Libmonster ID: RU-16525
Author(s) of the publication: А. А. ИСКЕНДЕРОВ

Сколько существует историческая наука, столько же ведутся споры о ее предназначении, о методах познания истории человечества, а также о научной достоверности исторических знаний. Размышления об этих и других сложных проблемах, затрагивающих фундаментальные основы этой науки, все чаще возвращают нас к событиям двухсотлетней давности, когда в результате интенсивной творческой деятельности выдающихся мыслителей создавалась система взглядов и теоретических обобщений, выводившая историю из состояния простого фиксатора отдельных разрозненных фактов и событий исторической жизни и превращавшая ее в подлинную науку - со своими законами и закономерностями.

Процесс этот развивался достаточно сложно и во многом противоречиво. Некоторые последствия дают о себе знать и поныне. Более того, корни многих проблем и трудностей, переживаемых современной мировой исторической наукой, уходят в те далекие времена, когда шел энергичный поиск системных подходов к истории, разрабатывалась теория исторического процесса, определялось его содержание, выявлялись побудительные мотивы и главные ценностные критерии, действующие во всемирной истории человечества. Первенство в этом поиске принадлежало философам, которые, широко используя накопленный к тому времени богатый и разнообразный материал и немногочисленные исторические исследования, пытались теоретически обогатить историческую науку, вывести ее из простого описательства, или, по утверждению Гегеля, из состояния "первоначальной истории", в котором пребывали и Геродот, и Фукидид и другие, подобные им историки, описывая "преимущественно протекавшие на их глазах деяния, события и состояния, причем сами они были проникнуты их духом и переносили в сферу духовных представлений то, что существовало вовне"1 .

Среди мыслителей конца XVII и первой половины XVIII века, которые не только глубоко осознавали необходимость системного подхода к познанию и пониманию всемирной истории и много сделавшие для становления и развития исторической науки, видное место занимает итальянец Джамбатиста Вико (1668 - 1744), один из основателей концепции историзма, рассматривающей исторический процесс в его поступательном движении, когда события и явления находятся в тесном взаимодействии и развитии во времени. В этом движении, по мысли Вико, достаточно легко прослеживается едино-


Искендеров Ахмед Ахмедович - член-корреспондент РАН.

стр. 3


образное постоянство, проявляемое в многочисленных и разнообразных качествах и свойствах, обусловленных определенными законами. Все нации, подчеркивал он, находясь в непрерывном развитии, проходят три исторические эпохи: божественную, относящуюся к тем далеким временам, когда не существовало еще государств и люди подчинялись жрецам; героическую, главной особенностью которой было возникновение аристократических государств, и, наконец, человеческую, характеризуемую появлением демократических республик или монархий. Эти три эпохи Вико, вслед за древними египтянами, именует также веками богов, героев и людей. Пытаясь выявить и четко обосновать причины возникновения и существования наций и цивилизаций, а также свойственных им разнообразия, сходства и различий, он внимательно прослеживает путь их поступательного развития.

Многие положения, оценки и выводы Вико, хотя и были сформулированы лапидарно и с некоторой витиеватостью, отличались новизной, научной глубиной и свежестью, придавая мировой исторической науке определенную стройность, помогая ей вплотную приблизиться к научному пониманию и толкованию всемирно-исторического процесса. К. Маркс, высоко ценивший исторические взгляды Вико, находил в них "немало проблесков гениальности"2 . Убедительным доказательством этих слов могут служить некоторые размышления Вико, содержащиеся в его "Новой науке", где, по его словам, он "описывает Вечную Идеальную Историю, согласно которой протекают во времени Истории всех Наций в их возникновении, движении вперед, состоянии, упадке и конце"3 . Эти размышления позволяют в определенной мере судить о взглядах Вико на историческую науку, ее природу, категории исторического познания, роль и место истории в жизни общества и др.

Одно из свойств человеческого ума, имеющее прямое касательство к истории, сводится, по мнению Вико, к тому, что "там, где люди не могут составить никакого представления о далеких и неизвестных вещах, они судят о них по вещам известным и имеющимся налицо". Важное методологическое значение имеет то, какое место в системе исторического познания отводил Вико мифам и преданиям. "Простонародные Предания, - писал он, - должны были иметь общественное основание истины, почему они возникли и сохранялись целыми народами в течение долгих промежутков времени". В мифах и преданиях он видел "основу истины, которая с течением лет и с переменою языков и обычаев дошла до нас под покровом ложного".

Под тем же углом зрения он рассматривал религию и все, что связано с ее ролью в истории. Именно с религии, полагал Вико, начался мир народов и благодаря ей удалось приобщить народы к культуре, "установить нации, пробуждая в них смутную идею божества; вследствие своего незнания они приписывают ему совершенно неподобающие свойства; таким образом, устрашенные этим воображаемым божеством, они начинают подчиняться некоторому порядку".

Из всех наиболее древних светских сочинений по истории, дошедших до нас, самой древней он считал "Священную Историю", "так как она рассказывает чрезвычайно подробно и за долгий промежуток (более чем в восемь столетий) о Естественном Состоянии при Патриархах, т. е. о состоянии Семей, на основе которых, как в этом сходятся все Политики, впоследствии возникли народы и города. Об этом состоянии Светская История не рассказывает нам ничего или рассказывает очень мало и неясно". На этом основании Вико делает вывод, что "первые нации не могли быть ни основаны без религии, ни возвеличиться без доблести, так как с самого начала они были дикими и замкнутыми". Поскольку они ничего не знали друг о друге, то "единообразные идеи, возникшие у народов, не знающих друг о друге, должны иметь общую основу истины". Из этого следует, что первые мифы "должны заключать в себе гражданские истины и потому должны быть Историями первых народов".

Таким образом, исходя из логики Вико, "тот, кто продумывает настоящую Науку, рассказывает самому себе эту Вечную Идеальную Историю, по-

стр. 4


скольку он при помощи доказательства: "так должно было быть раньше, так должно быть теперь, так должно будет быть впредь" - творит ее сам для себя", но поскольку мир наций был, безусловно, создан самими людьми, потому "способ его возникновения нужно найти в модификациях нашего собственного Человеческого Сознания; а где творящий вещи сам же о них и рассказывает, там получается наиболее достоверная история". Полагая, что его "Новая наука", хотя и "продвигается совершенно так же, как Геометрия, которая на основе своих элементов строит и созерцает, сама себе создает Мир Величин", но в ее "построениях настолько больше реальности, насколько более реальны законы человеческой деятельности, чем точки, линии поверхности и фигуры". Основания "Новой науки" Вико делит на две части: во-первых - основания идей, во-вторых - основания языков. Посредством Основания идей он открывает "новые исторические основания Астрономии и Хронологии, двух глаз Истории, а тем самым и основания Всеобщей Истории, до сих пор не существовавшие"4 .

Разумеется, Вико, при всей уникальности и оригинальности его научных идей, был не единственным среди историков и философов того времени, кто стоял у истоков исторической науки, закладывая теоретический и методологический фундамент ее развития. Именно таким был немецкий философ и эстетик И. Г. Гердер (1744 - 1803), отстаивавший идею самобытности и равноценности культур. Он, как и Вико, рассматривал исторический процесс как единую цепь поступательного движения человеческого рода. Поскольку, отмечал он, "каждый человек сам по себе существует лишь весьма несовершенно, то в каждом обществе складывается некий высший максимум взаимодействующих сил". Эти силы борются друг с другом до тех пор, пока не возникает некий вид равновесия и гармонии движения. "Народы, - писал Гердер, - видоизменяются в зависимости от места, времени и внутреннего характера; всякий народ несет на себе печать соразмерности своего, присущего только ему и несопоставимого с другими, совершенства. Чем чище и прекраснее достигнутый народом максимум, чем более полезны предметы, на которых упражняются совершенные силы его души, чем тверже и яснее узы, связывающие все звенья государства в их сокровенной глубине, направляющие их к добрым целям, тем прочнее существование народа, тем ярче сияет образ народа в человеческой истории. Мы проследили исторический путь некоторых народов, и нам стало ясно, насколько различны, в зависимости от времени, места и прочих обстоятельств, цели всех их устремлений". Гердер считал, что "во всем творит лишь одно начало - человеческий разум, который всегда занят тем, что из многого создает единое, из беспорядка - порядок, из многообразия сил и намерений - соразмерное целое, отличающееся постоянством своей красоты".

Рассуждая о главном законе, который, по его мнению, присущ всем великим явлениям истории, Гердер формулирует его следующим образом: "Как мне кажется, вот этот закон: повсюду на нашей Земле возникает то, что может возникнуть на ней, отчасти в связи с географическим положением и потребностями места, отчасти в связи с условиями и случайными обстоятельствами времени, отчасти в связи с природным и складывающимся характером народов". Из этого он делал вывод, что движущие силы человеческой истории составляют "живые человеческие энергии", а поскольку "человек берет свое начало от рода и возникает каждый в своем племени и роде, то уже поэтому все его образование, воспитание и образ мысли являются генетическими. Вот где источник особенных национальных характеров, глубоко отпечатлевавшихся в наидревнейших народах, они явственно рисуются во всех действиях и проявлениях всякого народа на этой Земле. Как бьющий из земли ключ принимает в себя силы, частицы и вкус почвы, в которой он накапливался, так и древний характер народа проистек из родовых черт, из условий его части света, из обстоятельств образа жизни и воспитания, из дел и подвигов, совершенных в эту раннюю пору, - из всего, что досталось в удел народу".

стр. 5


Единственное, пожалуй, о чем сожалеет Гердер, так это о том, что для более глубокого и всестороннего обоснования своей исторической концепции ему не доставало вполне надежного материала, особенно о жизни азиатских народов и государств. Называя Азию Великой, а также матерью Просвещения на всей Земле, он не без горечи замечает: "Как мало знаем мы об Азии, к каким поздним временам относятся, по большей части, эти известия, из каких ненадежных рук пришли они к нам! Восточная Азия и стала известна нам лишь недавно - благодаря своим религиозным и политическим учениям, а ученые партии Европы отчасти привели ее в такой хаос, что на больших пространствах мы все еще смотрим на нее как на какую-то сказочную страну"5 .

Необыкновенно высокая активность, проявлявшаяся в кругу философов и историков в XVIII и начале XIX века, имела своим следствием появление различных теорий и концепций, объединенных стремлением понять и объяснить ход человеческой истории. Оценивая важность этого этапа и его значение для последующего развития мировой исторической мысли, основоположник позитивизма О. Конт (1798 - 1857) объяснял этот феномен острой необходимостью познания "действительных законов" природы и общества. Это было вызвано, по его мнению, потребностью вполне осознанного наблюдения за явлениями и событиями, ставя их в определенные причинно-следственные связи. Вот что писал по этому поводу Конт в 1820-х годах в своем знаменитом "Курсе положительной философии": "Если, созерцая явления, мы не связывали бы их с каким-нибудь принципом, то для нас было бы невозможно не только соединить эти разрозненные наблюдения и следовательно извлечь из них какую-нибудь пользу, но даже и запомнить их; чаще же всего явления остались бы незамеченными". Поэтому, замечает он, "наиболее важное из этих соображений, почерпнутое из самой природы предмета, состоит в том, что во всякое время необходимо иметь какую-нибудь теорию, которая связывала бы между собою отдельные факты, и что, вместе с тем, создать основанную на наблюдениях теорию в начале жизни человеческого духа было очевидно невозможно"6 . Вот уж действительно - нет ничего практичнее хорошей теории!

Выдающаяся роль в этом процессе выработки принципиальных положений теории и методологии истории принадлежит Г. В. Ф. Гегелю (1770 - 1831), который в своем творчестве широко опирался на достижения научной, в том числе исторической, мысли XVIII века. Подобно ярко светящемуся метеору, он стремительно ворвался в научное пространство своего времени, которое постепенно заполнялось историческими идеями и теориями. Его философия истории сразу и прочно овладела умами уже достаточно известных к тому времени мыслителей, которые не только глубоко осознавали необходимость системного подхода к познанию и пониманию всемирной истории, но и много сделали для реализации своих ценных научных идей. Неординарные историко-философские мысли Гегеля кардинально изменили взгляд на всемирную историю, ее содержание, смысл и цели. Он был первым среди своих научных коллег, кто стал рассматривать всемирную историю человечества как историю прогресса в сознании свободы и как господствующую и необходимую закономерность. Он разительно отличался от своих предшественников прежде всего тем, что убежденно следовал идее приложения диалектики как учения о всеобъемлющих законах движения и развития к истории человеческого общества, к более глубокому пониманию всемирной истории, которая была для него богатейшим произведением творческого разума.

Несмотря на незаконченность курса лекций, читанных им в Берлинском университете между 1822 и 1831 гг. и опубликованных уже после смерти Гегеля под названием "Философия истории", именно в них концентрированно и четко изложены основные его мысли и размышления, составившие целостную систему подходов и представлений о всемирной истории. О том, насколько высоким в теоретическом отношении был интерес к этому гегелевскому сочинению можно судить на основании слов Ф. Энгельса: "Я шту-

стр. 6


дирую "Философию истории" Гегеля - грандиозное произведение; каждый вечер я обязательно читаю ее, и ее титанические идеи страшно захватывают меня"7 .

Благодаря учению Гегеля взгляд на историю существенно изменился. Ее стали рассматривать как реализацию органично присущих ей и развертывавшихся в ходе исторического развития и многообразной человеческой деятельности закономерных принципов и мотивов, лежащих в основе саморазвития и самосовершенствования человечества. Историческое развитие и социальный прогресс были воплощены в закономерной логике истории и никакие отклонения от заранее предопределенного развития по восходящей линии, в том числе возможные периоды упадка или застоя, не в состоянии разрушить единую цепь поступательного движения. Такое понимание истории стало в западноевропейской философии едва ли не господствующим.

Союз историков и философов мог бы значительно расширить возможности для создания прочной теоретической базы исторической науки, для ее становления, что позволило бы гораздо глубже постигать содержание исторического процесса, совместными усилиями (и историков, и философов) раскрывать внутренние причинно-следственные связи исторических событий и явлений. Однако слишком энергичное вторжение философии в сферу исторического познания, к сожалению, не способствовало укреплению союза двух научных дисциплин, и именно потому, что исторической науке отказывали в ее неоспоримом праве на системный анализ и толкование истории. Некоторые философы, как, например, Г. Риккерт (1863 - 1936), всячески оправдывали такое положение дел. По его мнению, история, которую он относил исключительно к эмпирическим наукам, считая ее задачей выяснение единичных, неповторимых явлений и событий, не должна претендовать на широкие теоретические обобщения и концептуальное мышление. Признание такого права лишь за философией Риккерт объяснял тем, что история, по его мнению, не дает ответа на вопрос, кто является "носителями эпох исторического универсума, отдельные личности или движения масс" и что представляют собой "наиболее обширные члены единичного процесса развития". Более того, он призывал историков "воздерживаться от прямой оценки своих объектов" и "отклонить историзм как мировоззрение", ибо "философия истории не может обойтись без категории прогресса, необходимой ей для того, чтобы подняться над нигилизмом историзма"8 .

Риккерт утверждал, что краеугольным камнем для построения "положительной философско-исторической системы" послужила философия немецкого идеализма, определившая понятие "всемирной истории" как единого целого. Это стало возможным, по его мнению, благодаря тому, что такие выдающиеся философы, как И. Кант, И. Фихте и особенно Гегель опирались на принципы разума и свободы. Именно исходя из идеи свободы, полагал Риккерт, Гегель "набросал свою философско-историческую систему, гораздо более обширную, нежели это видно из его посмертных "лекций", достигнув этим в то же самое время кульминационного пункта философско-исторических исследований подобного рода". Весьма высоко оценивая заслуги немецкого идеализма в построении "положительной философско-исторической системы", он, в частности, отмечал: "Для нас важно лишь указать на то, что философия немецкого идеализма вообще нашла такое безусловное понятие ценности, которое позволило ей подвергнуть философскому обсуждению в указанном выше смысле весь исторический процесс, что это понятие ценности было вместе с тем достаточно формально для того, чтобы служить пунктом отнесения к ценности для всеобщей истории, как это особенно можно заметить у Гегеля в его гениальной философско-исторической конструкции, и что при этом, наконец, оказалось в принципе вполне возможным обойтись без предпосылок, подобных тем, которые принимала прежде старая философия истории, уничтоженная современным естествознанием"9 .

Спор историков и философов был вызван не только и даже не столько бесцеремонным вторжением последних в научную сферу первых, сколько

стр. 7


принципиальными соображениями, касавшимися отношения к истории и ее пониманию. Философы XVIII в. и более позднего времени строили свои теории и конструкции всемирной истории, исходя из основополагающих для них представлений об истории как о едином поступательном движении, в котором каждое отдельное звено этой цепи - конкретный народ - не может бесконечно развивать свойственный ему "творческий максимум", поскольку в этом общем поступательном движении на нем лежит печать исторической ограниченности, обусловленной переходом каждого отдельного народа в более совершенное состояние. Не только для философии истории Гегеля, но и для исторических взглядов И. Фихте, Ф. Шеллинга и некоторых других философов той эпохи главной была идея развития и прогресса, без чего они не представляли себе само понятие "всемирная история". При этом, говоря о бесконечной прогрессивности истории, внутренней связности исторических явлений, человеческом многообразии и т.д. и т.п., они сосредоточивались в основном на выявлении общего в историческом процессе, часто сознательно пренебрегая своеобразием и особенностями развития отдельных народов, культур и целых цивилизаций, если они слишком далеко отклонялись от магистральной линии развития человечества или их развитие не очень соответствовало общим закономерностям.

По существу, уже тогда начал формироваться так называемый вертикальный взгляд на историю, суть которого сводилась к стремлению унифицировать исторические и культурные процессы, а следовательно, и научные знания в этой области, привести все к какой-то единой схеме, скрытому единообразию во всем, к историческому единомыслию. Такой взгляд на историю некоторые исследователи объясняли стремлением ограничить всеобщую или всемирную историю рамками Европы, ввиду необозримости источников и фактов. Они резко выступали против сведения всемирной истории к европеизму, в чем справедливо видели определенную ущербность историко-философской мысли того времени, искусственно ограничивавшей себя лишь обоснованием и толкованием особой роли Европы в мировом историческом процессе. Как писал известный немецкий теолог, один из основателей социологии религии Э. Трёльч (1865 - 1923), "для нас существует только всемирная история европеизма. Прежняя мысль о всемирной истории должна принять новые и более скромные формы. Надо решиться на отказ от насильственного монизма мышления, сводящего все к одной точке, и от преувеличенного чувства собственной значимости, присущего европейцам. Надо ясно понять, что даже самое глубокое философское обобщение не может игнорировать эмпирические данные и что действенным оно может быть только в единении культурных сфер, действительно связанных в общем результате и подчиненных относительно единому смысловому содержанию"10 .

Искусственно выстроенная историческая вертикаль внешне выглядела красивой и стройной, хотя на самом деле была далекой от реальной исторической действительности, поскольку мимо нее и независимо от нее проходили страны, культуры и цивилизации, развивавшиеся по своим законам. Такая схема не позволяла вскрывать и научно обосновывать всемирно-исторические связи человечества. Как отмечал О. Шпенглер (1880 - 1936), эти связи и не пытались обнаружить, поскольку лишь одна часть человечества, а именно страны Западной Европы, по данной схеме, изображались "покоящимся полюсом (математически говоря, точкою на поверхности шара), вокруг которого скромно вращаются мощные тысячелетия истории и далекие огромные культуры"11 . Нежелание понять действительную историческую связь Шпенглер объяснял тем, что сами авторы этой исторической картины находились как раз в этой точке. "Это, - утверждал Шпенглер, - очень своеобразно придуманная планетная система. Один какой-то уголок принимается за центр тяжести исторической системы. Здесь солнце и центр этой системы. Отсюда события истории почерпают настоящий свет. Отсюда устанавливается их значение и перспектива. Но в действительности это голос несдерживаемого никаким скепсисом тщеславия западноевропейского человека, в уме которого

стр. 8


развертывается фантом - "всемирная история". Этим объясняется вошедший в привычку огромный оптический обман, благодаря которому исторический материал целых тысячелетий, отделенный известным расстоянием, например, Египет или Китай, принимает миниатюрные размеры, а десятилетия, близкие к зрителю, начиная с Лютера и особенно Наполеона, приобретают причудливо-громадные размеры. Мы знаем, что это только одна видимость, что, чем выше облако, тем медленнее оно движется, и что медленность движения поезда в далеком ландшафте только видимая, но мы убеждены, что темп ранней индийской, вавилонской и египетской истории был действительно медленнее темпа жизни нашего недавнего прошлого. И мы считаем их сущность более скудной, их формы слабее развитыми и более растянутыми именно потому, что не научились учитывать отдаленность, внешнюю и внутреннюю"12 .

Как река истории ускоряет свой бег по мере удаления от своих истоков, обретая мощь и силу, помогающие ей преодолевать самые неожиданные пороги и препятствия, так и во всемирной истории постоянно происходит ускорение темпа исторического прогресса. Чем ближе к нашему времени находится та или иная историческая эпоха, тем короче она по времени, нежели ее предшественники, тем большему ускорению подвержено ее развитие. По наблюдениям Б. Ф. Поршнева, во всех эпохах, на которые делят всемирную историю, это ускорение или, по его выражению, "акселерация" проявляется очень четко и наглядно. Каменный век был намного продолжительнее века металла, который, в свою очередь, был длиннее века машин. В каменном веке верхний палеолит был длиннее мезолита, а мезолит длиннее неолита. Бронзовый век продолжался дольше железного века. Древняя история продолжалась дольше средневековой истории, которая была длиннее новой, а новая история - длиннее новейшей. Внутри каждой из этих эпох наблюдалась та же тенденция ускорения исторического процесса, независимо от характера и содержания той или иной эпохи. К тому же эпохи и периоды, на которые разделена всемирная история, не только разновелики по своей продолжительности, но они один за другим становятся все короче во времени13 .

Вертикальный срез всемирной истории, отражаемый и в ее периодизации, имеет ряд безусловных преимуществ, касающихся прежде всего восприятия идеи единого прогрессивно развивающегося процесса человеческой истории. Может создаться впечатление, что вертикальный взгляд на историю существенно сглаживает различия и противоречия между гегелевским пониманием всемирной истории и марксовой теорией истории, сближает их толкование побудительных причин хода истории, ее темпов, целей и смысла. При всем при том Маркс и Энгельс, высоко оценивавшие гегелевскую схему всемирной истории и его общую идею развития, придерживались, аналогично Гегелю, вертикального подхода к истории, надменно пренебрегая ради обоснования единства и закономерности исторического процесса всеми специфическими различиями, присущими странам и народам. Они часто не воспринимали всерьез то, что история развивается неравномерно, а по большей части идет зигзагами, знает повороты и возвращения вспять, относясь ко всему этому как к чему-то малозначащему и принципиально не влияющему на движение истории от низших форм общественной и трудовой жизни к более развитым и более прогрессивным. Их взгляды на историю различались не только по форме, но и по существу. Пожалуй, самое главное различие между восприятием мирового исторического прогресса у Гегеля и у Маркса заключалось в том, что у первого на авансцену выходили выстраивались духовные ценности истории, прогресс понимался как постепенное и все более глубокое осознание человеком своей собственной свободы, а у второго в основу развития общества закладывались экономические отношения, вытекавшие из способа производства и определявшие сменявшие друг друга на протяжении веков и тысячелетий общественные формации. Материалистическое понимание истории недооценивало духовные факторы, по существу, исключив из своего обширного арсенала научно-теоретических зна-

стр. 9


ний духовное содержание исторического процесса, таким образом, лишив себя возможности более глубоко проникать в сущность исторических явлений и событий, придать процессу исторического познания более устойчивый характер, освободить себя от какой бы то ни было предвзятости, предубежденности и схематичности14 .

Обе эти исторические теории, в сущности говоря, вполне допускали, что история имеет не только смысл, но и цель. Правда, они их по-разному и видели, и толковали. Гегелю ход всемирной истории представлялся в виде движения человечества, в ходе которого менялись не только условия жизни и среда обитания человека, но прежде всего происходило изменение самой природы человека, проявлявшееся в осознании им этой своей свободы. Вот как описывается этот процесс у Гегеля: "Восточные народы еще не знают, что дух или человек как таковой в себе свободен; так как они не знают этого, то они не свободны; они знают только, что один свободен, но именно поэтому такая свобода оказывается лишь произволом, дикостью, тупостью страсти, обуздыванием страсти, или же нежностью, которая сама оказывается лишь случайностью природы или произволом. Следовательно, этот один оказывается лишь деспотом, а не свободным человеком. Лишь у греков появилось сознание свободы, и поэтому они были свободны, но они, как и римляне, знали только, что некоторые свободны, а не человек как таковой; этого не знали даже Платон и Аристотель. Поэтому у греков не только были рабы, с которыми были связаны их жизнь и существование их прекрасной свободы, но и сама эта свобода отчасти являлась лишь случайным, недолговечным и ограниченным цветком, отчасти она вместе с тем была тяжким порабощением человеческого, гуманного начала. Лишь германские народы дошли в христианстве до сознания, что человек как таковой свободен, что свобода духа составляет самое основное свойство его природы; это сознание сперва появилось в религии, в сокровеннейшей сфере духа, но проведение этого принципа в мирских делах являлось дальнейшей задачей, разрешение и выполнение которой потребовали тяжелой продолжительной культурной работы"15 .

Такое применение принципа свободы и активное проникновение его в мирские отношения и есть, в понимании Гегеля, сама всемирная история, общая цель которой столь чудесным образом проявилась в Германии, где осознание свободы, составляющее весь смысл и общую цель всемирной истории, проявилось лучше и глубже, чем где бы то ни было. Гегель никогда и не скрывал своей веры в то, что всемирная история имеет конец. Она, по мысли Гегеля, "направляется с Востока на Запад, так как Европа есть безусловно конец всемирной истории, а Азия ее начало". Не просто Европа, заметим от себя, а именно христианско-германский мир, представленный монархией. По определению Гегеля, "первая форма, которую мы видим во всемирной истории, есть деспотизм, вторая - демократия и аристократия, третья - монархия" 16 . Это ли не проявление удивительного усердия в выполнении вполне определенного социально-политического заказа!17 .

Некоторые из современных неогегельянцев продолжают активно эксплуатировать идею своего знаменитого учителя о конце истории, только делают они это весьма упрощенно, если не сказать примитивно и абсолютно бездоказательно. Примером может служить нашумевшая в свое время статья "Конец истории?", автор которой - Ф. Фукуяма беспардонно разрушает высший идеал развития всемирной истории, который Гегель связывал с христианско-германским миром, и заменяет его потребительским обществом, представленным современными Соединенными Штатами Америки с их так называемой либеральной демократией. "Предположение, что либеральной демократии, - писал Фукуяма, - нет жизнеспособной альтернативы, высказанное в моей исходной статье "Конец истории?", вызвало множество возмущенных откликов от людей, указывавших на исламский фундаментализм, национализм, фашизм и многие другие возможности. Но никто из этих критиков не считает, что эти альтернативы выше либеральной демократии, и во всей совокупности возражений на статью никто, насколько мне известно, не

стр. 10


предложил альтернативной формы социальной организации, которую лично считал бы лучше демократии"18 . Автору даже невдомек, что попытка подогнать огромное многообразие современного мира к какой-либо одной форме государственного устройства, в сущности, ничем не отличается от марксизма, который он так люто ненавидит.

Не менее широко известный в политологических кругах США и многих других стран С. Хантингтон, приводит в своей книге "Столкновение цивилизаций" слова Фукуямы, утверждавшего, что жители современного мира становятся "свидетелями конца истории как таковой" и что это будто бы "означает конечную точку идеологической эволюции человечества и универсализацию западной либеральной демократии как конечной формы человеческого правления". Хантингтон справедливо считает, что это была одна из широко озвученных парадигм, основанных на предпосылке, что конец "холодной войны" должен был неизбежно привести к окончанию широкомасштабного конфликта в глобальной политике и возникновению единого относительно гармоничного мира19 . Однако этого не произошло и произойти не могло и именно потому, что все упования на какую-то универсальную модель развития оказались надуманными и не отражающими реальные жизненные коллизии. Кстати, главная посылка самого автора, утверждающего, что успехов в социально-экономическом развитии и установлении демократии добиваются лишь страны с западнохристианскими корнями, в то время как перспективы экономического и политического развития в православных странах туманны, а перспективы мусульманских стран и вовсе безрадостны20 , объясняя это тем, что последние обладают не той культурой и находятся в противоречии с демократией, не выдерживает научной критики и свидетельствует лишь о чрезмерной политизированности подобных взглядов и откровенном политиканстве их авторов.

Конечную цель ставили перед всемирной историей и представители марксистско-материалистического направления мировой исторической мысли, формулируя ее как построение коммунистического общества, к тому же в масштабах не только одной страны, но и всего мира.

Таким образом, две философии или теории истории - идеалистическая и материалистическая, - развернув в конце XIX - начале XX вв. широкую и жесткую идейную борьбу, доказывали, каждая по-своему, свою правоту и свое право именоваться единственно верной теорией, дающей неискаженное представление о явлениях и событиях истории и наиболее совершенные приемы и методы ее познания. С неизменным старанием и не без заметных успехов это делали марксисты, считая, что именно их учение способно было предложить подлинно научные, глубоко концептуальные положения, позволившие по-новому взглянуть на развитие человеческого общества и четко сформулировать основные исторические закономерности. "Если Маркс, - подчеркивал В. И. Ленин, - сумел воспринять и развить дальше, с одной стороны, "дух XVIII века" в его борьбе с феодальной и поповской силой средневековья, а, с другой стороны, экономизм и историзм (а также диалектику) философов и историков начала XIX века, то это только доказывает глубину и силу марксизма, только подтверждает мнение тех, которые видят в марксизме последнее слово науки"21 .

Правда, далеко не все философы и историки полностью разделяли столь оптимистический взгляд на теоретические возможности марксизма в области исторических знаний. Об этом достаточно ярко свидетельствует опыт идейно-политической борьбы в России в конце XIX - начале XX вв., когда в России наблюдался бурный процесс общественно-политической жизни, в ходе которого возникало множество философско-исторических и социально-экономических теорий и концепций, многие из которых претендовали на господствующее место в системе гуманитарных знаний. В этих условиях трудно было рассчитывать на то, что на пути проникновения марксизма в Россию не возникнут довольно серьезные препятствия, и это не повлечет за собой значительного обострения ситуации на идеологическом фронте. Как показала

стр. 11


жизнь, этого всего оказалось с лихвой. Споры разворачивались главным образом вокруг вопросов, связанных, с одной стороны, с самой идеей заимствования нового для России учения, которое вырабатывалось в основном на исторической и социальной почве стран Западной Европы, особенно таких, как Англия, Германия, Франция и которое должно было соответственно выражать интересы и будущность этих народов, а с другой, - по сути самой марксистской теории. Разброс мнений оказался на удивление большим. Практически не было ни одного сколько-нибудь известного историка, кто уклонился бы от этих довольно острых дискуссий и не высказал бы в той или иной мере своего отношения к этим, широко обсуждавшимся в российском обществе, проблемам. Остановимся лишь на некоторых, наиболее характерных, высказываниях.

Видный российский историк, много внимания уделявший методологии истории, Н. И. Кареев (1850 - 1931) в своей вступительной лекции, прочитанной в Варшавском университете в сентябре 1879 г., уделив подробное внимание раскрытию понятия прогресса, в ряде мест изложил, правда, в несколько завуалированной форме, свое видение содержания всемирно-исторического процесса и резко критиковал "сторонников прямолинейного прогресса", которые, по его словам, "хотят во что бы то ни стало во всех крупных фактах истории видеть продукты только одной тенденции и закрывают глаза на существование иных действующих в истории сил", которые будто бы "искажают, замедляют, останавливают прогресс, даже толкают общество часто назад". На этом основании он приходит к заключению: "нельзя подходить к изучению истории с заранее готовым выводом, каковым было бы признание прогрессивности ее хода, - а такова именно научная ошибка лиц, силящихся видеть прогресс везде и во всем". Кареев выступал решительно против "упрощения истории, логического сведения ее на какую-то безусловную прямолинейность", что, полагал он, столь часто и обычно присутствует в философии истории. Развивая эту мысль, Кареев добавлял: "в жизни каждого народа мы не видим прямолинейного развития: эпохи прогресса чередуются с эпохами регресса, периоды силы с периодами упадка". И далее: "Каждая эпоха, каждый народ явятся перед нами, как нечто индивидуальное, цельное, самостоятельное, живое наряду с другими эпохами, с другими народами: абстракция не смоет с эпохи ее характерных красок, не лишит народа его оригинальной физиономии". При этом он признавал необходимость следования определенной объединяющей идее, без чего "наша наука превращается в перечень фактов, лишь хронологически связанных между собой или без разбора один на другой нагроможденных. Сам выбор того, что считать существенным содержанием истории, есть уже подобное внесение в науку особой идеи, в данном случае известного понимания того, в чем заключается сущность общественной жизни"22 .

Интересные аргументы приводил профессор Московского университета, крупный специалист в области социальной истории Англии Д. М. Петрушевский (1863 - 1942) в поддержку исторического материализма, который, по его убеждению, явился значительным шагом вперед сравнительно с историческим идеализмом. Вместе с тем он упрекал представителей материалистического понимания истории в том, что в своих собственных исследованиях они сложнейшие проблемы общественной эволюции нередко сводят к простейшим факторам, проявляя при этом самый обычный схематизм и догматизм23 .

Между тем ряд важных положений материалистического понимания истории нашли благодатную почву в России, они вполне органично вписывались в российскую действительность, помогая вскрывать глубинные процессы развития российской истории. Это особенно касалось роли экономических факторов в истории, изучением которых успешно занимались российские историки, среди них был и В. О. Ключевский (1841 - 1911). Как отмечал известный российский экономист и публицист П. Б. Струве (1870 - 1944), "к числу тех историков XIX века, которые совершенно самостоятельно, по-видимому, помимо каких-либо прямых, книжных или "идеологических" влияний, дей-

стр. 12


ствием собственного углубленного изучения фактов и собственной интуицией, пришли к признанию важности "экономического" фактора в процессе социального развития, принадлежит и В. О. Ключевский. Про свое поколение я смело могу сказать, что экономическому объяснению истории оно училось не только из "Капитала" Маркса, но и из "Боярской думы" Ключевского, где влияние хозяйственных сил побуждений на социальную эволюцию русского допетровского общества было изображено с такой классической пластичностью, которою никогда не располагал Маркс"24 .

Перед российскими историками остро стояла тогда проблема заимствования материалистического историзма целиком или отдельных его положений. Существует два вида заимствования идей. Первый состоит в том, чтобы заимствованные мысли, отдельные положения или целые концепции не только не уступали собственным идеям, но существенно их обогащали. Второй вид заимствования это тот, при котором не происходит значительного обогащения существующего теоретического багажа. К сожалению, очень часто, перенимая те или иные, в основном общие, исторические концепции, национальные историографии вынуждены были по разным причинам едва ли не насильственно внедрять их в историческую ткань своих стран, прекрасно понимая вред, который наносился этим исторической науке в целом. Примеров таких немало. Достаточно упомянуть так называемую пятичленную формационную схему, когда требовалось доказать ее абсолютную универсальность и применимость ко всем без исключения странам и регионам. Любое отступление от этой крайне жесткой схемы или даже от отдельной ее составляющей вело к тому, что "повинный" в этом ученый подвергался настоящей обструкции, вплоть до остракизма.

Что касается России, то здесь отношение к заимствованиям с Запада, в том числе и особенно тех идей и теоретических постулатов, которые формировались в соответствии с западноевропейскими условиями и реальным историческим опытом этих стран, раскололо не только российских исследователей, но и российское общество в целом. Не последним фактором ухудшения и без того сложной ситуации являлось то, что привносимые на российскую почву научные идеи и знания в гуманитарной области претерпевали настолько существенные изменения, что из целостных систем научных мыслей и идей исключались, как правило, наиболее важные и значимые элементы, что обедняло их содержание, а иногда придавало им карикатурный вид. Среди активных противников перенесения без разбора на российскую почву всего, на чем стояло западноевропейское клеймо, было немало тех, кто понимал всю важность широкого сотрудничества со странами Западной Европы в области научных разработок в гуманитарной и других областях, но вместе с тем выступал против восприятия Запада как некоего мессии, справедливо считая, что у России свой исторический путь, обусловленный особенностями и спецификой российской цивилизации. Так, в частности, рассуждал автор книги "Россия и Европа" Н. Я. Данилевский (1822 - 1865), которого некоторые называли "русским Шпенглером" за его отрицание Европы как мирового культурного центра, способного в любой момент оказаться на обочине мирового развития.

Как отмечалось выше, Шпенглер не уставал изобличать историков, которые, по его мнению, подходили к истории с позиции современного человека, деля ее на совершенно несоизмеримые по удельному весу куски древности, средневековья и нового времени, постигая то великое, что было, через то малое, к чему оно будто бы привело. Задачу свою и историков он видел в том, чтобы покинуть эту птоломеевскую точку зрения, стать Коперником от истории, перестать вращать историю вокруг мнимого центра западно-европейского мира, занять по отношению к ней определенную дистанцию, взглянуть взором беспристрастного божества на все явления истории, как на горную цепь на горизонте25 .

К сожалению, вращение истории вокруг во многом искусственно воздвигнутого вертикального столба, продолжается, оставляя, как и прежде, за

стр. 13


чертой внимания со стороны философии и истории огромные пласты, скрывающие различные народы, государства, языки, эпохи, искусства, культуры, цивилизации, мировоззрения, великих людей и великие события. В этой точке сошлись вертикальный и горизонтальный подходы к истории, противоборство которых, как оказалось, намного сильнее, чем можно было себе представить. Становилось все более очевидным, что дальнейшее противостояние этих двух, принципиально разных, взглядов на историю, если вовремя не исправить ситуацию, может привести к самым серьезным негативным последствиям для всей мировой исторической науки - вплоть до ее самоликвидации. Это будет означать не конец истории, о чем говорил Гегель и на чем продолжают настаивать современные, не в меру амбициозные политологи и социологи неогегельянского толка, демонстрирующие крайнее убожество мыслей на фоне глубоких идей их учителя.

Между тем положение, складывающееся в мировой историографии, не может не вызывать тревогу за будущее исторической науки и перспективы ее развития. Конфликтная почва, питающая как вертикальный, так и горизонтальный подходы к истории, которые могут успешно сосуществовать лишь находясь в тесной взаимосвязи, не только не сокращается, но заметно расширяется, вовлекая в орбиту научных споров и дискуссий политику, густо замешанную на глобализме, национализме, религиозном фанатизме и т.д. Как тут не вспомнить горькое признание выдающегося представителя английской исторической мысли XX века А. Дж. Тойнби (1889 - 1975), который писал: "Сегодняшний западный взгляд на историю чрезвычайно противоречив. Если наш исторический горизонт значительно расширился и в пространстве, и во времени, то наше историческое видение - то, что мы фактически видим в противоположность тому, что могли бы увидеть при желании, - быстро суживается до поля зрения зашоренной лошади или перископа подводной лодки"26 . Предупреждение мыслителя и сегодня звучит как приговор историкам, настроенным излишне благодушно: "Если бы муравьи и пчелы однажды приобрели тот проблеск интеллектуального понимания, которым наделен человек, и если бы они попытались увидеть историю в перспективе, возможно, они посчитали бы пришествие млекопитающих и краткий период царства человеческого млекопитающего как почти несущественные эпизоды, "полные ничего не значащих пустых слов" (слова из "Гамлета". - А. И.). Вызов нам, нашему поколению состоит в том, чтобы сделать все возможное, чтобы такое толкование истории не оправдалось"27 .

История как наука о прошлом человечества не может не заботиться о постоянном распространении своих исследований на все новые факты и явления человеческой жизни, об открытии новых форм связи между людьми и идеями. Чем шире охват самых разнообразных фактов и событий исторической и культурной жизни, тем большую научную и практическую ценность представляют выводы и оценки, к которым приходит историк. Этому призван содействовать не только и даже не столько вертикальный, сколько горизонтальный взгляд на историю. Важно при этом отметить, что не только широкое, часто недостаточно обоснованное, применение вертикального подхода к истории, который как бы нивелирует ход истории, подгоняя национальные истории под единые, разработанные подчас в иных условиях формулы, схемы и штампы, в которых им и тесно, и весьма неуютно. Иногда, основываясь преимущественно на горизонтальном подходе, делаются попытки подогнать всемирную историю под национальное ее видение, ставя ту или иную страну или отдельный регион в положение "пупа земли" и тем самым безосновательно объявляя их центром мироздания. Такие работы издавались в недавнем прошлом; в немалом количестве они появляются и теперь. Это не может не влиять отрицательно на историческую науку, ее научный облик и авторитет. Горизонтальный подход помогает выходить на самые, казалось бы, сокровенные тайны и загадки истории, проникать в ее тайники, хранящие в своем первозданном виде огромные ценности, свидетельствующие о самобытности культуры и глубоких народных ее корнях, не

стр. 14


перестающих поражать наших современников. Особенно необходимо отметить возможность наладить постоянный диалог между прошлым и настоящим и существенно сократить путь исследователя к исторической истине. Не в последнюю очередь такой диалог был затруднен тем, что в прошлую жизнь человечества привносились современные понятия, взгляды и оценки, которые часто не соответствовали исторической действительности, а потому отторгались как инородные тела.

В том, что эти два взгляда на историю довольно часто вступают в столкновение друг с другом, меньше всего повинна историческая наука. Как правило, это результат непрошеного, часто откровенно грубого, вторжения политики в сферу ее деятельности и компетенции. Мне уже приходилось цитировать известного российского писателя И. Г. Эренбурга (1891 - 1967), называвшего историю "довольно эластичной наукой", ставшей таковой потому, что "политики не только своевольно ее толкуют, они ее подчищают, исправляют, заново переписывают"28 .

Сильное политическое воздействие на историческую науку, проявившееся в разных формах, о чем упоминал Эренбург, имело самые тяжелые для нее последствия. Дело даже не в том, что власть предержащие хотели видеть историю не такой, какой она была на самом деле, а такой, которая бы их устраивала. Внешнее давление на историческую науку и бесцеремонное вторжение в нее других дисциплин (прежде всего философии, социологии, политологии)29 , весьма заинтересованных в удобном и привлекательном обрамлении своих абстрактных теоретических конструкций разнообразными и яркими историческими примерами, часто побуждало историческую науку занимать круговую оборону, замыкаться в себе, что лишь усиливало присущий ей консерватизм, выражающийся в чересчур обостренном чувстве самосохранения и весьма сдержанном, если не сказать отрицательном, отношении к новым идеям, мыслям и концепциям, которые могли бы хоть в малейшей степени поколебать взгляды на историю, вырабатывавшиеся не одно столетие30 . В подобных поползновениях, с чьей бы стороны они ни исходили, историки видели опасность лишиться своей, и без того не очень надежной, независимости. Возможно поэтому у историков больше, чем у представителей других дисциплин гуманитарного профиля, проявляется скептическое отношение к новаторским идеям, выдвигаемым их же коллегами.

Может быть, самым характерным и поучительным примером в этом отношении служит то, как мировая историческая общественность, в том числе и видные историки, отнеслись к так называемой цивилизационной теории А. Тойнби, широко и достаточно аргументированно представленной в его фундаментальном многотомном труде "Изучение истории" ("A Study of History"). Не дожидаясь выхода в свет всех томов этого издания и не имея таким образом возможности глубоко осмыслить предложенную автором систему исторического анализа, многие ученые вступили в острую полемику с Тойнби, обвиняя в отсутствии всякой новизны в его исторической конструкции и даже в том, что чувство сенсации превалировало у автора над здравым научным смыслом. Вот, например, как оценивал этот труд известный французский историк Л. Февр (1878 - 1956): "Атмосфера, пронизанная дрожью перед величественной громадой Истории; чувство сенсации, вызванное у доверчивого читателя внушительным обзором всех этих тщательно пронумерованных цивилизаций, которые, подобно сценам мелодрамы, сменяют одна другую перед его восхищенным взором; неподдельный восторг, внушенный этим фокусником, который с такой легкостью жонглирует народами, обществами и цивилизациями прошлого и настоящего, тасуя и перетасовывая Европу и Африку, Азию и Америку; ощущение величия коллективных судеб и человечества и ничтожества отдельной личности, но вместе с тем и ее значимости, ибо, следуя руководству Тойнби, она обретает способность обозреть одним взглядом двадцать одну (ни больше, ни меньше!) цивилизацию, которые составляют основу человеческой истории... А это всеведение, эта сверхуверенность в себе, эти объяснения, столь исчерпывающие и толковые,

стр. 15


что, прочитав всего полсотни страниц, приходишь к выводу, что до сих пор ты ничего ни о чем не знал, - и тут тебя охватывает лихорадочное желание научиться всему заново, ибо только теперь перед тобой открывается решение стольких редкостных и диковинных загадок..."31 .

Порою создается впечатление, что Февр избрал для своих критических замечаний язвительно-ироническую форму только для того, чтобы лишний раз продемонстрировать свое менторское отношение к попыткам Тойнби поколебать устои той части исторической науки, которая, следуя консервативно-охранительным функциям, не способна была адекватно реагировать на вызовы времени и воспринимать новые идеи, от кого бы они ни исходили, если это заставляло пересмотреть старые убеждения и - страшно сказать - "вернуть истории утраченный ею жизненный порыв". Скорее всего, это была одна из превентивных мер. Иначе Февр вряд ли произнес бы такие обидные - и не только для Тойнби - слова: "Прочитав эту книгу, мы начинаем озираться вокруг, но с облегчением замечаем, что все осталось таким, как прежде: ничего не поломано, ничего не задето. Мы не больше, чем раньше гордимся своими достижениями и сокрушаемся о неудачах". Но вот незадача: вынужденный признать, что в исторической науке не все обстоит благополучно и что "ее коснулся глубокий и всеобщий кризис научных идей и концепций" французский историк тем не менее согласен с тем, чтобы до поры до времени история оставалась Золушкой, "сидящей с краю стола в обществе других гуманитарных дисциплин". В критике Февра, к сожалению, проскальзывают и некоторые национальные моменты, которые явно не уместны в таком научном споре. Но об этом лучше пусть судит читатель: "Тойнби, - пишет Февр, - просто присоединяет голос Англии к французским голосам. И нам принадлежит право судить, в какой степени этот голос выделяется в британском мире на фоне прочих голосов. В нашем мире его обладатель может рассчитывать разве что на место среди хористов". Пожалуй, единственным добрым словом, которое Февр позволил себе в отношении своего английского коллеги, да и то сказанным не без умысла, можно считать его заявление о том, что в отличие от Шпенглера Тойнби "не проповедует всеобщий пессимизм"32 .

Историческая концепция Тойнби была решительно отвергнута и рядом известных российских историков, которые, как например акад. Е. А. Косминский (1886 - 1959), упрекали Тойнби в том, что он "смотрит на западную цивилизацию с точки зрения "незападных обществ" и что задачу изучения истории Тойнби видит в том, чтобы понять ее как целое и тем самым "открыть ее смысл и цель". В этом усматривался "теологический характер труда Тойнби". Называя этот труд фундаментальным и признавая наличие в нем "метких сравнений", "остроумных аналогий" и т.п., Косминский утверждал, что "эти рациональные моменты тонут в настоящем море мистической спекуляции, затуманивающей констатацию действительных исторических процессов". Постоянные упреки Тойнби в мистификации истории, которая, по словам Косминского, является для Тойнби "выполнением некоего божественного плана, недоступного в целом человеческому пониманию, но частично постигаемого путем интуиции", а его "озарения" объясняются в значительной мере тем, что материалистический подход к истории, по мнению Тойнби, намеренно выхолащивал из содержания мирового исторического процесса его духовную составляющую, тем самым значительно обедняя его. Вряд ли уважающий себя историк может согласиться и с таким утверждением академика: "Как-то странно заниматься критикой писаний Тойнби с точки зрения требований научного метода. "Метод" Тойнби, как и его учителей Шпенглера и Бергсона, представляет отрицание научного метода, рационального познания истории, поворот к иррациональному, интуиции. Но Шпенглер открыто высказывает презрение к критическому методу профессиональных историков и выдвигает "метод" интуиции, воображения, произвольных дедукций из догматических положений. Тойнби же стремится представить свой метод как "здравый английский эмпиризм" и уверяет, что его выводы осно-

стр. 16


ваны на твердо установленных фактах. Тойнби засыпает читателя "фактами", подобранными для доказательства догматических положений, взятых у теологии или полученных интуитивным путем. Опус Тойнби - это не история, не наука, а теолого-метафизическая фантазия на тему о судьбах человечества на Земле, загроможденная невероятным количеством имен, названий, дат, цитат, дополнений, примечаний, экскурсов, непроверенных фактов, необоснованных гипотез, исторических анекдотов, мистических видений, модернистских словечек; фантазия, местами занимательная, но с точки зрения науки совершенно бесплодная"33 .

Подобного рода пассажи лучше многих других доводов заставляют думать, что подлинная причина кризиса исторической мысли, принимающего все более общий и острый характер, находится внутри самой исторической науки. Сколько бы мы ни отрицали этот факт и как бы ни пытался кое-кто из историков, например, тот же Февр, объяснить его происхождение "внезапным расцветом некоторых наук, в частности физики, поколебавшей считавшиеся неколебимыми понятия, на которые десятилетиями безмятежно уповало человечество"34 , в этом скорее проявилось стремление уйти от объективного анализа состояния мировой исторической науки, в особенности ее методологических и теоретических основ.

Как бы ни относиться к тем или иным положениям цивилизационной теории Тойнби, нельзя не признать два обстоятельства, непосредственно связанных с этим ученым. Первое состоит в том, что он, как никто другой, не только прекрасно понимал, что исследовательская база мировой исторической науки остается крайне узкой и недостаточной для выдвижения и всестороннего обоснования новых фундаментальных исторических идей и концепций, но и многое сделал для расширения этой базы и совершенствования исследовательских методов. Второе обстоятельство касается того бесспорного факта, что после Тойнби, а точнее на протяжении всей второй половины XX столетия не появилось ни одной сколько-нибудь значимой научной концепции, которая позволила бы существенно продвинуть наши представления о прошлом человечества и значительно обновить историческое мышление и сознание, которые соответствовали бы изменениям, происходящим в современном мире.

В последнее время все чаще высказывается мнение, сводящееся к тому, что глубокий кризис, в котором находится сейчас мировая историческая наука, не следует рассматривать как некую серьезную опасность, которая может стать губительной для нее. Кризис, сигнализируя о болезни, сам же лечит ее своими собственными, не всегда привычными средствами. С подобным взглядом можно согласиться (но лишь отчасти!). Кризис науки (в том числе и исторической) действительно нельзя оценивать однозначно отрицательно. Его функция не сводится только к посылке сигнала, предупреждающего о грозящей опасности, выделяя те зоны, которые подвержены наибольшим деформациям и потому нуждаются в срочных и нестандартных мерах. Опасность для исторической науки исходит не от самого кризиса, каким бы острым и всеохватывающим он ни был, а от его недооценки и непринятия своевременных и эффективных мер по его преодолению. Главным субъектом в этой кризисной ситуации является сама историческая наука. Необходимо, чтобы она глубоко осознала, что выход из кризиса возможен только на путях ее самообновления и самосовершенствования.

Итак, подведем некоторые итоги.

В современном научном мире почти не осталось серьезных историков, которые бы с такой же страстью, как еще совсем недавно, отстаивали тезис о возможности и необходимости единого подхода к истории, отражающего одну, единственно верную историческую теорию, способную охватить и передать весь широкий спектр многообразного и многослойного мира истории с его чрезвычайно разнообразными особенностями, сложностями и противоречиями, не поддающимися никаким, даже самым основательным и тщательно продуманным, единым схемам и моделям развития. В этой связи некоторые

стр. 17


исследователи высказывают определенное опасение: если не пытаться выработать единую, общепринятую концепцию исторического процесса, которая легла бы в основу исторического познания, и более того, если считать подобную задачу в принципе нереальной и неосуществимой, то не превратит ли это историческую науку, которую и без того многие наукой не считают, в эклектику, а историков в эклектиков, и не приведет ли это к тому, что история окончательно лишится своего научного статуса? Эти вопросы волнуют многих историков. Вот что думает по этому поводу английский историк П. Берк, автор книги "История и социальная теория". Он убежден, что ни одна, даже самая передовая теория, не в состоянии охватить и объяснить весь многогранный исторический опыт людей и всего человечества. В этих условиях историку приходится из множества различных теорий и концепций выбирать ту, которая способна оказать ему реальную помощь при изучении той или иной темы или проблемы. В этом, считает он, нет никакого эклектизма. Если под теоретическим эклектизмом, якобы присущем историкам, пишет он, подразумевается "отыскание идей в разных местах, то я с радостью признаюсь в том, что я эклектик. Быть открытым новым идеям, откуда бы они ни исходили, и быть способным применить их к определенным собственным целям, найти способ проверить их обоснованность - вот отличительная черта и хорошего историка и хорошего теоретика"35 .

Разумеется, претенденты на роль авторов всеохватывающих и всеобъемлющих исторических теорий и концепций время от времени будут, несомненно, появляться. Но сегодня гораздо важнее вопрос - каким образом восстановить в научных правах историческую науку, а исторические знания сделать достоверными, объективными и не ангажированными какими-либо политическими и идеологическими установками. В научно-исследовательской работе все большую роль должны играть интуиция и духовная страсть. В последние годы довольно явственно обозначилась тенденция, которую условно можно определить как расширение и обновление содержания всемирного исторического процесса. Эта тенденция проявляется в нарастающем с каждым годом интересе ко все новым темам и проблемам, исследование которых значительно расширяет наши представления о материальной, культурной и духовной жизни народов в разные исторические эпохи и в разных условиях и обстоятельствах. При этом меняется не содержание исторического процесса, а оценки тех или иных его проявлений, что значительно обогащает его в глазах современников, повышает их интерес к различным сторонам прошлой жизни человечества: формам государственного устройства и народнохозяйственной деятельности, мировоззренческим взглядам, религиозным верованиям, особенностям национальных культур, великим событиям истории и великим историческим личностям и т.д. и т.п.

Однако указанная тенденция пока не коснулась (и не известно, коснется ли вообще) самого, пожалуй, главного и весьма существенного для исторической науки вопроса: четкого научного осмысления двух объективно присутствующих в содержании всемирного исторического процесса начал: материального, служащего базой материалистического понимания истории, и духовного, на чем основываются разного рода идеалистические теории и концепции исторического процесса. Выше уже отмечалось, что в свое время борьба этих двух начал в истории, часто сознательно преувеличенная и искусственно поддерживаемая отнюдь не в интересах объективного выявления исторической правды, расколола общественно-политическую мысль (в том числе историческую) на две, в сущности, антагонистические части, каждая из которых признавала лишь собственную правоту и решительно отказывала в этом своим идейным оппонентам. В длительном противостоянии материализма и идеализма в последнее время наметилось некоторое движение в сторону переосмысления ситуации и выработки новых подходов к анализу и оценке основных мировоззренческих принципов и системных взглядов своих идейно-политических противников. К сожалению, в исторической науке, если и есть подобные подвижки, то они едва заметны.

стр. 18


Научные потери от этого по-прежнему несут обе стороны. Сегодня с большой долей уверенности можно говорить о том, что неприятие духовности и фактическое лишение исторической жизни ее духовных сторон и нравственных ценностей в конечном счете привело к тому, что духовно-нравственные и моральные принципы и ценности фактически оказались за рамками содержания мирового исторического процесса, как оно понималось и трактовалось материалистической философией истории, которая ограничивала это содержание преимущественно материальными факторами и социально-экономическими отношениями.

Это привело, с одной стороны, к существенному обеднению содержания истории, резкому сужению самого предмета исторической науки, а также к недооценке гуманистических, религиозных и культурных факторов, их роли и места в историческом процессе. С другой стороны, это отразилось и на материалистической теории познания, которая не вникала глубоко в такие "исторические дебри", как, например, физическое и духовное состояние человека и общества, причины возникновения и гибели цивилизаций, взлета и падения культур, появления великих личностей и их влияния на исторические процессы, характер ценностей, имманентно присущих самой истории, их смысл и значение для ее развития и т.д.

Возможно, настало время, чтобы пересмотреть некоторые основополагающие мысли Гегеля, относящиеся к пониманию истории, которые в свое время по тем или иным причинам, в том числе и политическим, были неверно поняты и истолкованы. Речь может идти, в частности, о гегелевской трактовке вопроса о разумной воле духа, который, по мнению этого великого философа, руководит ходом мировых событий, а также о господстве разума, из чего Гегель делал вывод о смысле и разумности всемирно-исторического процесса, призывая понять и осознать "то богатое произведение творческого разума, которым является всемирная история", совершаемая, по мысли Гегеля, "в духовной сфере"36 . Сказанное свидетельствует лишь о том, как важно для глубокого познания событий и явлений всемирной истории, ее закономерностей учитывать не только физическую, но и духовно-психическую природу, обнаруживая всякий раз их взаимосвязь и взаимообусловленность.

В системе исторического познания важное место занимает выявление побудительных мотивов, предопределяющих ход человеческой истории, взлеты и падения, крутые и неожиданные повороты в судьбах народов, государств, цивилизаций и культур. Многие явления и события исторической и культурной жизни не имеют достаточно обоснованных объяснений. Необходим не только более тонкий механизм, который давал бы возможность вскрывать и определять многосложные переплетения и связи между обществом, цивилизацией и государством, показывать жизнь людей во всем ее многообразии, устанавливать степень и глубину взаимопроникновения культур, языков, религий, мироощущений, проявляемых в духовно-нравственных и правовых установлениях, национальных традициях, нравах и обычаях. Необходимы принципиально новые подходы, которые позволяли бы выявлять более глубокие причины тех исторических явлений, событий и процессов, которые не имеют пока убедительных объяснений, а некоторые из них все еще покрыты плотной завесой тайн. То, что исследователям не удается пока до конца раскрыть немалое чисто удивительных "загадок" истории нередко объясняют тем, что причины их возникновения и существования имеют неземное происхождение. Вот что писал по этому поводу известный российский историк Л. Н. Гумилев: "Видимо, социальная история отражает прошлое человечества односторонне, и рядом с прямой дорогой эволюции существует множество зигзагов, дискретных процессов, создавших ту мозаику, которую мы видим на исторических картах мира. Поскольку у этих процессов есть "начала и концы", то они не имеют касательства к прогрессу, а всецело связаны с биосферой, где процессы тоже дискретны"37 .

Как известно, идея о биосфере принадлежит акад. В. И. Вернадскому (1863 - 1945), рассматривавшему ее как живое вещество, эволюционизирую-

стр. 19


щее в ноосферу, в которой человеческий разум становится определяющим фактором развития, мощной силой, сравнимой по своему воздействию на природу и тем более на человека и человеческое общество с геологическими процессами. "История научной мысли, - отмечал Вернадский, - научного знания, его исторического хода проявляется с новой стороны, которая до сих пор не была достаточно осознана. Ее нельзя рассматривать только как историю одной из гуманитарных наук. Эта история есть одновременно история создания в биосфере новой геологической силы - научной мысли, раньше в биосфере отсутствовавшей. Это история проявления нового геологического фактора, нового выражения организованности биосферы, сложившегося стихийно, как природное явление, в последние несколько десятков тысяч лет. Она не случайна, как всякое природное явление, она закономерна, как закономерен в ходе времени палеонтологический процесс, создавший мозг Homo sapiens и ту социальную среду, в которой как ее следствие, как связанный с ней природный процесс создается научная мысль, новая геологическая сознательно направляемая сила.

Но история научного знания, даже как история одной из гуманитарных наук, еще не осознана и не написана. Нет ни одной попытки это сделать. Только в последние годы она едва начинает выходить для нас за пределы "библейского" времени, начинает выясняться существование единого центра ее зарождения где-то в пределах будущей средиземноморской культуры, восемь-десять тысяч лет назад. Мы только с большими пробелами начинаем выявлять по культурным остаткам и устанавливать неожиданные для нас, прочно забытые научные факты, человечеством пережитые, и пытаться охватить их новыми эмпирическими обобщениями". При этом Вернадский выражал надежду, что "быстрое изменение наших знаний благодаря археологическим раскопкам дозволяет надеяться на очень большие изменения в ближайшем будущем". Только с биосферой, считал он, "связан человек и только одну ее он может непосредственно ощущать. Все остальные части Вселенной человек познает только косвенным путем"38 .

К сожалению, оригинальные идеи и мысли Вернадского многими, в том числе некоторыми представителями научного сообщества, были встречены в штыки. Его обвиняли в том, что он насаждает религиозно-философское мировоззрение, глубоко враждебное материализму, утверждая, что существуют какие-то явления вне времени и пространства, а свободная творческая человеческая личность строит свое царство в мире свободной научной мысли. Отвечая своим недоброжелателям, среди которых особой нетерпимостью отличался акад. А. М. Деборин (1881 - 1963), Вернадский с негодованием писал: "...я считаю вхождение в нашу научную мысль употребляемых им (Дебориным. - А. И.) приемов философской и теологической критики вредным и опасным явлением, ослабляющим научную работу нашей страны в мировом ее выявлении". И еще: "В результате своего розыска акад. Деборин приходит к заключению, что я мистик и основатель новой религиозно-философской системы, другие меня определяли как виталиста, неовиталиста, фидеиста, идеалиста, механиста, мистика.

Я должен определенно и решительно протестовать против всех таких определений, должен протестовать не потому, чтобы я считал их для себя обидными, но потому, что они по отношению ко мне ложны и легкомысленно высказаны людьми, говорящими о том, чего они не знают и углубиться во что они не желают. Углубиться, конечно, не легко. Для этого необходим большой, тяжелый труд. Легче судить по методологическим трафаретам. Но по готовым трафаретам в новой, слагающейся, научной области неизбежно придешь к ложному выводу". В научном изучении биосферы, утверждал Вернадский "лежит корень решения многих не только научных, но и философских, касающихся человека проблем; современный взрыв научного творчества, особенно интенсивный в области наук астрономических и наук об атомах, с которыми биогеохимия связывает науки о жизни, должен привести к новому расцвету философской мысли. "Кризис" заключается в том, что все

стр. 20


старые философские построения не охватывают новое, быстро растущее научное описание реальности"39 . С трудом верится, что эти слова писались летом 1932 г. - так актуально они звучат сегодня.

Возможно когда-нибудь человек сможет почувствовать воздействие космического разума на земные процессы, в том числе на ход исторического развития. Сегодня об этом можно только догадываться, мысленно представляя то время, когда одна за другой будут раскрываться тайны и загадки истории. Тогда, вероятно, космос и история перестанут восприниматься как что-то несоединимое и несовместное. Но пока, стоя на строго научной почве истории, следовало бы коллективными усилиями искать пути вывода мировой исторической науки из ее нынешнего кризисного состояния путем дальнейшего совершенствования методологии и методов исторических исследований, пересмотра и переосмысления старых или все более устаревающих взглядов на историю и выработки новых к ней подходов. Определение правильного соотношения двух взглядов на историю - вертикального и горизонтального, их ясного и четкого взаимодействия - один из важных шагов на этом пути. Это предполагает прежде всего отход от так называемого европеизма, на котором длительное время держалась и продолжает держаться вся конструкция вертикального подхода к истории.

Профессиональные исследователи и любители истории часто повторяют два широко известных высказывания: "история повторяется" и "история ничему не учит". Не оспаривая правоту этих слов, хотелось бы, тем не менее, напомнить, что история, как правило, повторяясь, оборачивается не лучшей своей стороной, и ничему не учит лишь тех, кто сам лишает себя удовольствия открывать в ней что-то новое, часто волшебное и неповторимое. Те же, кто игнорирует опыт истории, надеясь, что им удастся ее перехитрить, неизбежно оказываются в проигрыше.

Примечания

1. ГЕГЕЛЬ. Философия истории. - Сочинения. Т. VIII. М.-Л. 1935, с. 3.

2. МАРКС К. и ЭНГЕЛЬС Ф. Сочинения. Т. 30, с. 512.

3. ВИКО ДЖ. Основания новой науки об общей природе наций. Л. 1940, с. 118.

4. Там же, с. 73, 77, 81, 83, 85 - 86, 118, 494.

5. ГЕРДЕР И. Г. Идеи к философии истории человечества. М. 1977, с. 440, 441, 442, 344, 345, 348, 349.

6. КОНТ О. Курс положительной философии. Т. 1. СПб. 1900, с. 5, 6.

7. МАРКС К. и ЭНГЕЛЬС Ф. Из ранних произведений. М. 1956, с. 334 - 335.

8. РИККЕРТ Г. Науки о природе и науки о культуре. М. 1998, с. 189, 190.

9. Там же, с. 195, 196.

10. ТРЁЛЬЧ Э. Историзм и его проблемы. М. 1994, с. 608.

11. ШПЕНГЛЕР О. Закат Европы. Новосибирск. 1993, с. 50.

12. Там же, с. 50 - 51.

13. См. ПОРШНЕВ Б. Ф. О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М. 1974, с. 28.

14. Известный российский историк Л. П. Карсавин, много и плодотворно разрабатывавший проблемы методологии и теории истории, определяя историю как психически-социальное развитие человечества, считал, что "всякая социальная деятельность прежде всего душевна, руководствуемая не материей, а потребностями, желаниями и т.д., т. е. фактами порядка психического". По его мнению, нельзя "представлять себе соотношение различных форм социальной деятельности так, будто они обособлены, отдельны друг от друга и только слагают единство социальной деятельности". Отсюда он делал вывод, что "истории по праву принадлежит оспариваемое у нее теперь некоторыми место в ряду "наук: о духе". Сказанное, подчеркивал он, применимо не только "к вертикальному разрезу исторического процесса", но "неизбежно применимо и к горизонтальному его разрезу" (см. КАРСАВИН Л. П. Введение в историю. - Вопросы истории, 1996, N 8, с. 112).

15. ГЕГЕЛЬ. Ук. соч., с. 18.

16. Там же, с. 98, 99.

17. Гегелевская периодизация всемирной истории, в какой-то мерс заимствованная у Вико, при жизни Гегеля и после него подвергалась вполне обоснованной научной критике, преж-

стр. 21


де всего за то, что она, как отмечал Трёльч, строилась, в сущности, только на делении истории по типам государств, оставляя в стороне многие важные политико-социологические элементы. Периодизация Гегеля, несмотря на то, что ему удалось глубоко проникнуть в историческую действительность, писал Трёльч, в сущности, "чисто идеологична", ибо "государство является у него самостоятельной правовой конструкцией общего духа или души, которые в свою очередь определены в конечном итоге религиозно-метафизической установкой сознания, а она складывается из судьбы народов и наций и именно поэтому относительно независима от чисто биологических и естественных условий, более того, подчиняет себе их в качестве пластической силы. Великие люди в качестве управителей мирового духа служат отправными пунктами, а местность - формирующей почвой этих предстающих в виде государств культур" (см. ТРЁЛЬЧ. Ук. соч., с. 627).

18. См. ФУКУЯМА Ф. Конец истории и последний человек. М. 2004, с. 517.

19. См. ХАНТИНГТОН Ф. Столкновение цивилизаций. М. 2003, с. 30.

20. Там же, с. 26.

21. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 25, с. 49.

22. См. КАРЕЕВ Н. И. Формула прогресса в изучении истории. Варшава. 1879, с. 9, 12, 13.

23. См. ПЕТРУШЕВСКИЙ Д. Очерки из истории средневекового общества и государства. М. 1907, с. 11, 12.

24. СТРУВЕ П. Б. Социальная и экономическая история России с древнейших времен до нашего времени, в связи с развитием русской культуры и ростом российской государственности. Париж. 1952, с. 332.

25. См. глубокую и интересную статью по этим сюжетам Ф. А. Степуна, помещенную в сборнике "Освальд Шпенглер и Закат Европы". М. 1922, с. 11.

26. См. ТОЙНБИ А. ДЖ. Цивилизация перед судом истории. М.-СПб. 1995, с. 97.

27. Там же, с. 103 - 104.

28. См. ЭРЕНБУРГ И. Г. Собрание сочинений в 9-ти томах. Т. 6. М. 1965, с. 253.

29. Вот что писал в связи с этим Л. П. Карсавин: "Приступающему к занятиям историей необходимо, прежде всего, получить ответы на вопросы: что такое история? Каковы ее цели и каковы методы изучения исторического материала? В чем заключаются особенности а, следовательно, и значение исторического мышления. В области остальных наук все подобные вопросы решаются в общем легко и единообразно, делаясь спорными и сложными лишь при дальнейшем, более глубоком их изучении. В истории же именно они и вызывают самые сильные разногласия и между историками-специалистами, и между философами, занимающимися теорией истории, и между теми и другими". Карсавин призывал историков не ограничиваться изучением исторических источников и специальных исследований, а использовать этот материал для "самостоятельных построений в области теории истории, а руководящие принципы исторической науки получают свое обоснование и раскрывают свой смысл". (КАРСАВИН Л. П. Ук. соч., с. 109, ПО).

30. П. Б. Струве, воспроизводя слова Б. Н. Чичерина (1828 - 1904), основоположника так называемой государственной школы в российской историографии XIX в., о том, что "исторические начала всегда служат для охранительной партии самою твердою точкой опоры", утверждал, что ученый в то же время хорошо понимал, что "исторические начала изнашиваются, слабеют, теряют прежнее свое значение" и что поэтому "держаться их во что бы то ни стало, при изменившихся обстоятельствах, при новом строении жизни, значит лишать себя всякой надежды на успех... Если старый камень силою векового трения обратился в песок, безумно утверждать на нем здание" (СТРУВЕ П. Б. Ук. соч., с. 329).

31. См. ФЕВР Л. Бои за историю. М. 1991, с. 87 - 88.

32. Там же, с. 95, 89.

33. См. КОСМИНСКИЙ Е. А. Историософия Арнольда Тойнби. - Вопросы истории, 1957, N 1,с. 132, 138.

34. См. ФЕВР Л. Ук. соч., с. 96.

35. См. BURKE P. History and Social Theory. Ithaca (N.Y.). 1993, p. 165.

36. ГЕГЕЛЬ. Ук. соч., с. 15, 16. "Всемирная история, - писал Гегель, - представляет собой ход развития принципа, содержание которого есть сознание свободы" (там же, с. 54).

37. ГУМИЛЕВ Л. Н. Конец и вновь начало. СПб. М. 2003, с. 79.

38. ВЕРНАДСКИЙ В. И. Биосфера и ноосфера. М. 2002, с. 259, 530.

39. Там же, с. 521, 532 - 533, 534.


© libmonster.ru

Permanent link to this publication:

https://libmonster.ru/m/articles/view/ДВА-ВЗГЛЯДА-НА-ИСТОРИЮ

Similar publications: LRussia LWorld Y G


Publisher:

Россия ОнлайнContacts and other materials (articles, photo, files etc)

Author's official page at Libmonster: https://libmonster.ru/Libmonster

Find other author's materials at: Libmonster (all the World)GoogleYandex

Permanent link for scientific papers (for citations):

А. А. ИСКЕНДЕРОВ, ДВА ВЗГЛЯДА НА ИСТОРИЮ // Moscow: Russian Libmonster (LIBMONSTER.RU). Updated: 25.02.2021. URL: https://libmonster.ru/m/articles/view/ДВА-ВЗГЛЯДА-НА-ИСТОРИЮ (date of access: 21.04.2021).

Publication author(s) - А. А. ИСКЕНДЕРОВ:

А. А. ИСКЕНДЕРОВ → other publications, search: Libmonster RussiaLibmonster WorldGoogleYandex

Comments:



Reviews of professional authors
Order by: 
Per page: 
 
  • There are no comments yet
Related topics
Publisher
Россия Онлайн
Москва, Russia
108 views rating
25.02.2021 (55 days ago)
0 subscribers
Rating
0 votes
Related Articles
Анализируются тепловые проблемы Земли. Рассматриваются физические параметры нейтронного ядра Земли. Определяется масса ядра Земли. Определяется потенциал взаимодействия нейтронного ядра Земли и свойства потенциалов взаимодействия. Ядро Земли предоставляет собой нейтронный объект. Диаметр ядра ≈125
Catalog: Физика 
6 hours ago · From Владимир Груздов
Донесения Л. К. Куманина из Министерского павильона Государственной думы, декабрь 1911 - февраль 1917 года
Catalog: История 
9 hours ago · From Россия Онлайн
Рассчитывается ядро дейтрона, как взаимодействие двух нуклонов на ядерном расстоянии. Дан анализ, структурных единиц энергии нуклонов до взаимодействия и после взаимодействия. Определим дефект массы - как энергию связи нуклонов в ядре. Получено значение ядерной гравитационной постоянной
Catalog: Физика 
В современной теории электричества током проводимости принято считать ток свободных электронов. И теория переменного тока, строится на предположении, что электроны могут менять направление движения на противоположное направление. К тому же, в современной теории электричества сложилось мнение, что кулоновские силы действуют только между зарядами. На самом же деле, в металлических проводниках существует проводник с нулевым зарядом. И именно этот проводник с нулевым зарядом является центральным элементом электричества, без которого никакой ток никуда не побежит потому, что разность электрических потенциалов между проводником с нулевым зарядо и отрицательным (или положительным) потенциалом источника тока рождает в цепи силу движения зарядов – ЭДС.
Catalog: Физика 
Людовик XVI
Catalog: История 
Yesterday · From Россия Онлайн
Власть и флот в России в 1905-1909 годах
Yesterday · From Россия Онлайн
Магистерская или дипломная работа - это иголка в одном мягком месте у любого студента.
Yesterday · From Россия Онлайн
Потенциал взаимодействия всех масс Вселенной, образует энергетическую потенциальную структуру, которая определяется и поддерживается этим потенциалом. Массы частиц образуют потенциально взаимодействующие структурные энергии частицы, которые сохраняют свою структурную энергию во всех процессах расширения Вселенной.
Catalog: Физика 
2 days ago · From Владимир Груздов
Управление генерал-квартирмейстера Штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта. Штабная документация. Дело: №343 О действиях 9-й армии Юго-Западного Фронта (Великая война 1914-1918гг), в составе которой действовали 1 и 2-я Кубанские пластунские бригады.
Возвращаясь к напечатанному. О главной причине краха социализма.
2 days ago · From Россия Онлайн

Actual publications:

Latest ARTICLES:

Libmonster is the largest world open library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
ДВА ВЗГЛЯДА НА ИСТОРИЮ
 

Contacts
Watch out for new publications: News only: Chat for Authors:

About · News · For Advertisers · Donate to Libmonster

Russian Libmonster ® All rights reserved.
2014-2021, LIBMONSTER.RU is a part of Libmonster, international library network (open map)
Keeping the heritage of Russia


LIBMONSTER NETWORK ONE WORLD - ONE LIBRARY

US-Great Britain Sweden Serbia
Russia Belarus Ukraine Kazakhstan Moldova Tajikistan Estonia Russia-2 Belarus-2

Create and store your author's collection at Libmonster: articles, books, studies. Libmonster will spread your heritage all over the world (through a network of branches, partner libraries, search engines, social networks). You will be able to share a link to your profile with colleagues, students, readers and other interested parties, in order to acquaint them with your copyright heritage. After registration at your disposal - more than 100 tools for creating your own author's collection. It is free: it was, it is and always will be.

Download app for smartphones