В условиях господства европоцентристского взгляда на историю многие философы и историки задавались вопросом, чем объясняется несходство русского общества, русского исторического процесса с общеевропейской моделью; специфика взаимоотношений власти и общества (населения) была одной из самых популярных тем. Равнодушие, с которым общество отнеслось к уничтожению государственных институтов в 1917 г., придало этой теме дополнительную остроту. По мнению П. Н. Милюкова, аморфность и социальная беззащитность общества, проявившаяся в 1917 г., явилась причиной утверждения навязанного русскому народу режима. Н. А. Бердяев, а позднее А. С. Ахиезер и ряд других исследователей видели в последовавших затем, уже отнюдь не аморфных общественных проявлениях взрыв архаического начала, которое прежде было загнано вглубь народного сознания "культурными операторами", основными из которых были государство, церковь, образованный класс.

От обобщающих концепций эта тема стала переходить на региональный уровень ее изучения, что естественно ввиду огромного размера территории России, специфики социокультурной динамики в различных ее районах, особенностей формирования в них населения.

Внешнее положение большинства стран таково, что народ мирится с сильной властью как защитницей от внешней агрессии и внутренних столкновений, добровольно отдавая взамен часть своей личной и экономической свободы. В России же у населения всегда была возможность "уйти" - от потенциальных внешних врагов, от внутренних проблем, от властей, требующих налогов и выполнения прочих повинностей, - на новые, необжитые территории. Задача центральной власти в России, по крайней мере до конца XVIII в., заключалась в "охоте" за налогоплательщиками; те уходили все дальше от центра, а власть шла за ними по пятам, подчиняя население общегосударственным институтам. В отдаленном Печорском уезде Архангельской губернии "неучтенные" поселения обнаруживались даже в конце XIX в., при проведении переписи 1897 года.

Трошина Татьяна Игоревна - кандидат исторических наук, доцент Поморского государственного университета. Архангельск.

Кроме общих причин, оказывавших влияние на свойственное русскому народу отношение к государственной власти (воспринимаемой как лишнее, но неустранимое звено в отношениях между народом и царем), на отдельных территориях специфика этих взаимоотношений складывалась под влиянием и сугубо местных обстоятельств. На Европейском Севере включенные (рано или поздно) в государственные связи отдельные сообщества нередко продолжали жить настолько изолированно, что у них сохранялось архаичное отношение к центральным властям, сочетавшее внешнюю покорность и внутренний протест.

Отношение к государственной власти и к ее носителям - чиновникам со стороны севернорусского населения так представлялось сторонним наблюдателям: "Жители губернии... охотно готовы повиноваться властям, крутых мер в отношении к ним никаких не нужно"¹. Ревизуя в 1840 г. местности, жители которых несколько лет находились в состоянии брожения и "неповиновения установленным властям", губернатор "лично удостоверился, что все приказы начальства они исполняют с должною точностью"², а зачинщики и смутьяны ими добровольно выданы.

В то же время современники отмечали, что "поморы, столь честные, верные и бескорыстные [на опасном промысле], делаются хитрыми и лукавыми в сношениях с властями. Там они считают свои обычаи необходимостью, здесь же видят в законе только препоны, которые надобно обойти"³; в Вельском уезде "народ умен, сметлив, но вследствие... ряда причин выработал в себе характер весьма скрытный: здешний крестьянин очень не сообщителен и говорит с посторонним сдерживая и затаивая свои чувства. Особенно резко проявляется эта скрытность в разговоре с чиновниками. Боязнь перед начальством неописуемая"⁴. У вологодских крестьян "страх перед начальством... доводит до сумасбродства. Мужики трясутся как осиновый лист"; при этом "за начальство на всякий случай принимают любого приезжего, одетого в господское платье"⁵.

Эти описания позволяют сделать вывод, что население умело "делать вид", что боится начальства, считая, что таким образом "убережет" себя от его происков. Имеется немало свидетельств чиновников о том, как при их появлении население нарочито разбегается по домам, прячется за углами, и т.д. К этому добавлялось стремление "тишком" вредить ("враждебное отношение крестьян... проявляется чаще всего в поджогах домов, хлеба, сена, умышленной порче изгородей, в искалечении скота, собак и т.д., но случаи личных оскорблений... крайне редки"⁶). Иногда возникали и открытые протесты, как правило, "скопом", на основе "круговой поруки" - в расчете на то, что всех наказывать не станут. Подобные проявления протеста известны по всей России, случались они и на Севере. Малочисленность населения приводила к тому, что "сговаривались" нередко целой волостью. При этом крестьяне если, например, рубили без разрешения лес, то демонстративно вывозили его в количествах, превышающих их действительные потребности. То же происходило при умышленных поджогах лесов; дело в том, что наиболее легким способом освоения земли на местных неплодородных почвах был подсечно-огневой. Власти стали бороться с этой варварской формой землепользования с XVIII в., оберегая корабельный лес. Крестьяне воспринимали запрет на свободное распоряжение лесами как "несправедливый", и всячески сопротивлялись, отказываясь брать на себя коллективную ответственность за сохранность лесов, а иногда "миром" устраивали поджоги. Подобные захватные действия предпринимались и в отношении других объектов "казенной собственности". Например, когда крестьяне разграбили хлебный магазин, и при этом "все запасы вытаскали", то провести следствие по этому делу оказа-

лось невозможно: "виновных в этом заглушье не скоро сыщешь: ни за что один другого не выдадут, живут "всем миром""⁷. Впрочем, если власти проявляли упорство в стремлении наказать виновных, таковых находили и выдавали. В этом проявлялось стремление спасти все общество, отделываясь немногими жертвами: первоначально на роль зачинщиков выставлялись "выборные" лица; позднее их стали заменять менее ценимыми в "обществе" членами. Обычные для эпохи "военного коммунизма" "бабьи бунты" получали такой характер из-за стремления крестьян, в случае если власти не пойдут на уступки, сохранить важную для хозяйства мужскую силу; в северных селениях были случаи, когда для расправы в качестве зачинщиков выставляли беременных женщин, полагая, что их-то власти уж точно пощадят.

События 1906 - 1907, 1919 - 1921 гг. (когда власть либо проявляла бессилие, либо становилась особо непримиримой при защите своих интересов) дают особенно много примеров коллективных протестов.

В период гражданской войны покорность северного населения отмечали представители обеих противоборствующих сторон ("несмотря на суровые тягости, налагаемые на население, оно безропотно выполняет наряды властей"⁸). Отмечался также и "страх перед властями": случалось, от резкого окрика самая возбужденная толпа расходилась по домам. При этом наблюдался пассивный протест ("власть ваша, а будем делать по-своему"). Судя по впечатлениям участников "белого движения" на русском Севере, широкие слои местного населения "отличались большим вниманием к локальным нуждам, чем к положению страны в целом"; не учитывая этого, архангельское антибольшевистское правительство лишило тем самым себя социальной базы⁹. Нелегко было обеспечить здесь "социальную базу" и "рабоче-крестьянской власти": по воспоминаниям одного из организаторов трудгужповинности, "крестьяне только делали вид, что поехали, а когда отряд уходил из деревни - возвращались домой"¹⁰.

Такие упорные, хотя и пассивные формы сопротивления характерны для всех устойчивых, и при этом зависимых, слоев общества - в первую очередь крестьянства: "Нерадение при выполнении работ, симуляция, фальшивое - для виду - согласие, притворное понимание, уклонение, подворовывание, незаконные промыслы, браконьерство" - это все "оружие слабых", а "сдерживание проявления гнева и агрессии низших слоев и групп есть неотъемлемая часть социализации их членов. В ответ эти группы и слои всегда широко практиковали политику лицемерия и притворства с тем, чтобы завуалировать свое реальное сопротивление"¹¹. Что касается российского феномена, то для объяснения особенностей отношения русского народа к властям принято обращаться к специфике приспособления его к природным и социальным обстоятельствам. Маркиз де Кюстин в 1839 г. отмечал "контраст слепой политической покорности закрепощенного народа и энергической, непрерывной борьбы того же самого народа с тиранией враждебного жизни климата"¹². В. О. Ключевский начал традицию изучения природно-климатической обусловленности российского менталитета: как мог русский человек противостоять жестокой мачехе-природе и покорно терпел все неудачи своего труда, так воспринимал он и другую "стихию" - начальников, чью деятельность рассматривал только как стремление "навредить".

На Севере в наибольшей мере сформировалось население, которое вынуждено было приспосабливаться к особым природно-климатическим условиям, оказавшим влияние на бытовую культуру, хозяйственную деятельность, социальные связи, здесь дольше сохранялись архаические традиции, русская культурная традиция воспроизводилась¹³. Выживанию в неблаприятной природной среде способствовала традиционная культура севернорусского насе-

ления. Одним из внешних проявлений этого социального опыта было противостояние новшествам, в том числе любым начинаниям властей, даже проводимым, казалось бы, в интересах населения. Чиновник отмечал в середине XIX в., что русские северные жители "во многом составляют свой особенный мир, имея мало сношения со внутренней Россией. Они живут своим бытом, имеют свои понятия и держатся их упорно и твердо"¹⁴.

Ранний приход русского населения на Европейский Север был связан, во-первых, с распространением экстенсивного земледелия (так происходило заселение южной части региона), во-вторых, с промысловой деятельностью. В обоих случаях более или менее постоянного населения здесь сложиться не могло; по-видимому, только усилия властей, стремившихся в фискальных целях закрепить людей на определенных местах, вызвали появление постоянных поселений. Этот процесс, начавшийся в центральной России со второй половины XVII в., затронул Европейский Север в петровскую эпоху, когда потребовалось организовать защиту края от неприятеля и обеспечить казенную промышленность рабочей силой. Потеряв возможность передвижения в поисках более выгодных источников дохода, население вынужденно принялось совершенствовать земледельческий труд, а те группы северян, которые занимались промысловой деятельностью, стали переходить к сельскому хозяйству - по крайней мере в виде вспомогательного занятия. Изменение занятий не только способствовало складыванию постоянного населения и правильному обеспечению его продовольствием, но также и облегчало воспитание законопослушных налогоплательщиков, отличающихся трудолюбием и способностью подчиняться. Вскоре к воспитанию этих качеств были подключены и государственные институты - церковь, позднее школьное образование.

В значительной степени местное население состояло их старообрядцев - носителей традиционной аграрной культуры, которые пришли в эти отдаленные места, спасаясь от преследования властей. Исследователи отмечали положительную роль раскола, проявившуюся "в распространении русскости на окраины" страны¹⁵. Противостояние старообрядцев с властью первоначально имело непримиримый характер; затем, однако, победила проповедь смирения, были приняты все условия "сильных мира сего" во имя возможности свободного вероисповедания. Впоследствии старообрядцы из "неистовых ревнителей старой веры", готовых к коллективному самоубийству, только бы не подчиняться законам "царя-Антихриста", превратились в покорную массу, молча принимающую и исполняющую все распоряжения власти. Они олицетворяли качества, распространившиеся на весь русский народ, такие, как покорность готовность претерпеть любые действия со стороны власти, хотя бы и воспринимаемые при этом заранее как неправильные.

Изолированность населенных пунктов, удаленность их от средоточия власти сформировали у населения независимость, которая, однако, не была собственно независимостью, а только отражала пренебрежительное отношение людей к распоряжениям властей. В действительности же существовало жесткое подчинение авторитету традиции, а отчасти и авторитету силы. О внутреннем течении жизни населения в удаленных северных селениях мало что известно, некоторые внешние наблюдения стали появляться во второй половине XIX в. и принадлежали по большей части славянофильски настроенной интеллигенции, склонной идеализировать любое проявление народной жизни, особенно если оно было связано с "свободолюбием".

Население, и прежде всего наиболее традиционная его часть - крестьянство, не видело во власти никакого смысла и просто мирилось с ней. "Идеальное" общество представлялось без власти. В суждениях сельских обществ,

принимавших в начале 1918 г. решение о поддержании советской власти, на первое место выходило то, что в новых учреждениях не предполагалось участие чиновников, которые персонифицировали государственные повинности. В этом отношении показательно постановление, принятое населением малолюдной и бедной деревушки в отдаленном Пинежском уезде: "Вся власть должна быть советам и вся опора на советы, и тогда мы сможем избавиться от всех тяжестей и налогов"¹⁶.

В целом севернорусское население отличалось законопослушанием, хотя оно соединялось со скрытым протестом, проявлявшимся в неисполнении распоряжений. В XIX в. одним из самых распространенных преступлений среди крестьян было "укрывательство беглых и сопротивление властям, преимущественно в деле розыска беглых и раскольников"¹⁷. Старообрядцы, оседло живущие, занимающиеся хозяйством, выполняющие все повинности и уплачивающие подати, не были опасны властям, но "бродяги", переходящие из селения в селение, из дома в дом и распространяющие опасные для существующего порядка идеи, подвергались преследованию, и тогда, выступая на их защиту, население шло иногда на конфликт с властью. Укрывать беглых (преступников, дезертиров), скорее всего, побуждал недостаток рабочих рук. Сообщалось, например, что олонецкие крестьяне тех беглых, которые были ленивы и отличались дурным характером ("дебоширных и вредных"), сдавали властям, а работящих и покладистых укрывали¹⁸.

Крестьяне вскоре поняли, что к властям можно обращаться за вспомоществованием. Какой бы ни была просьба, она основывалась на двух поводах: либо притеснение со стороны недобрых богатеев и хищных чиновников, либо бедственное положение: если ввергнуть крестьянина в нищету, то он не сможет уплачивать налоги. Например, ижемские крестьяне после семилетнего неурожая решили обратиться за помощью к властям, что им сделать было сложно, поскольку за несколько лет до этого волость отказывалась выполнять дорожную повинность. Однако крестьяне так хитро составили свое прошение, что у властей создалось впечатление, будто "неповиновение произошло от одних богатых крестьян, а бедные и посредственные были вовлечены единственно по принуждению богатых", при поддержке волостных выбранных лиц, которые с богатыми водят "дружбу и хлебосольство"¹⁹.

Вступая в отношения с государством, население весьма отдаленных от политических центров мест находило возможность изложить свои нужды на понятном - и приятном властям - языке. Наиболее массовые прошения и наказы относятся к 1760-м годам (в Уложенную комиссию Екатерины II) и к 1918 - 1920 гг., когда население почувствовало, что власть заинтересована искать точки соприкосновения и готова общаться со своим народом не только "на языке силы". И в тот и в другой период, защищая свои интересы, население объясняло их государственными потребностями (в имперский период) или задачами построения справедливого общества (во время "социалистической" революции). В жалобе В. И. Ленину на действия продотряда, угрожавшего "за несбор разнести всю волость", крестьяне предупреждали, что в случае изъятия хлеба "нельзя будет ручаться за спокойствие волости. Все равно умирать, что от пуль, что от голода. Неужели вы допустите до этого, неужели ваша правда и ваши обещания защищать бедняков будет попраны вашими агентами?"²⁰ В составленных для предъявления властям документах широко используются такие понятия, как "буржуазия", "контрреволюция", причем в них вкладывался довольно неожиданный, но всегда отрицательный смысл. Если переписка велась с "белыми" правительствами, то использовались другие термины или вкладывался иной смысл (например, в понятие "контрреволюция").

В гражданскую войну население "сообразило", как совмещать общегосударственные интересы с локальными: например, сохранить часть мужчин призывного возраста, "записав" их в партизанские отряды или ополчение. Известно, что поддерживавшие советскую власть села не возражали против создания "красной гвардии" (отрядов самообороны), но противились мобилизациям в Красную армию, предполагая отправлять своих мужчин в партизанские отряды, откуда те могли потихоньку приходить домой для обычных занятий. В отдаленных уездах, которые в условиях гражданской войны переходили из рук в руки, появился даже специфический способ несения военной повинности, когда мужчины (их называли "валетами") вступали - добровольно или по мобилизации - то в одну, то в другую армию, лишь бы не покидать родных мест. Это объясняется отчасти стремлением защитить своих близких от возможной опасности; но такая военная служба рассматривалось и как способ заработка и особенно получения продовольственного пайка в условиях прекращения подвоза хлебных грузов - это был своеобразный аналог "отхожих" промыслов.

Противостояние красных и белых для основной массы северного населения оказалось чуждым, поскольку культурная и социальная дифференциация не была здесь слишком явной, а имущественная воспринималась как естественный результат трудовой деятельности. В отдаленных селениях в случае каких-либо проблем крестьяне могли надеяться только на зажиточных соседей, а в промысловых районах один или несколько "богатеев", владевших транспортными средствами и орудиями производства и дававших односельчанам работу, воспринимались как благодетели. "Мироедами" же в полуземледельческих районах Севера именовались "горлопаны" - люмпенизированные члены общины, срывавшие своим негодным поведением сельские сходы или "протягивавшие" не соответствующие интересам населения решения. По свидетельству чиновника по крестьянским делам, "мироеды имеют на сходе влияние, но... к ним относятся не богачи, а люди, стоящие по своему положению ниже всех, и пьяницы. Чтобы попасть в число руководителей на сходе, надо уметь кричать и спорить или уметь уколоть чем-либо своих противников, заставив их молчать"²¹. В конце XIX в. эти "мироеды" уходили за "легкими деньгами" в города; голод революционных лет заставил их вернуться в свои селения. Именно из них набирались члены комбедов, поскольку по формальным признакам (небольшие земельные наделы, отсутствие скота, слабое хозяйство) они как раз и подходили под категорию "бедняков", в то время когда самый бедный крестьянин в условиях обычного, полунатурального хозяйства должен был держать по крайней мере лошадь и одну-две коровы.

Как большие враги, чем местные богатеи и эксплуататоры, воспринимались чиновники. Понятно стремление народа обманывать власть, "уйти" от общения с ней, если возникает подозрение в ее корыстных намерениях. Однако значительную часть имперского периода российской истории государство постепенно смягчало давление на местное население, дополняя патернализм в форме "отцовской строгости" "родительской любовью". Центральная власть понимала, что низкая материальная обеспеченность немногочисленного чиновничества (связанного между собой дружескими и родственными связями и ощущавшего "вседозволенность" в огромном крае, где "до царя далеко" и жаловаться обиженному некуда) вела к распространению взяточничества и прочих злоупотреблений. Даже в губернском городе "чиновники всегда более или менее пользовались незаконными подарками от жителей, от чего и имели содержание"²². В отдаленных уездах чиновники занимались размежеванием и переоброчкой земель, разбором имуществен-

ных споров в одиночку. По словам крестьян, нередко происходило "утеснение" населения со стороны таких чиновников, чинивших "для своей корысти" несправедливости²³.

Введение самоуправления не решало проблему примирения населения с государственными интересами, поскольку жители удаленных селений были связаны тесными узами взаимопомощи и представители власти, назначенные из их числа или избранные самим населением, тоже воспринимали власть "внешнюю" враждебно, как и их односельчане. Совмещению самоуправления с решением государственных задач служил порядок "круговой поруки". Например, в целом зажиточным государственным крестьянам было выгоднее платить денежные подати вместо натуральных повинностей; большинство населения пользовалось предоставленным отдаленной и малозаселенной Архангельской губернии правом денежного взноса вместо отдачи в рекруты своих сыновей. Однако в связи с падением местных промыслов население обеднело и стали расти недоимки. Власти то прощали долги, входя в бедственное положение населения, то "выбивали" их с применением жестких мер, но крестьяне поддерживали своих односельчан-неплательщиков, которые жаловались, что "выбивание" недоимок ведет к их полному разорению. Когда же правительство возложило ответственность за уплату податей на принудительно введенную здесь в 1820-е - 1830-е годы общину, отношение к недобросовестным соседям изменилось.

С 1830-х годов был усилен контроль за чиновниками, при этом предполагалось сведения об их деятельности получать от населения. По стране разъезжали ревизоры, которые должны были беспристрастно, опрашивая само население, выяснять, соблюдаются ли распоряжения правительства, нет ли злоупотреблений со стороны чиновников. Ревизоры руководствовались специальной "инструкцией" для выявления "злоупотреблений, лихоимства или других противу закона проступков... чиновников", для чего следовало "показания отбирать от крестьян", "в отдаленных селениях показания брать на месте, не отвлекая селян от домашних занятий"; "смотреть, нет ли жителям каких-то от властей притеснений, жестокостей и тому подобного", употребляя "все законом дозволенные средства к обнаружению злоупотреблений и виновных в том"²⁴.

Впоследствии в отчетах чиновников стала встречаться критика по адресу наиболее деятельной части населения ("мироедов" и "кулаков") и предложения о способах достижения некой социальной справедливости или во всяком случае не допустить обнищания налогоплательщиков. Усилия центральных властей, пытавшихся приблизить чиновников к народу, к его интересам, не увенчались успехом. Но народ уже перестал видеть в любом чиновнике зло, с которым невозможно справиться. Дознания, которые проводили в 1830-е годы ревизоры (хотя некоторые историки отмечали их "небрежное, чисто формальное отношение"²⁵), дали крестьянам представление об их законных, то есть признаваемых властями правах. И все же крестьяне предпочитали до поры до времени с чиновниками не спорить. По свидетельству инспектора, он "жалобщиков среди поморов встречал редко, а о чиновниках и духовенстве русский крестьянин почти никогда не говорит", но проживавшие на северо-востоке Вологодской губернии зыряне спуску чиновникам не давали, и один из них жаловался, что "эти черти в малицах... законы знают не хуже адвокатов, сейчас жалобу губернатору настрочат"²⁶.

Во взаимоотношениях центральной власти с органами самоуправления сотрудничество осложнялось тем, что полуизолированное существование северных поселений формировало внутри них своеобразные взаимоотношения, основанные на взаимопомощи и перераспределении. "Избираемые ста-

росты... чтобы не навлечь от своего же собрата неприятности, стараются отклоняться от точного исполнения распоряжений"²⁷ государственной власти; староста стремится "не нажить недовольства каких-либо лиц, держится мнения большинства и старается подладиться" к населению. Отмечалось также "абсолютное равнодушие порядочных людей к общественным делам", которое "объясняется также нежеланием нажить себе врагов"²⁸.

Большинство мужчин занималось отхожими промыслами, либо уходило на заработки, поэтому выборные должности для них были крайне обременительны; от них стремились избавиться любыми способами. (Отсюда удивлявшие современников примеры, когда обязанности десятника или другого "выборного должностного лица" за отсутствующего мужа выполняла женщина.) Этим объясняется и терпимое отношение к "горлопанам", на которых можно было переложить общественные обязанности. Когда в 1917 г. из губернских и уездных центров на крестьян обрушилось множество требований посылать различных "депутатов" и "делегатов", общества с легким сердцем выбирали для этих целей самых нехозяйственных мужиков - из фронтовиков и вернувшихся в деревни рабочих. Не сразу крестьяне поняли, что им они вручили право решать не только вопрос о центральной власти, но и проводить местную политику.

Ни усилия царской администрации, ни более решительные действия революционных властей не могли нарушить устоявшееся на местах положение вещей, когда "свой" богач-эксплуататор был ближе любого "доброго начальника". Феномен, получивший название "моральная экономика", проявлялся у северных крестьян в форме взаимоподдержки, когда местные торговцы, подвергаясь "экспроприациям" со стороны односельчан, предпочитали скорее уступить, чем обратиться за защитой к властям. В отдаленных, изолированных поселениях крестьяне считали себя вправе "взять" необходимое - но не свыше того! - у зажиточных соседей; и эта традиция существовала даже в относительно благополучные времена.

Со времен Петра I населению буквально навязывали всевозможные нововведения. Власти исходили из убеждения, что "крестьяне не понимают собственной пользы", "местных способов и потребностей", поэтому проявляемая государством "заботливость должна неослабно действовать во всех случаях внутреннего и внешнего быта крестьянина, не оставляя его на произвол в делах всего сельского распорядка, в котором нередко желает он простора для дурных наклонностей"²⁹. Трезвомыслящие чиновники видели, что лишение населения права на инициативу, хотя бы и сопряженную со значительными для него потерями, опасно для общественного развития. В ответ на предложение использовать властный нажим для поднятия Печорского края губернатор высказывал в 1842 г. мнение, что искусственные меры будут безрезультатными³⁰. И действительно, итоги большинства применяемых усилий вызывали разочарование. Архангельский губернатор сетовал в 1875 г. на "маловнимательное отношение крестьянского сословия как к своим интересам, так и вообще к законности выполнения лежащих на них повинностей; незнание или неправильное понимание своих прав"³¹. По мнению чиновника, описывавшего в середине XIX в. результаты цивилизующей государственной политики в Вологодской губернии, местные обыватели "до сих пор еще... равнодушны ко всем жизненным удобствам и чужды всякого желания улучшить свой быт", и он возмущался только "усилиями, которые предпринимает правительство, чтобы вывести его [вологодского поселянина] из дремотного состояния и развить его деятельность. Несмотря на всю покорность свою местным властям, крестьянин в душе своей не имеет к ним доверенность; все нововведения... он приписывает своекорыстию начальства. Образ-

цом благоустройства и благосостояния кажется ему то время, когда каждый мог селиться где хотел, рубить без спросу всякое дерево, пуская пал на несколько сот верст, чтобы очистить себе место для посева"³².

Упорство, с которым северяне держались за свое право жить по старинке, не могли переломить никакие наказания. Да, собственно, чем можно было напугать жителя этого отдаленного края? Тяжелый, неблагодарный земледельческий труд с частыми неурожаями и голодовками и, тем более, опасный, всегда на грани между жизнью и смертью, морской промысел - все это не могло создать у этих людей страха потерять что-то, на чем могла бы быть построена система наказаний. Пожалуй, государство было более заинтересовано в сохранении здесь населения и в его благополучии, чем сами жители. Это и создало в конце концов особую форму наказаний за проступки. Например, крестьян, замеченных в расколе, рекомендовалось в монастырь на покаяние не посылать, ибо это связано "с крайним для них отягощением, поскольку они должны быть отлучены от промыслов своих с невозвратным для них убытком"³³. Полицейские чиновники на Мурманских промыслах жаловались, что у них нет возможности обуздать хулиганствующих поморов: те знают, что денежного штрафа с них не взять, а наказывать тюремным заключением их не будут, так как иначе пострадает артель, которая без своего работника не сможет выйти на промысел³⁴.

От внимания чиновников не ускользали те последствия, к которым приводило правительственное поощрение уравнительности. Введение уравнительного общинного землепользования в начале XIX в. привело к понижению хозяйственности населения, которой до этого отличались северяне. Многочисленные льготы, предоставляемые поморам и колонистам Крайнего Севера, не вели к заметным положительным результатам, а напротив, порождали иждивенчество и все более и более погружали в гнетущую бедность северян, у которых в 1839 г. финский путешественник отмечал "беспокойный дух, подвижность... сметливость и страшно расчетливый ум", благодаря чему "в целом мире нет народа, который умел бы пользоваться так, как русские жители Архангельской губернии, всеми возможными обстоятельствами и даже случайностями, обращая каждую безделицу в свою пользу"³⁵.

Даже такое благое дело, как навязанные правительством населению продовольственные "магазины", откуда нуждающиеся получали хлебные и семенные ссуды, - при тех усилиях, каких требовал от хлебопашцев урожай в условиях рискованного земледелия, - порождало стремление прожить за чужой (читай - государственный) счет. Крестьяне Яренского уезда Вологодской губернии в конце XVIII в. "обнадеялись" на обещанную государством помощь "и, свой хлеб до остатка распродав, прибегают с требованиями из чужих магазинов. Выяснилось, что некоторые крестьяне, которые просили хлеб, известны в городе и уезде своим избыточным состоянием и нередко возами вывозили на рынок для продажи хлеб... Кто просит хлеб - иные просто распутные и ленивые и, получив его, половину тут же пропивают в кабаках и продают"³⁶.

Известны примеры усилий центральной власти по экономическому и культурному подъему северного крестьянства. Петр I, побывав на Севере, усмотрел сходство природных условий с североевропейскими и решил учредить разведение здесь молочного скота, а также лошадей и овец. На протяжении XVIII - первой половины XIX в. сюда неоднократно завозили племенной молочный скот, породистых лошадей и овец. Их раздавали местным купцам и крестьянам, проводили выставки, выдавали награды. Крестьяне были заинтересованы держать много животных, поскольку местное земледелие было возможно лишь при использовании большого количества навоза в

качестве удобрения. Однако стимула к улучшению породы у них не было. По свидетельству уездного чиновника, все усилия правительства по развитию скотоводства разбивалось о равнодушие крестьян³⁷.

Казалось бы, в результате цивилизующей деятельности государства на севере появились коровы, лошади, овцы улучшенной породы. Однако только холмогорские коровы и мезенские лошади показали хороший результат приложенных усилий. Эти породы высоко ценились в других районах страны, но это подталкивало крестьян вывозить их на продажу, а на месте оставались только худшие образцы, и в результате породы ухудшались.

Правительство поощряло развитие некоторых видов промышленности, потерявших свое когда-то важное значение. Соляные варницы, дававшие скудный, но устойчивый доход населению северных посадов, были освобождены от уплаты пошлины за дрова. Делались попытки применить новые способы солеварения. Однако из-за отсутствия местной инициативы промысел угасал.

Петр I жесткими мерами искоренял местную традицию использовать тесаный лес для строительных работ; при его преемниках делались попытки раздавать крестьянам пилы, чтобы научить их более экономно относиться к лесным богатствам; но тщетно. Власти не хотели понять, что в условиях влажного северного климата пиленые доски быстро приходят в негодность, а население защищало свои права, ссылаясь на то, что для собственных нужд использует только "плохой", не нужный казне лес. Это противостояние и взаимное непонимание "аукнулось" тем, что в революционный период крестьяне самоутверждались как "хозяева земли" именно вырубая леса, не считаясь ни с государственными, ни, как оказалось, даже и собственными интересами.

Власть делала попытки поморов, страдавших от упадка промыслов и стремительно пролетаризировавшихся, "превратить в землепашцев, привлекая подарками, ссудами семян и хлеба на продовольствие", однако "когда от неурожаев хлеба образовались значительные долги... стали продавать за недоимки мореходные суда, рыболовные сети, скот, имущество и даже дома"³⁸. В результате даже обеспеченные поморы от такой "благотворительной политики" стали переходить в разряд неимущих.

Интеллигенция, радевшая о развитии края, объясняла падение поморских промыслов и обеднение когда-то зажиточного населения засильем архаичных форм эксплуатации и устаревшими приемами и орудиями промысла; предполагалось, что дешевый кредит позволит поморам изменить жизнь к лучшему. В 1878 г. архангельский губернатор отмечал, что принятые меры ожидаемых результатов не принесли: "закабаленное местным кулачеством, не способное к самодеятельности в смысле искания новых путей в области промыслов", поморское население, несмотря на инициативу, идущую свыше, "не может отказаться от своих привычек, предпочитая артельным началам традиционный промысел с "хозяевами" и работниками"; а рядовые промышленники-поморы, которые "целое десятилетие жаловались, что им нет помощи для обзаведения хорошим судном, как у норвежцев, что они охотно обзавелись бы моторами, если бы правительство помогло им, - как только желание их приблизилось к реальному осуществлению, спасовали, испугались перспективы самостоятельности и артельной солидарности и один по одному начали отказываться от помощи, указывая на обременительные условия предоставляемых ссуд и нежелание иметь дело с банком, не вникающим в нужды промышленника"³⁹.

В 1868 г. в Архангельской, Вологодской и Пермской губерниях допускалось освобождение населения от лесного налога "по крайней бедности". В

начале XX в. население обширной и малолюдной Архангельской губернии исполняло в денежном эквиваленте в три раза больше различных повинностей, чем жители других северных губерний. В связи с этим правительство стремилось не только не вводить дополнительных налогов с жителей Архангельской губернии (поэтому здесь не вводилось земство, что требовало бы увеличить сбороы), но и давало населению различные льготы. Было отменено взимание с архангельских крестьян сбора на содержание сельских училищ; введено обязательное страхование судов - для "предотвращения периодического разорения прибрежного населения от претерпеваемых ими на море бедствий". Крестьяне имели право на льготное пользование лесами; поморам была разрешена беспошлинная торговля с северной Норвегией.

В отношении других "народных нужд" иллюзия о возможности изменить что-либо усилиями властей с начала XX в. также исчезала. Население все чаще "взывало о помощи" по любому поводу. Устроенная на средства губернской казны в ответ на "мольбы" крестьян дорога, соединившая отдаленный уездный центр Мезень с Архангельском, "не только не ремонтировалась, но и заброшена и забыта совершенно" через несколько лет (в 1915 г.)⁴⁰. Уездный исправник, видя оскудение значительной части населения, писал в 1900 г., что "правительству принимать какие-либо меры слишком трудно, да и неизвестно, привели ли бы они к желанной цели"⁴¹.

Природно-климатические условия северных губерний повлияли на организацию здесь социальной жизни. Несмотря на усилия власти, стремившейся вовлечь население в совместную деятельность, обсуждение насущных вопросов, оно упорно "уходило" от прямого разговора, стремясь сохранить привычный быт. Подъем многих забытых занятий, а также восстановление традиционных бытовых форм в 1920-е годы во многом объяснялись тем, что власти на какое-то время "забыли" о населении, которое вынуждено было вновь, как и до начала политики "патернализма", заботиться о самовыживании.

Примечания

1. ЦИММЕРМАН. Архангельская губерния. В кн.: Военно-статистический обзор Российской империи. Ч. 1. СПб. 1853, с. 140.

2. Государственный архив Архангельской области (ГААО), ф. 1, оп. 4, т. 2, д. 189, л. 8об.

3. Цит. по: ЗАРИНСКИЙ М. Кемский уезд в 1852 году. В кн.: Архангельский сб. Ч. 1, кн. 2. Архангельск. 1865.

4. ШУСТИКОВ А. Тавреньга Вельского уезда. Этнографический очерк. - Живая старина, 1895, вып. 2, с. 178.

5. ШУСТИКОВ А. А. Троичина Кадниковского уезда. Бытовой очерк. В кн.: Вожега. Краеведческий альманах. Вологда. 1995, с. 128 - 129.

6. ИВАНИЦКИЙ Н. А. Материалы по этнографии Вологодской губернии. В кн.: Сб. сведений для изучения быта крестьянского населения России. Вып. 2. М. 1890, с. 8.

7. ШУСТИКОВ А. Ук. соч., с. 178.

8. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 67, оп. 1, д. 25, л. 13 - 16. Доклад о положении Архангельской губернии. Декабрь 1918 года.

9. НОВИКОВА Л. Г. Гражданская война в России в современной западной историографии. - Отечественная история, 2005, N 6, с. 145.

10. Вологодский областной архив новейшей политической истории (ВОАНПИ), ф. 1323, оп. 3, д. 8, л. 6 - 10. Воспоминания Н. Н. Аннинского, 1962 год.

11. СКОТТ Дж. Оружие слабых: обыденные формы сопротивления крестьян. В кн.: Крестьяноведение. М. 1996, с. 28, 49.

12. Записки о России французского путешественника маркиза де Кюстина, изложенные и прокомментированные В. Нечаевым. М. 1990, с. 79.

13. Культура русских поморов: опыт системного исследования. М. 2005, с. 305.

14. ЦИММЕРМАН. Ук. соч., с. 140.

15. НИЛЬСКИЙ И. Ф. Чем объяснить долговечие раскола? СПб. 1867, с. 16 - 17.

16. ГААО, ф. 301, оп. 1, д. 17, л. 84, 85.

17. КОЗЛОВ Н. Материалы для географии и статистики России. Архангельская губерния. СПб. 1865.

18. КОЛЕСНИКОВ. Материалы для изучения народных юридических обычаев. - Олонецкие губернские ведомости, 1877, N 6, с. 55.

19. ГААО, ф. 4, оп. 13, т. 2, д. 20, л. 196 - 199. Прошение крестьян Ижемской волости Мезенского уезда о разорении их волостными начальниками и богатыми крестьянами. 1839 год.

20. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 393, оп. 10, д. 69, л. 11. Телеграмма Ленину.

21. Сельская поземельная община в Архангельской губернии по описаниям, представленным в Статистический комитет. Вып. 3. Архангельск. 1886, с. 88 - 103.

22. ГААО, ф. 1, оп. 4, т. 2, д. 188, л. 5об. - 10об. Отчет о состоянии губернии за 1842 год.

23. КАМКИН А. В. Дополнение к крестьянским наказам в Уложенную комиссию. В кн.: Историография и источниковедение северного крестьянства СССР. Вып. 3. Вологда. 1980.

24. ГАРФ, ф. 109, оп. 14 (1830 г.), д. 192, л. 6 - 8.

25. ДРУЖИНИН Н. М. Государственные крестьяне и реформа П. Д. Киселева. Т. 2. М. -Л. 1946, с. 103.

26. ЛОМБЕРГ М. Из воспоминаний о службе в Архангельской губернии. - Изв. Архангельского общества изучения русского Севера (АОИРС), 1911, N 13, с. 29, 809.

27. Материалы для разработки вопросов, касающихся Севера России. Вып. 1. СПб. 1891, с. 30.

28. Сельская поземельная община, с. 88 - 103.

29. История уделов за столетие их существования. 1797 - 1897. Т. 2. СПб. 1901, с. 182 - 183.

30. МАРТЫНОВ С. В. Печорский край. СПб. 1905, с. 4.

31. ГААО, ф. 1200, оп. 1, д. 1-А, л. 210.

32. Вологодская губерния. В кн.: Военно-статистический обзор. Т. 2. Ч. 3. СПб. 1850, с. 249, 260.

33. Государственный архив Вологодской области (ГАВО), ф. 434, оп. 1, д. 4714, л. 7 - 8.

34. Материалы для разработки вопросов, с. 30.

35. КАСТРЕН М. А. Соч. Т. 1. Тюмень. 1999, с. 130 - 131.

36. ГАВО, ф. 18, оп. 1, д. 113, л. 38 - 41. Донесение яренского исправника. 1803 год.

37. ГААО, ф. 1, оп. 9, д. 579, л. 36. Сведения о состоянии Пинежского уезда за 1900 год.

38. КОЗМИН К. Былое. Из жизни Архангельского Севера. - Изв. АОИРС, 1913, N 24, с. 1053.

39. МУХИН А. А. Рыбацко-мореходные школы на Мурмане. - Там же, 1913, N 22, с. 977.

40. ГААО, ф. 97, оп. 1, д. 10, л. 33.

41. Там же, ф. 1, оп. 9, д. 579, л. 7об.

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Found source (search robot):

Publication author(s) - Т. И. Трошина:

Comments: