашать стороннего князя - древнейший обычай новгородцев) и среди приглашаемых новгородцами князей были и варяги, то и этот факт ничего не меняет в общем характере военных вторжений викингов в земли восточных славян и их союзников. В данном случае у нас нет никаких оснований делать какие-либо исключения для Приднепровья.

Но каков был здесь территориальный диапазон военных вторжений викингов? В этом случае параллель с Европой дает отрицательный ответ. Давно стало привычным называть Нормандию, Англию и Королевство обеих Сицилии территориями, завоеванными северными пришельцами. Но стоит обратить внимание на то, что все эти территории невелики по размерам, а главное, их завоевание не было связано с походами викингов. Из территорий, захваченных викингами, можно назвать только Нормандию. Это было маленькое герцогство, притом очень важное для викингов как база, откуда они совершали свои вторжения по всему северному побережью Западной Европы. Что касается Англии, то ее захватить викингам оказалось явно не по силам. Завоевали Англию вовсе не они: в 1017 г. туда были брошены войска Канута Великого; это была армия Дании и Норвегии, с которой дружины викингов не идут ни в какое сравнение. После Канута Англия освободилась, но вскоре последовало Норманнское завоевание (1066 г.). Вильгельм Завоеватель уже успел превратиться во французского герцога, его армия состояла из рыцарей со всей Франции и даже из Италии и превосходила английскую армию и числом и вооружением. Викинги были непричастны и к завоеванию юга Италии и Сицилии. Наемные рыцарские отряды из той же Нормандии вмешались в феодальные распри на юге Италии и, используя покровительство германских императоров Конрада II и Генриха III, а также римских пап Николая II и Григория VII, начали захватывать итальянские территории.

В отличие от этих территорий, где все происходило "на пятачке", пространство, где жили восточнославянские племена, было огромно - оно раскинулось от Карпат до Владимиро- Суздальской земли, размерами превосходило Западную Европу. Мореходы-викинги могли успешно действовать тут по речным путям, как действовали они в Западной Европе, могли пересаживаться на коней и совершать рейды в глубь территории, как это делали они в Западной Европе, но далее шли просторы, для завоевания которых они явно не располагали силами. О вторжениях в Приднепровье армий каких-либо норманнских государств у нас нет данных. Говорить о колонизации, которая могла бы свидетельствовать хотя бы об "обжитости" этих пространств варягами,

у нас тоже нет оснований. На что же были способны викинги? Они могли обеспечить себе проход по пути "из варяг в греки", были в состоянии захватывать прилегающие к этому пути территории.

Словом, академики-немцы были правы, говоря о военном характере норманнских вторжений в Приднепровье. Но они ошибались, когда, переоценивая силы варягов, говорили о подчинении ими всей территории восточнославянских племен. В действительности речь могла идти о захвате варягами пути "из варяг в греки".

Байер, Миллер и Шлецер отстаивали тезис о создании варягами государства у восточных славян, которых они изображали некими северными троглодитами. "Основателем Российского государства был народ, отличный от словен"¹⁸ , - настаивал Шлецер, и это стало знаменем норманизма. Вопрос о государстве был главной проблемой в споре вокруг варягов, а его возникновение связано с неясностью летописных известий. В западноевропейской историографии не было норманнского вопроса в той форме, в какой западные ученые поставили его в России. На Западе деятельность норманнов протекала при полном свете истории, там норманны нигде не были создателями государства. В тумане древней писаной истории Руси далеко не все отчетливо можно разглядеть, и это дало возможность первым норманнистам в XVIII в. в своей прошведской концепции поставить вопрос о том, что из варяжского завоевания вышла русская государственность. Русь видела разные формы нашествия чужеземцев: набеги кочевников вроде половцев или печенегов, имевшие тяжелые последствия, которые, однако, сравнительно быстро забывались; Русь знала татарское завоевание, установившее тяжкое иго, которое существовало не одно столетие и для ликвидации которого потребовалась длительная борьба многочисленного народа. Вторжение варягов не принадлежит ни к тому, ни к другому типу нашествий. Приход норманнов, обосновавшихся на пути "из варяг в греки", имеет свои особенности, разобраться в которых до конца дореволюционная наука так и не сумела. Это относится прежде всего к такому капитальному вопросу, как вопрос о возникновении Русского государства¹⁹ .

Однако у нас есть основания разделить точку зрения Байера, Миллера и Шлецера на вопрос о судьбе варягов в Киевской Руси. Она была аналогична судьбе норманнов в Западной Европе, где ни одно их государство как государство норманнское не сохранилось. Англия осталась Англией; Нормандия составляет часть Франции, и населена она

¹⁸ А. -Л. Шлецер. Объяснительные примечания к историческим картам. Тетрадь вторая. СПБ, б/г, стр. 15.

¹⁹ В его решении советская историография противостоит обоим воюющим между собою направлениям - и норманнистам и антинорманнистам. Во-первых, и норманнисты и антинорманнисты рассматривали создание государства как начало истории народа и как момент, определивший всю его дальнейшую историю. В этом сказалось влияние как "государственника" Шлецера, так и русской государственной школы в лице С. М. Соловьева, К. Д. Кавелина, Б. Н. Чичерина. Игнорирование догосударственного периода стало традицией, а формирование государства изображалось как некий единовременный акт, с которого начиналась история народа. Во-вторых, и норманнисты и антинорманнисты представляли собой крайности в решении вопроса о Русском государстве. Если норманнисты считали, что норманны нашли в Приднепровье голых людей на голой земле и принесли этим людям государство, то антинорманнисты в конечном счете хотели вычеркнуть норманнов из истории Древней Руси. И то и другое решение односторонне, а потому неверно. У местных племен шел процесс, разложения рода, формирования классов и государства. Норманны не могли стереть этот процесс: они сами находились на низком уровне развития (формирование феодализма в Скандинавии - процесс более поздний, чем в Западной Европе). Низкий общественный уровень у норманнов отмечал даже Шлецер. Но варяги наложили на ход общественных процессов у приднепровских племен свою печать, повлияли на состав господствующего класса, усилили дружинное начало, ухудшили положение народных масс (Игорь погиб, пытаясь взять непомерную дань). Они оказали влияние на внешнюю политику; есть основание говорить, что походы на Константинополь были доваряжского происхождения, но с приходом варягов они усилились. Но это не дает никаких оснований считать, что варяги в своих ладьях привезли государство на берега Днепра.

французами; территория бывшего Королевства обеих Сицилии входит в Италию, и живут там итальянцы. И Россия осталась Россией. Шлецер писал, что славяне поглотили варягов: "Все сделается словенским... даже от самих варягов через 200 лет не осталось ни малейшего следа; даже скандинавские собственные имена уже после Игоря истребляются ...и заменяются словенскими... Словенский язык нимало не повреждается норманнским... Новое доказательство, что варяги, поселившиеся на новой земле, не слишком были многочисленны"²⁰ .

Академики-немцы довели до конца начатую Ю. Крижаничем критику легендарных теорий в русской историографии²¹ . Однако они (Байер, Миллер и Шлецер) старались утвердить за собой славу своего рода варягов русской историографии - основателей русской исторической науки. Но наука должна отказать им в этом. Основателем русской науки в области отечественной истории был В. Н. Татищев, основателем отечественной науки, изучающей западную историю, был М. В. Ломоносов. Русская наука рождалась вопреки первым норманнистам и в борьбе с ними.

Против норманнской теории выступил М. В. Ломоносов. Правда, он ошибался, говоря о мирном призвании варягов и считая их славянами. Но заслуга Ломоносова состоит в том, что он распознал антинаучную сторону норманизма и выступил против тезиса о привнесении варягами русской государственности извне. Сила ломоносовских опровержений заключалась в научной основе аргументов. Пытаясь обосновать роль варягов на славянской земле и доказать, что славяне находились на примитивной стадии общественного развития, Миллер опирался на данные северных писателей, главным образом на Саксона Грамматика и скандинавский фольклор. В ответ на это Ломоносов обрушил на Миллера все высказывания о славянах античных писателей - от Геродота (V в. до н. э.) до Прокопия Кессарийского (VI в. н. э.), а также данные средневековых хронистов и более поздних писателей, не говоря уже о русских летописях. На основании этих многочисленных источников Ломоносов создает свою концепцию всемирно- исторического процесса, в которой славяне занимают принадлежащее им место.

Картина, нарисованная М. В. Ломоносовым, свидетельствовала о многовековой и самобытной истории славян, которая исключала основополагающую роль пришлого элемента в лице пресловутых варягов²² . Главной задачей историка М. В. Ломоносов считал "смертными и преходящими трудами дать бессмертие множеству народа, а не только его героям". И это должна сделать именно история, ибо она, "повсюду распространяясь и обращаясь в руках человеческого рода, стихии строгость и грызение древности презирает"²³ .

Таково было развитие русской исторической мысли до середины XVIII в., от первых проблесков исторических знаний до первых шагов исторической науки. Одним из его главных итогов явилось создание концепций всемирно-исторического процесса. Русский народ к этому времени прошел трудный и сложный путь. Развитие русской исторической мысли было отражением этого пути.

²⁰ "Нестор". Ч. 2, стр. 171 - 172.

²¹ А. -Л. Шлецер. Изображение русской истории. СПБ, б/г, стр. 7 - 8.

²² В XIX в. варяжский вопрос занял значительное место в русской буржуазно- дворянской историографии; каждый историк должен был в той или иной форме определять свое отношение к этой проблеме, в спор были вовлечены крупные силы. И норманизм и антинорманизм были течениями монархическими. Это были две исторические концепции происхождения русского самодержавия, разными средствами они в одинаковой мере стремились исторически обосновать извечность и нерушимость царизма в России.

²³ М. В. Ломоносов. Сочинения. Т. 6, стр. 171.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - М. А. АЛПАТОВ:

Комментарии: