Общее направление X конгресса исторических наук в значительной степени определили четыре "ориентировочных доклада": А. Момильяно по древней истории, Ф. Веркотерена по истории средних веков, Г. Риттера по новой истории и П. Ренувена по современной истории.

П. Ренувен отметил, что "основное расхождение" между современными историографическими течениями определяется противоположностью между "материалистическим" и идеалистическим ("spirituelle") пониманием истории: "Одно основано на убеждении, что объяснение политической эволюции следует искать в экономических и социальных условиях, другое озабочено тем, чтобы не дать себя увлечь "второстепенными фактами материальной жизни", и стремится наблюдать прежде всего "проявления человеческого мышления". А. Момильяно также полагает, что один из наиболее важных конфликтов в современной исторической науке - "это конфликт между историографией, в которой индивидуум поглощается обществом, и историографией, которая подчеркивает утверждение индивидуума в обществе и вне общества, в одиночестве своего бытия или же в контакте с богом". "Если концепция истории как истории цивилизации, - уточняет Момильяно, - побуждает к интерпретации событий в социальных терминах, то против этого выступают те, кто не забывает о том, что человеческая личность является в конечном счете индивидуальностью". В различных формах и с различной акцентировкой этот тезис неоднократно выдвигался при рассмотрении как общеметодологических, так и конкретных исторических вопросов. Так, докладчики по теме "Народные религиозные движения и ереси в средние века", и прежде всего Морген, упорно защищали свою идеалистическую интерпретацию и отказывались признавать социально-экономическую базу еретических движений.

Конфликт, указанный Ренувеном и Момильяно, действительно существует. Тем не менее нам представляется, что сформулированный в таких положениях конфликт теперь уже исчерпал себя. Нам кажется, что подлинное расхождение в вопросе о том, "как писать историю", переместилось теперь на более передовые позиции; конфликт по прежнему существует, он даже стал более тонким и острым.

При рассмотрении работ Римского конгресса мы можем достаточно ясно выделить не два, а три основных течения в современной историографии. Это, во-первых, течение, продолжающее классическую идеалистическую традицию, которое выдвигает на первый план сознательную деятельность человека как выражение духа и, следовательно, политическую историю; во-вторых, течение, получившее развитие преимущественно во Франции, выступающее под девизом "социальной" истории и сравнительного изучения цивилизации; оно представляет собой значительно более широкое и сложное явление, чем так называемая - школа "Анналов", являющаяся его самым передовым и характерным отрядом; и, наконец, течение исторического материализма в его современной форме марксизма-ленинизма, на котором строится советская историография и историография стран народной демократии, но которое находит широкий отклик и в других странах. Новым в Римском конгрессе явилось участке в его работах наиболее крупных представителей этого третьего течения - историков Советского Союза и стран народной демократии (к сожалению, несколько запоздалое и поэтому не совсем полноценное). Это участие было не только политическим событием, не только способствовало укреплению "духа Женевы", но и расширило и обогатило содержание научной работы конгресса.

Ренувен не без горечи констатировал, что во Франции политическая история идет к

Статья известного прогрессивного итальянского историка Г. Манакорда была напечатана в журнале "Rinascita" N9 за сентябрь 1955 года. Мы воспроизводим ее с некоторыми сокращениями. (Ред.).

упадку. Его собственный доклад явился типичным отражением этого упадка. Представленный им обзор всемирной исторической продукции в области новой и новейшей истории за последнее десятилетие был разделен на ряд отделов: экономической истории, социальной истории, истории народонаселения, истории идей, истории религий и, наконец, политической истории. При этом докладчик справедливо указал на поразительно широкое развитие именно двух первых отраслей исторической науки.

По мнению Ренувена, все эти частичные исследования сливаются в "сравнительное исследование истории цивилизаций". Согласно тезисам Ренувена, экономические условия, "социальная структура", "демографическая эволюция", движение мысли и религиозное чувство составляют "глубинные силы", или, как он говорит, "факторы" политической истории. Даже исследование политической истории в узком смысле часто ведется с помощью методики, применяемой в области экономической и социальной истории, - таково статистическое исследование общественного мнения, печати, "избирательной социологии", состава руководящего класса и т. д. Не подвергая сомнению пользу, которую могут принести подобные исследования, мы задаем вопрос: откуда проистекает и куда приведет подобная ликвидация истории политических событий ("histoire nevenementielle"), как, следуя Симиану, ее называют историки школы "Анналов"?

Нарисованная Ренувеном картина может создать впечатление, что из круга историографических интересов отныне исключено изучение политической истории, понимаемой как история сознательной деятельности не только правительств и государственных деятелей, но и партий, организованных групп, отдельных личностей. За исключением чрезвычайно беглого упоминания о советских исследованиях по вопросам истории революций мы не находим в докладе Ренувена ни слова об истории революций 1848, 1871, 1905 и 1917 гг., о борьбе колониальных народов, о китайской революции и т. д.² . Опубликованные за последнее десятилетие работы по упоминаемым здесь темам могли бы составить весьма богатую библиотеку. Зачем же этими работами пренебрегать? Или, может быть, история революций XIX и XX вв. не играет никакой роли, не вносит никакого вклада в сравнительное изучение цивилизации?

Рассматривая историю международных отношений и, в частности, вопрос о соотношении между "глубинными силами" и политико-дипломатической деятельностью, Ренувен подверг справедливой критике традиционную дипломатическую историю; которая "ограничивает свой горизонт изучением поступков и намерений государственных деятелей". Этот вопрос нашел отражение и в дискуссии по докладу Марио Тоскано, посвященному проблемам дипломатической истории второй мировой войны. Однако рамки чисто политической и дипломатической истории уже можно считать преодоленными, по крайней мере в принципе. В настоящее время ни один серьезный историк не станет отрицать связи, существующей между экономической, социальной, культурной и политической историей.

Сторонники "социальной истории" в конечном счете отбрасывают государство, как и любой иной сознательный и организованный исторический фактор (в смысле "созидателя", силы, которая активно создает историю). Любопытно, что по этому пункту возражают ученые, стоящие на противоположных позициях. Отмечая, что политическая жизнь представляет собой лишь часть культуры, определяющейся в конце концов экономическими, социальными и духовными силами общества, живущего в государстве, Г. Риттер подчеркивает, что, в свою оче-

² Для Октябрьской революции (если не считать доклада А. Л. Сидорова и сообщения И. И. Минца и Г. Н. Голикова) на Римском конгрессе нашлось небольшое место лишь в докладе Д. Демарко, Ж. Буржена, Ж. Метрона, посвященном социальным движениям в XIX веке. Можно ли относить лишь к "социальной" истории революцию, в результате которой политическая власть перешла из рук одного класса к другому и впервые в истерии власть взял класс, никогда ранее не державший ее прочно в руках? Я полагаю, что ни один историк не будет отрицать того, что Октябрьская революция была также политической революцией и что в ее успехе большое значение имела сознательная деятельность партии и ее вождя; Метрон в заключение дискуссии о "социальных движениях" выдвинул детерминистское толкование, согласно которому Октябрьская революция, по существу, была вызвана "разрывом самого слабого звена в цепи империализма" в значительно большей мере, чем сознательной классовой деятельностью, но ему легко можно было бы возразить, что основной созидатель этой революции именно и "изобрел" эту формулу, то есть, иначе говоря, у него было совершенно ясное представление о существовании такого слабого звена и о возможности разорвать его, что он и сделал, хорошо сознавая, что именно он делает.

редь, государство оказывает воздействие на жизнь общества как носитель или же как разрушитель национальных цивилизаций и в любом случае накладывает на историческую жизнь более сильный отпечаток, чем любая иная сила³ . С другой стороны, советский историк А. Л. Сидоров, выражая один из основных тезисов исторического материализма, пишет, что историк-марксист внимательно рассматривает обратное воздействие политических и идеологических процессов на породившие их материальные условия жизни, потому что политические идеи и учреждения представляют сами по себе большую активную силу, способную ускорить или замедлить ход истории.

Следует отметить, что до сих пор имеется немало людей, простодушно смешивающих исторический материализм с социально-экономической историей, то есть смешивающих метод с одной из областей конкретной истории, которая нередко разрабатывается и при помощи противоположных методов. Несомненное преобладание экономической и социальной тематики на конгрессе не может быть просто записано в актив исторического материализма, ибо в значительной части работ по экономической и социальной истории проводится точка зрения "социального" или социологического направления Ее сторонники не исключают рассмотрения классов; более того, классовый состав населения представляет объект их внимательного статистического изучения⁴, но они не занимаются рассмотрением классовой борьбы, и прежде всего борьбы политической. Такой подход ведет к ограничению изучения истории областью "глубинных сил" и к игнорированию их диалектической связи с сознательными и субъективными силами. Чего здесь не хватает, так это диалектической концепции истории. Характерно, что "социальное", или социологическое, направление получило наибольшее развитие в странах, наименее глубоко затронутых гегельянской и марксистской философией. В силу этого приобретает особый интерес критика Риттером школы "Анналов". Она ведется с позиций классического идеализма и концепции истории как "области созидательной стихийной силы человека", как области свободы, противопоставлявшейся царству природы, где господствует необходимость. Согласно мнению Риттера, человек "как дух" создает историю, творит культуру и притом не столько посредством мысли и фантазии, сколько "посредством воли и планомерного труда". Главным действующим лицом подлинной истории является государство - наиболее эффективный орган этой воли. Г. Риттер выдвигает на первый план характер истории как ряда происшедших событий ("Geschichte hat immer zuerst mit Geschehen zu tun") и выступает против подмены динамического изложения истории статистическим анализом. "Классической формой политической истории, - пишет он, - всегда останется повествование, а не анализ".

Критика Риттера исходит исключительно из требований политической истории, "истории фактов". Риттер недооценивает необходимость анализа и не признает возможность существования историографии, учитывающей и такой относительно статический элемент, как производительные силы и производственные отношения, и динамический элемент. Обращение Риттера к политической истории как истории единичного, не повторяющегося (einmalig), связано с утверждением, что в истории нельзя постигнуть общие истины, что история всегда нова, неповторима, непредугадываема, что только историк придает историческому хаосу форму и делает историю доступной для понимания. Риттер отрицает, что история может трактоваться как "чистая наука", и отвергает "претензии" на открытие объективных исторических законов, аналогичных законам, управляющим органической природой.

В противоположность этому советские историки утверждают научный характер истории. Как отмечается в тезисах А. Л. Сидорова, историк-марксист имеет дело прежде всего с объективными законами развития общества, не зависящими от воли и желания человека. Сидоров подчеркивает, что изучение истории не исчерпывается исследованием этих законов; историк не может пренебрегать выяснением всех разнообразных аспектов общественной жизни. Но в противоположность тому, что имеет место в эклектической историографии, принимающей социально-экономическое "толкование" в качестве одной из возможных многочисленных рабочих гипотез, Сидоров выступает за то, что Ренувен именует иерархией исторических факторов. Исходным пунктом изучения исторических явлений должно служить изучение социально-экономиче-

³ См. "Relazioni". Т. VI, 1955, стр. 308.

⁴ См., в частности, доклад Э. Лабрусса "Новые пути для изучения истории буржуазии Запада в XVIII - XIX вв.".

ских формаций, каждая из которых характеризуется господствующей системой производства материальных благ.

Подавляет ли эта концепция роль человеческой деятельности, индивидуальной и коллективной? Может ли быть против исторического материализма вновь выдвинуто обвинение в детерминизме? А. Л. Сидоров отвечает на это старое обвинение. Законы развития общества, говорит он, существенно отличаются от законов природы, потому что они проявляются через посредство деятельности людей, классов, народных масс, являющихся подлинными творцами истории. Переход из одной исторической эпохи в другую происходит через посредство деятельности этих человеческих сил и обычно в революционных формах. Дилемма между деятельностью "глубинных сил" и созидательной волей человека разрешается путем диалектического соотношения свободы и необходимости. Она разрешается не эклектическим компромиссом, а всеобъемлющим пониманием, которое включает как единичное, в защиту чего выступает Риттер, так и целые цивилизации и общества, за которые ратуют историки школы "Анналов".

Итак, если мы не заблуждаемся, самым глубоким противоречием в современной историографии является не противоречие между теми, кто делает акцент на материальных факторах, и теми, кто подчеркивает факторы духовные; не между теми, кто занимается больше социальной историей, и теми, кто занимается индивидуальной историей. Вероятнее, что более важным расхождением является противоречие между теми, кто вопрос об этом соотношении решает в духе эклектизма, и теми, кто, напротив, разрешает его в форме единой диалектической концепции.

Возможно, что в докладе, предназначенном для прочтения учеными всех тенденций, А. Л. Сидорову нужно было более настойчиво провести материалистическую точку зрения о важной роли вмешательства сознательной воли человека в историю. А. Л. Сидоров предпослал своему докладу ссылки на работы, которые, к сожалению, не всегда знакомы ученым так называемого западного мира. Он, видимо, стремился при контакте с западноевропейскими историками дать синтетическое изложение наиболее характерных положений материалистической концепции истории, положений, наименее приемлемых для данной аудитории. Возможно, это явилось одним из препятствий для проведения углубленного обмена мнений на конгрессе. Между тем такой обмен помог бы поискам единой концепции исторического процесса, к которой проявляется ныне большой интерес.

Возможна ли такая концепция? Для ученого-идеалиста, например, Риттера, не может существовать иного единства, помимо того, какое придается историческому материалу самим историком в результате его упорного труда и даже художественного дарования. Для историков школы "Анналов" единство дается "синтезом", обширными работами, в которые сливаются специализированные исследования и которые охватывают весь обширный социальный комплекс (в этом отношении характерны работы Блока "Феодальное общество" и Броделя "Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II"). Историки марксистско-ленинского направления утверждают возможность познания закономерностей исторического процесса, прокладывающих себе путь через бесконечное многообразие исторических явлений, и, следовательно, возможность синтетического построения истории на строго научных критериях.

Из этих предпосылок вытекают и споры о периодизации истории. Соображения, выдвигавшиеся на конгрессе по этому поводу, были чрезвычайно разнообразны. Они варьировались от эмпирической позиции, согласно которой разделение исторического процесса на периоды рассматривается исключительно как потребность, связанная с изложением темы или с соображениями дидактического порядка (Ренувен, Веркотерен), до утверждений, что периодизация необходима и имеет всегда интерпретирующее значение (Риттер и в особенности Кантимори). В противоположность этому советские историки утверждают, что основная периодизация заложена in re ("в самой природе вещей") и, следовательно, носит не только интерпретирующий, но и объективный характер. Периодизация всеобщей истории основывается на смене социально-экономических формаций (первобытное общество, рабовладельческое общество, феодализм, капитализм, социализм). Перед нами единое представление об истории, извлеченное из самой истории и в значительной мере удовлетворяющее многим, наиболее живым нынешним историографическим требованиям. Такая периодизация не противоречит традиционной периодизации, но придает ей смысл, делает ее более

убедительной. Наиболее спорным моментом является переход к новой истории, который, по мнению советских ученых, следует искать в буржуазных революциях XVII - XVIII веков. Но и здесь многие западные ученые приходят к периодизации, по существу совпадающей с этой⁵ .

*

За первую половину нынешнего столетия область исторического исследования неизмеримо расширилась. Она имеет тенденцию расширяться и дальше. Теперь, когда преодолена узкая концепция чисто политической истории, большое развитие получила экономическая история со всеми ее отраслями, а также социальная история (включая сюда историю нравов, историю повседневной жизни и т. д.). В то же время параллельно развивалась история идей, и притом нисколько не уменьшился, а, напротив, еще более возрос интерес к истории религии. Такое расширение области историографии, выражающее стремление ко все более полному охвату многообразной жизни общества, наглядно проявилось на Римском конгрессе историков. С другой стороны, такая широта области исследования и применение все более тонких частных методов грозят превратить историков в узких знатоков определенных областей истории. В этом случае тенденция ко всеобщей истории может привести к своей собственной противоположности. История может расщепиться на многочисленные специализации, мало связанные между собой, если она не будет основываться на последовательном методе и не будет объединена единым представлением о всемирно-историческом процессе. Мы не станем утверждать, что уже сейчас угрожает такая перспектива. Напротив, Римский конгресс показал, что историки живо ощущают потребность понять единство исторического процесса. Широкие ориентировочные доклады, впервые прочитанные на конгрессе, свидетельствуют об этом.

В постоянном обмене опытом заключается закон плодотворности исторических исследований. Научное сотрудничество между историками различных стран, к счастью, не подчинено тому, что Ренувен называет "ссорой доктрин". Стремление ко всеобъемлющей, или интегральной, истории, разумеется, не может привести к соглашению относительно общей концепции исторического процесса, но само это стремление является стимулом для сбора и изучения опыта каждого и приобщения его к общей сокровищнице науки. С другой стороны, "тотальная" история не обязательно должна являться "синтезом". Как справедливо отметил Веркотерен, она может получить воплощение и в монографии, где все исторические явления служат осмысливанию одного какого-нибудь, хотя бы и ограниченного, тезиса.

Вопрос о том, при помощи какого метода история в целом может способствовать пониманию каждой ее части, является объектом великой "ссоры доктрин". Мы отвели в своей статье этому вопросу больше места, чем он получил на Римском конгрессе. Отвлекаясь от больших различий в научных взглядах участников конгресса, следует отметить стремление ученых разных направлений и разных стран найти историческую истину и понимание в этих целях необходимости более тесного сотрудничества между собой. Это сотрудничество, помимо конгрессов, находит выражение в работе различных постоянных комитетов, возглавляемых Международным комитетом исторических наук (Комитет исторической библиографии, Комитет истории славянских народов, Комитет истории социальных движений, Комитет истории церкви и т. д.). Эти комитеты способствуют развертыванию той коллективной работы, которая становится, повидимому, все более необходимой в связи с растущей сложностью исследовательской деятельности. Правда, и по этому поводу существуют противоречивые мнения: Риттер считает коллективную работу в области истории иллюзией, а Веркотерен, со своей стороны, сожалеет о наличии беспорядка и недостаточной коллективности в исследовательской работе. Советские, польские, румынские и венгерские ученые представили свидетельства успехов, достигнутых в этих странах в результате коллективной работы. Историки этих стран не ограничиваются коллективными методами при сборе материала. Они организуют систематические дискуссии по важнейшим историческим проблемам и ведут их совместную разработку. Понятно, что коллективная работа на таком более высоком уровне возможна только там, где группы ученых обладают достаточной идеологической однородностью. Однако коллективная работа ведется учеными не только в странах социалистического лагеря; достаточно напомнить о большом числе коллективных работ, опубликованных во Франции. В различных формах

⁵ См. доклад Кантимори на конгрессе "Периодизация эпохи Возрождения в истории Италии и других европейских стран".

и на различном уровне коллективная работа существует во всех странах. Сам Международный конгресс историков является одной из форм коллективной работы. Атмосфера, в которой проходил Римский конгресс, была как нельзя более благоприятна для развития научной мысли. Избрание в качестве президента Международного комитета исторических наук такого ученого, как Федерико Шабо, является залогом плодотворного развития научного сотрудничества между историками всех стран.

Publisher:

Permanent link for scientific papers (for citations):

Found source (search robot):

Publication author(s) - Гастоне МАНАКОРДА:

Comments: