Собака прошла длительный процесс доместикации. В сознании людей она стала положительной фигурой: ею клялись, ей слагали похвалу, для обращения с ней составляли правила, ее оценивали как средство доставки жертвенного дара адресату. Этимологи к чувашскому слову йытă (собака) обычно приводят ряд тюркских соответствий. Однако, возможно, этимология слова йытă восходит к санскритскому idā, ибо так называется пища, которой кормят собак и современные зороастрийцы Ирана после смерти родственника. Собака является одним из важнейших знаковых персонажей в традиционных представлениях чувашей. Считается, что она непосредственно связана с верховным божеством Турă. На семантическом уровне у нее много общего с волком и человеком. Собака может быть использована в качестве жертвенного дара. Согласно традиционным представлениям, она служит заменителем духов предков и входит в связь с иным миром.

Ключевые слова: этнография, религия, чуваши, собака, семантика.

Введение

Собака йытă (анчăк, акар, няха) - один из сложных персонажей в религии [Georgi, 1775, S. 854; Берёзкин, 2005] - прошла длительный процесс доместикации и стала первым прирученным животным. В сознании она стала положительной фигурой: ею клялись, ей слагали похвалу, составляли правила обращения с нею. Она же, как считалось, доставляла жертвенные дары до адресата.

Этимологи обычно приводят чувашскому слову йытă ряд тюркских соответствий. Однако, возможно, этимология слова восходит к санскритскому idā, ибо так называется пища, которой кормят собак зороастрийцы Ирана после смерти близкого человека [Литвинский, 1984, с. 166]. Другое слово акар переводится как "гончая, охотничья собака" и соответствует тюрк. эгер, игер и др. с тем же значением, в венг. agar (из др.-чуваш. языка), осет. егер, черк. hager, польск. oger, серб. огор [Андреев, 1974, с. 16]. Третье слово, означающее у чувашей собаку, - няха имеет этимологических родственников в монгольском (nokaj), калмыцком (похд), тунгусском эвенкийском эвенском языках [Starostin, Dybo, Mudrak, 2003, p. 1029, 1030]. Однако несомненный научный интерес представляет семантическая связь между санскритским словом çva/çvan в значении "собака, пес" и чувашским çăва - "кладбище". Сюда же, видимо, относятся санскритские çāva "трупный (запах)", çáva "труп, останки", çávya "похоронный обряд", çva-bhra "яма; пещера; преисподняя, ад" [Кочергина, 1978, с. 643 - 661]. Нетрудно заметить, что слова "собака" и "кладбище (преисподняя)" в санскритском и чувашском языках прочно связаны на семантическом и этимологическом уровнях. В целом они создают имевшее место в прошлом единое представление о сложном и емком понятии "собака = кладбище".

Волк - собака - человек

Источники отражают традиционные представления о тесной связи собаки с верховным божеством Турă. В первую очередь это легенда о том, почему хлеба одноколосные. Согласно текстам, изначально хлеба по всей длине стебля имели колосья. Но одна женщина

стр. 124
стала роптать, что многочисленные колосья мешают жать - из-за них жнецы часто режут руки. Тут явился Турă и начал срывать со стебля колосья, спросил: "Достаточно ли оставить на верхушке столько колосьев?". Женщина молчала, а Турă продолжал срывать колосья. Наконец, на стебле остался всего один колос. А женщина продолжала молчать. Тогда находившаяся рядом собака жалобно завыла, и Турă оставил этот последний колос ради бедной собаки. Поэтому говорят, что один колос на злаковых растениях оставлен ради собаки. И теперь дома по вечерам спрашивают друг у друга: "Дали ли сегодня собаке поесть?". Если собака голодная, она может пожаловаться божеству Турă [Рекеев, 1898, с. 8]. Имеются и другие варианты этой легенды, однако все они сходятся к одному инварианту. Подобный текст есть у марийцев [Калиев, 2003, с. 37].

Другая чувашская легенда, подтверждающая связь "собака - Турă", о том, как Турă творил людей. Говорят, Турă лепил людей из глины. Пока ходил за душой для человека, оставил сторожить собаку. Тут подошел антипод Турă злой дух Шуйттан и кинул собаке кость. А сам стал обезображивать человека. Вернулся Турă, увидел все и сказал: "Пусть люди тебе кушать дадут только кости" [Ашмарин, 1936, с. 297]. В аналогичной марийской легенде вместо Турă выступает Юмо, а вместо Шуйттана - Киремет [Вишневский, 1856, с. 282]. Отклики связи "верховное божество - собака" есть у сету, коми-пермяков, а также в грузинской мифологии. Так, сету первую лепешку из нови скармливают собаке [Хату, 1983, с. 14, 17]. В аналогичном обряде чуваши первинки отделяют божеству Турă. А у грузин при верховном божестве Гмерти находятся его верные псы, которых он посылает на помощь или в наказание к людям [Сургуладзе, 1987].

Следующий аспект - близость образов собаки и волка. Вообще чуваши называют волка собакой божества Пихампар. При встрече с волком следует сказать: "Пихампар, останови свою собаку!". Согласно легендам, при основании деревень чуваши сначала зарывали в землю собаку или волка. Собаку, участвующую в собачьей "свадьбе", называют кěрт йытти, слово кěрт несомненно восходит к тюркскому кърт/курт "свора собак". "Оно также может быть этимологизировано как индоевропейское: слав. хорт (борзая, от хрт - скорый), литовск. kurtas (охотничья собака, от kurti - бежать, скакать)" [Еремеев, 1990, с. 130]. В целом у некоторых народов собака как мифологический персонаж эволюционировала от волка.

Ряд материалов говорит о приравнивании собаки по статусу к человеку. Так, имена людей и фамильные прозвища, совпадающие с кличками собак, - Улай, Хураç, Хураçка - свидетельствуют не только о желании запутать злых духов и избежать несчастий, но и о признании высокого статуса собаки. Этот мотив улавливается и в обычае бросать первый выпавший зуб ребенка вместе с мякишем хлеба собаке: малышу желали иметь такие же крепкие зубы, как у собаки. Считалось, что колдун, будучи человеком, отправляется на порчу в облике собаки, кошки или свиньи, точнее, оставляет свое тело дома, а сам входит в тело собаки. Таким образом, колдуны используют собак в качестве медиумов. Пристанет во сне собака - значит, сегодня пристанет кто-либо. Мур/Мор, некогда бывший человеком и действующий по велению Турă, приходит во двор в виде собаки. Чтобы избежать падежа скота, Мура следует угощать. Убивать его нельзя: все домашние животные тут же умрут. Аналогичное место занимала собака в жизни зороастрийца: она - второе по святости существо после человека. "Ей посвящен полностью Тринадцатый фрагард Видевдата. Смерть собаки... приравнивается к смерти человека и требует выполнения аналогичных обрядов" [Avesta..., 1994, с. 240]. Собак почитают и народы Севера. Например, селькупы умершую старую собаку хоронят в могиле, как человека [Головнёв, 1995, с. 252].

В 1984 г. в д. Калмаюры Ульяновской обл. побывала экспедиция НИИ при Кабинете Министров Чувашской Республики, в числе которой были В. Г. Родионов, Г. А. Николаев и В. П. Иванов. Каждый из них записал от разных информаторов один и тот же факт. В 1984 г. в условиях сильной засухи пожилые женщины поймали и зарезали собаку. Отрезанную голову они отнесли к озеру и, привязав веревкой к забитому в землю колу, бросили в воду. Обряд сопровождался обращением к верховному божеству Турă с просьбой оросить поля. Действительно, через два дня пошел проливной дождь, и женщинам пришлось вытащить голову собаки из воды [Николаев, 1984, л. 103; Родионов, 1984, л. 62; Иванов, 1984, л. 45]. Этот факт - пример принесения собаки в жертву. Следы собаки как жертвенного дара просматриваются в обряде излечивания от золотухи: "Золотушным намазывают голову маслом и затем призывают собаку облизывать ее. В это время, как собака облизывает голову больного, нередко до крови, йомзя, срезав с головы собаки клок шерсти, сжигает его на лучине и затем золой посыпает больное место" [Никольский, 1929, с. 49]. В данном случае обращаем внимание на текст заговора: "Сжигая голову собаки, пеплом посыпаю. Будь крепким, как собака. Закаленным будь. Тьфу! Тьфу!". Естественно, сжигаемый клок шерсти с головы собаки символизирует животное в целом. Собака-жертва запечатлена и в топонимах типа "Овраг, где вешали собаку" [Элле, 1934, л. 214]. У айнов собака может быть искупительным жертвенным даром. Если человек совершил тяжкое преступление, то он "должен заколоть для богов самую ценную свою собаку, используемую как коренная в санной упряжке, и принести в жертву" [Арутюнов, Щебеньков, 1992, с. 124].

стр. 125
В общесельском обряде очищения у чувашей разрешалось не проводить через земляные ворота (сооружение в виде короткого тоннеля) собак, кошек и домашнюю птицу: считалось, что к ним не пристает зараза [Шавлы Стихван, 1935 - 1948, л. 62]. Тот же мотив просматривается в этом же обряде у славян, татар и удмуртов, которые закапывали убитых собак по обеим сторонам от костров [Максимов, 1989, с. 128; Магнитский, 1881, с. 137; Аптиев, 1891, с. 2], конечно, для усиления эффекта очищения и охраны деревни от повальных болезней. Зарывая собак в землю при основании поселения и нового дома, чуваши преследовали те же цели [Земляницкий, 1924 - 1925, л. 47; Спасский, 1912, с. 50]. Очень устойчива вера чувашей в то, что лесной дух Арçури боится собак и поэтому не может явиться к людям в деревню [Vambery, 1885, S. 482; Сбоев, 1865, с. 124; Ашмарин, 1928, с. 310]. По поверью армян, все злые духи обходят те дома, где есть черная собака [Харатян, 1980, с. 114]. У чувашей отмечен интересный обряд, известный под названием "собачья старость", который проводился с целью излечить ребенка от худосочия. Лицо ребенка покрывают слоем теста, затем тесто несут к порогу и сквозь хомут бросают на пол. Тут подходит собака и слизывает тесто. При этом знахарь приговаривает: "Ешь, собачья старость" [Магницкий, л. 141об.; Никольский, 1915 - 1917, л. 573; Элле, 1916, л. 17 об.]. Такой ритуал находит параллель с ваханским обрядом под названием "намазывание младенцев тестом". Как только младенец родится, его лицо, чтобы оно не становилось волосатым, мажут тестом. Это тесто замешивают на материнском молоке, а тесто в виде лепешек прикрепляют к столбам (в доме). Со столбов его соскребают и кидают собакам [Грюнберг, Стеблин-Каменский, 1976, с. 269]. Собаку использовали также в заговорах от сглаза.

При совершении обрядов похоронно-поминального цикла юпа, çимěк, кěр сăри и т.д. специально отделенную часть пищи выбрасывают (на улицу, во двор, за лабаз) собакам. "Причем старшая из семьи бросает куски собакам и со слезами говорит, что оными потчует она самого умершего" [Масленицкий, 1785, л. 281]. Согласно легенде, имеется молитва собаки: "Пусть (у моего хозяина) детей будет много, пусть они постоянно роняют хлеб под стол, а я буду подбирать" [Магницкий, л. 139]. Выбрасывая отделенную пищу собакам (при этом чужих собак со двора старательно гонят), чуваши полагают, что очищают весь дом от нечистот. Вероятно, выбрасывание поминальных угощений ассоциировалось с очищением дома в широком смысле, а сама пища считалась символической едой для духов предков. Бытование представлений о переселении в дни поминовений души предка в собаку отражено в этнографических источниках. Во время поминального угощения желательно, чтобы пищу приняла любимая собака умершего, поэтому иногда во время отделения пищи ее держали прямо в доме. Четвероногие друзья кидались на еду, визжали и выли. Выбрасывающий пищу заходил в дом и радостно объявлял, что собаки прыгали вокруг него, дружно кинулись на еду. Такая радость объясняется тем, что поедание пищи собаками воспринимается как принятие жертвенной еды духами умерших родственников. В песне, исполняемой в юпа, дух предка говорит:

Мой стол вынесли (на улицу),
Опрокиньте его!
Собаке дайте,
А кошке не давайте!

[Этнография..., 1880 - 1939, л. 65].

Другие тексты в пользу версии "собака - дух предка" объясняют, что собаки, поедая отделенную пищу, относят ее на кладбище адресатам. Поэтому чуваши (особенно ночью) боятся проходить мимо кладбищ. Версию "собака - дух предка" подкрепляет и уточняет материал по зороастрийской религии. У зороастрийцев, как и у чувашей, "время кормления собаки - сразу после захода Солнца" [Авеста..., 1997, с. 116], т.е. время проведения поминаний; "помимо молитв, семья умершего три раза в день готовит пищу, которую предпочитал умерший, и дает ее собаке" [Мейтарчиян, 1999, с. 119].

Подобное известно и в чувашской культуре. "Чуваши верят, что когда чашка с кусочками хлеба стоит в избе, то умерший будто бы пьет и ест из нея, поэтому будто бы хлеб и вода, постоявши некоторое время около умершего, теряют свой вкус" [Никанор, 1910, с. 32]. В представлении марийцев "души могут насыщаться лишь с помощью обоняния, т.е. вкушать только аромат или субстанцию пищи, а не самую пищу" [Кузнецов, 1907, с. 75]. Иначе говоря, кормление собак воспринимается как потчевание духов предков, ибо, согласно верованиям, "покойники являются на собачьих мордах". Поэтому по отношению к собаке существует ряд запретов. Так, во время поминальных обрядов собаки, учуяв запах мяса, в большом количестве собирались вокруг трапезников, их не отгоняли, а им радовались. Бить собак запрещалось, даже если, почувствовав волю, они лакали прямо из котла. Самое большее, что можно было сделать - замахнуться на них. Если же в непоминальные дни собака понюхает посуду с пищей, предназначенной для людей, ее тут же окуривают дубовым трутом, чтобы вернуть (очистить) вкус еде, "отнятый" собакой.

Название собаки, сохранившееся только в детской лексике, - няха - восходит к монгольскому похаj и тоже имеет прямое отношение к обнюхиванию собакой поминальной пищи. Как объясняют лексикологи, корень этого слова очень древний: "Значениями бореального N-X- были "нос", "нюхать", "чихать"...

стр. 126
вед. "ноздри", "нос" (из *NeX-s-); сол. N'A-nse "нос" (из *NX-ens-); фин. N-enä "hoc"... лат. "ноздря"... эст. NoH-u "насморк"... хант. N'ăГ-tipta "чихать"... скр. NA-kra- "нос"... фин. Nuu-skia "нюхать"" [Андреев, 1986, с. 8 - 9].

По верованию чувашей, люди не могут видеть приходящих к ним в дом умерших родственников, но собаки и лошади их видят. Всевидящими считаются собаки-"четырехглазки", т.е. с двумя светлыми пятнами над глазами. Таких собак прогоняют, а на улице избегают: они, как объясняют чуваши, чуют злых духов усалов. Вместе с тем считается, что "четырехглазые" собаки, обладающие способностью видеть злых духов, могут их отгонять. Поскольку собаки видят покойников (это отмечено и в представлениях поляков [Виноградова, Толстая, 1999, с. 247]), в дни поминок их запрещено спускать на ночь с цепи. Широконосые, четырехглазые, пятнистые собаки бога смерти Ямы в "Ригведе" "разыскивают людей, которым предопределено умереть, и доставляют их Яме. Для выполнения ритуалов зороастрийцы, по возможности, используют белых собак (зороастрийский цвет) с темными пятнами над глазами. "Четырехглазость" подразумевает способность собак видеть саму смерть, с чем связан ритуал сагдид (новоперс. "взгляд собаки", "осматривание собакой")" [Авеста..., 1997, с. 100].

В образе собаки могут являться духи и болезни, в т.ч. "мор" и холера. Такая собака-"оборотень" может приютиться в чьем-либо хлеве или пристать к человеку в поле. Обыкновенные собаки отличают таких собак и непрестанно лают на них. Вообще вой собаки, как говорят чуваши, - к смерти человека. Услышав утром о смерти кого-либо, говорят: "Я так и думал, потому что ночью все время собаки лаяли, мне плохо пришлось спать. Собаки, значит, лаяли, кидались на толпу покойников, пришедших к умершему человеку" [Никольский, 1915 - 1917, л. 418]. Считается, что умерший может приходить домой и беспокоить живых собачьим лаем. В целом значение воя собаки трактуется двояко: "Если в это время она смотрит на землю, значит, на деревню надвигается какая-нибудь беда, или кого-нибудь из парней заберут в армию, или кто-нибудь умрет. А если собака воет и при этом смотрит на небо, таким образом она жалуется Тура из-за того, что плохо кормят" [Mészáros, 1909, p. 91; Месарош, 2000, с. 82]. С собаками связан целый ряд благоприятных и неблагоприятных примет. Так, в Старый новый год сурхури проводят обряд "прислушивание земли": если, приложив к земле ухо, слышат лай собаки, то это к хорошей жизни в замужестве. В остальных случаях лай собаки воспринимается как недоброе предзнаменование. Согласно приметам русских, ночной собачий лай - к покойнику [Даль, 1981, с. 322].

Собака, встретившаяся в начале пути или перебежавшая дорогу перед путником, ассоциируется с неудачей. Нужно вернуться назад и отложить дело на завтра. В сурхури девушки и парни вечером оставляют свои следы на чистом снегу. Считается, что если рядом появится след или кал собаки, то хозяина фигуры ждет недоброе (его возьмут в солдаты, он умрет и т.д.). Приснившаяся собака является знаком, побуждающим принести жертву умершему предку. В виде собаки во сне приходят божества типа Киремет. Вообще приснившаяся собака - нехорошее предзнаменование. По представлениям чувашей, когда умершего опускают в могилу, его нагайкой ударяет черная собака; именно этот удар и отправляет человека в иной мир. Связь собаки с преисподней прослеживается в традиционных представлениях многих народов.

В легендах чувашей собака является воплощением всего плохого. Существует легенда, что городу Ядрину предписана недобрая судьба, а Чебоксарам - хорошая, ибо Ядрин основан на голове собаки, а Чебоксары - на большом хлебе. По этой же причине чуваши перестали бросать кости - остатки ритуальной пищи - собакам. Еще в середине XIX в. В. А. Сбоев об этом писал: "Надобно полагать, что нарицательное имя собаки (ида, по-татарски эт) сделалось у чуваш бранным словом в позднейшее время, из подражания татарам; вероятно, что в древнія времена это животное считалось если не священным, то по крайней мере и непрезренным" [1865, с. 137]. Возможно, лишь в позднее время произошла инверсия персонажей чувашской мифологии и некоторые из них приобрели облик собаки, например, Вупкăн. В религиозном соперничестве с зороастризмом приверженцы новой религии - ислама - стали мучить собак в целях досадить первым. "Вероятно, дурное отношение к собаке (подобно снятию пояса-кусти или плевку в огонь) являлось внешним признаком обращения в новую веру" [Бойс, 1987, с. 192].

Выводы

Собака является одним из важнейших знаковых персонажей в традиционных представлениях чувашей. Считается, что она имеет непосредственную связь с верховным божеством Турă. На семантическом уровне у собаки много общего с волком и человеком. Она может быть использована в качестве жертвенного дара, служит заменителем духов предков и входит в связь с иным миром. Возможно, этимология слова йытă "собака" восходит к санскритскому idā.

Список литературы

Авеста в русских переводах (1861 - 1996) / сост., общ. ред., примеч. и справ, разд. И. В. Рак. - СПб.: Рус. христиан. гуманит. ин-т, 1997. - 477 с.

стр. 127
Андреев Н. А. К вопросу о создании исторической лексикологии // Чувашский язык, литература и фольклор. - Чебоксары: НИИ языка, литературы, истории и экономики, 1974. - Вып. 3. - С. 3 - 20.

Андреев Н. Д. Раннеиндоевропейский праязык. - Л.: Наука, 1986. - 328 с.

Аптиев Г. А. Из религиозных обычаев вотяков Уфимской губернии Бирского уезда // Изв. Об-ва археологии, истории и этнографии. - Казань, 1891. - Т. IX, вып. 3. - С. 1 - 2.

Арутюнов С. А., Щебеньков В. С. Древнейший народ Японии: Судьбы племен айнов. - М.: Наука, 1992. - 209 с.

Ашмарин Н. И. Словарь чувашского языка. - Казань: Наркомпрос ЧАССР, 1928. - Вып. I. - 335 с; Чебоксары: Чувашгосиздат, 1936. - Вып. XI. - 343 с.

Берёзкин Ю. Е. Черный пес у слезной реки: Некоторые представления о пути в мир мертвых у индейцев Америки и их евразийские корни // Антрополог. форум. - 2005. - N2. - С. 174 - 211.

Бойс М. Зороастрийцы: Верования и обычаи / пер. и примеч. И. М. Стеблина-Каменского. - М.: Наука, 1987. - 303 с., ил.

Виноградова Л. Н., Толстая С. М. Задушки // Славянские древности: Этнолингвистический словарь. - М.: Междунар. отношения, 1999. - С. 246 - 247.

Вишневский, протоиерей. О религии некрещеных черемис Казанской губернии // Вести. Имп. Рус. геогр. об-ва. - 1856. - Ч. XVII. - С. 281 - 290.

Головнёв А. В. Говорящие культуры: традиции самодийцев и угров. - Екатеринбург: УрО РАН, 1995. - 607 с.

Грюнберг А. Л., Стеблин-Каменский И. М. Языки Восточного Гиндукуша: Ваханский язык. Тексты, словарь, грамматический очерк. - М.: Наука, 1976. - 671 с.

Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. - М.: Рус. яз., 1981. - Т. 1. - 700 с.

Еремеев Д. Е. "Тюрк" - этноним иранского происхождения? (К проблеме этногенеза древних тюрков) // СЭ. - 1990. - N 3. - С. 129 - 135.

Земляницкий Т. А. Чуваши Самарского края и их историческое прошлое. 1924 - 1925 гг. // Архив ЧГИГН.

Иванов В. П. Полевые материалы, собранные в ходе комплексной экспедиции в Ульяновскую, Куйбышевскую области и Татарскую АССР. 1984 г. // Архив ЧГИГН.

Калиев Ю. А Мифологическое сознание мари: Феноменология традиционного мировосприятия. - Йошкар-Ола: Марий. гос. ун-т, 2003. - 216 с.

Кочергина В. А. Санскритско-русский словарь. - М.: Рус. яз., 1978. - 896 с.

Кузнецов С. К. Культ умерших и загробные верования луговых черемис. - М.: А. А. Левенсон, 1907. - 77 с.

Литвинский Б. А Погребальный обряд и ритуалы Бактрии - Тохаристана // Литвинский Б. А., Седов А. В. Культы и ритуалы Кушанской Бактрии. Погребальный обряд. - М.: Наука, 1984. - С. 150 - 169.

Магнитский В. К. Материалы к объяснению старой чувашской веры: Собраны в некоторых местностях Казан. губ. - Казань: [Тип. Имп. ун-та], 1881. - V, 266 с.

Магницкий В. К [Рукописи] // ЦГА ЧР. Ф. 334. Оп. 1. 1.

Максимов С. Нечистая, неведомая и крестная сила. - М.: Книга, 1989. - 176 с.

Масленицкий Т. Топографическое описание губернии Симбирской. 1785 г. // РГВИА. Ф. ВУА. Д. N 19026.

Мейтарчиян М. Б. Погребальный обряд зороастрийцев. - М.: ИВ РАН, 1999. - 242 с., ил.

Месарош Д. Памятники старой чувашской веры. - Чебоксары: ЧГИГН, 2000. - 360 с.

Никанор, архиепископ. Остатки языческих обрядов и религиозных верований у чуваш. - Казань: Казан. епархия, 1910. - 38 с.

Николаев Г. А. Материалы комплексной экспедиции, собранные в Ульяновской и Куйбышевской областях. 1984 г. // Архив ЧГИГН.

Никольский Н. В. История, этнография, сельское хозяйство, литература, фольклор. 1915 - 1917 гг. // Архив ЧГИГН.

Никольский Н. В. Народная медицина у чуваш. - Чебоксары: Наркомздрав, 1929. - 61 с.

Родионов В. Г. Материалы комплексной экспедиции в ТАССР, Ульяновскую и Куйбышевскую области. 1984 г. // Архив ЧГИГН.

Рекеев А. Разные чувашские моления. - Казань: [б.и.], 1898. - 11 с.

Сбоев В. А. Чуваши в бытовом, историческом и религиозном отношениях: Их происхождение, язык, обряды, поверья, предания и пр. - М.: [Тип. С. Орлова], 1865. - 188 с.

Спасский Н. Очерки по родиноведению: Казан, губ. - Казань: Имп. ун-т, 1912. - II, 376 с: карта.

Сургуладзе И. К. Гмерти // Мифы народов мира: Энциклопедия. - М.: Сов. энцикл., 1987. - Т. 1. - С. 307.

Хагу П. С. Аграрная обрядность и верования сету: автореф. дис. ... канд. ист. наук. - Л., 1983. - 20 с.

Харатян З. В. Традиционные демонологические представления армян (по материалам семейного быта XIX - начала XX в.) // СЭ. - 1980. - N 2. - С. 103 - 116.

Шавлы Стихван. Фольклор, этнография. 1935 - 1948 гг. // Архив ЧГИГН.

Элле К. В. Этнографические материалы. 1916 г. // Архив ЧГИГН.

Элле К. В. Древности Чувашской АССР. Т. III. 1934 г. // Архив ЧГИГН.

Этнография, фольклор. 1880 - 1939 гг. // Архив ЧГИГН.

Avesta. Vidaeva data. Fr. 8 / пер., вступ. ст. и коммент В. Ю. Крюковой // ВДИ. - 1994. - N 1. - С. 238 - 249.

Georgi J.G. Bemerkungen einer Reise im Russischen Reich in den Jahren 1773 und 1774. - SPb.: Acad, der Wissenschaften, 1775. - Bd. II. - 920S.

Meszaros G. Csuvas nepkolteisi gyujtemerry. I kot: A csuvas osvallas emlekei. - Budapest: Kiada a Magyar tud. akad., 1909. - 4711.

Starostin S., Dybo A, Mudrak O. Etymological dictionary of the Altaic languages. - Peiden; Boston: Brill, 2003. - 2096 p.

Vambery H. Das Turkenvolk in seinen ethnologischen und ethnographischen Beziehungen. - Peipzig: Brockhaus, 1885. - XII, 638 S.: il.

Материал поступил в редколлегию 15.06.09 г.

стр. 128

Permanent link to this publication: