"Ответственность за немедленные действия в эти лихорадочные, не терпящие отлагательств дни лежит не на нас, и потому мы можем позволить себе роскошь (я склонен видеть в этом скорее необходимость) размышлений, выходящих за рамки текущего момента, и дискуссий относительно последствии событий и политических мер"¹ . Так писал в первые месяцы первого президентства Ф. Рузвельта (1933- 1936 гг.) один из ближайших его советников, Феликс Франкфуртер, своему старому знакомому Уолтеру Липпману. Много разноголосых дебатов велось вокруг "нового курса" Рузвельта - серии либеральных реформ, преследовавших цель посредством интенсивного развития государственно-монополистического капитализма укрепить пошатнувшиеся позиции буржуазного строя. Среди этих дебатов "размышления" и "дискуссии" Франкфуртера с участием таких видных деятелей, как У. Липпман, Гарольд Ласки и Рузвельт, представляют особый интерес ввиду не только состава участников, но и откровенности суждений, которую позволяла частная переписка. Значительные разделы ее опубликованы (прежде всего переписка Франкфуртера с Рузвельтом), но большая часть, хранящаяся в личном архиве Франкфуртера² , остается недоступной для широкого читателя. Между тем эти материалы, мало использованные американскими и совсем не затронутые советскими историками, дают живую картину напряженного поиска буржуазной политической мыслью и практикой выхода из "великой депрессии", проходившей в рамках мирового экономического кризиса 1929 - 1933 годов.

Пути основных действующих лиц этого очерка не раз пересекались еще до 30-х годов нашего столетия. В юношескую пору каждый из них учился в Гарварде. Отпрыску скромных иммигрантов из Вены Франкфуртеру прославленная школа права представлялась даром судьбы, свои притязания на который приходилось доказывать особыми успехами в учебе. Для его сверстника Рузвельта Гарвард был лишь очередным привилегированным клубом, через который полагалось пройти истинному джентльмену. Неудивительно, что постоянно корпевший над книгами Франкфуртер имел мало общего со старшекурсником-аристократом, проводившим больше времени в клубах, чем в библиотеке. Впервые они познакомились в 1906 г. в Нью-Йорке, где Рузвельт занялся прибыльной частной практикой, а Франкфуртер начинал помощником у окружного прокурора Нью-Йорка Г. Стимсона. Знакомство стало перерастать в дружбу с 1913 г., когда заместитель военно-морского министра Рузвельт и юридический консультант военного министерства Франкфуртер вместе работали в администрации президента В. Вильсона.

На следующий год Франкфуртер вернулся в Гарвард профессором права. Вскоре он устроил туда преподавателем своего молодого знакомого из Англии Ласки, дружба с которым сохранилась на всю жизнь. И Франкфуртер и Ласки в тот период активно сотрудничали в либеральном еженедельнике "The New Republic". Там они познакомились с другим питомцем Гарварда, Липпманом, одним из трех редакторов и создателей этого журнала. Липпман в ту пору уже был достаточно известен. Вышли его первые книги - "Предисловие к политике" и "Дрейф и мастерство", удивившие общество публицистическим талантом и ясностью мышления 25-летнего автора. Впрочем, из числа хорошо знавших Липпмана, слывшего вундеркиндом, мало кто сомневался в

¹ "Roosevelt and Frankfurter. Their Correspondence 1928 - 1945". Annotated by Max Freedman. Boston. 1967, p. 115.

² Library of Congress, Felix Frankfurter Papers. General Correspondence (далее - FFP).

стр. 112

его большом будущем. Теодор Рузвельт называл его "самым блестящим молодым человеком своего поколения в стране"³ . Меньше всего сомневался в этом сам Липпман, для которого вопрос заключался лишь в выборе наилучшей формы самореализации. В 1917 - 1920 гг. поиски привели его на государственную службу, где он некоторое время работал рядом с Рузвельтом и Франкфуртером, занимавшим тогда ряд ответственных постов в государственном механизме трудовых отношений (в том числе место председателя Военного управления рабочей политики). Липпман попробовал свои силы и в дипломатии, приняв активное участие в разработке "14 пунктов" Вильсона и секретного комментария к ним.

Опыт государственной службы для каждого из них имел разные последствия. Почитавший Вильсона Рузвельт приобрел вкус к большой политике. Липпман, мечтавший о роли "короля-философа", напротив, убедился в полном несоответствии грубой реальности политики высшим интеллектуальным стандартам и целиком посвятил себя журналистике. В 20-е годы он стал ведущим обозревателем "The New York World". Франкфуртер вынес из военных лет убеждение в необходимости реформы трудового законодательства и репутацию, подмоченную в консервативных кругах попытками предотвратить некоторые крайности капиталистического произвола. Его доклад о беспорядках в промышленности, противодействие насильственной депортации иностранных рабочих, рекомендация пересмотра сфабрикованного полицией дела рабочего агитатора Т. Муни⁴ принесли ему известность неугомонного реформатора и одновременно статус "нелояльного гражданина" в списках ФБР⁵ . Он призывал к признанию Советской России, стал одним из создателей Американского союза за гражданские свободы⁶ . Особый резонанс получила роль Франкфуртера в судебном процессе над Сакко и Ванцетти, когда его публичный профессиональный разбор дела доказал явную предвзятость суда и послужил юридической платформой движения за спасение осужденных⁷ . Официальные ревнители закона расценили этот поступок гарвардского профессора как нарушение солидарности юридического сословия. "Франкфурте?, кажется, находится в тесной связи со всяким большевистским коммунистическим движением в этой стране"⁸ , - возмущался тогдашний председатель Верховного суда У. Тафт. Не осталось в стороне и массачусетское отделение ФБР. Как выяснилось из недавно рассекреченных полицейских архивов, оно в течение 1927 г. вело подслушивание телефонных разговоров Франкфуртера⁹ .

20-е годы были для США годами пресловутой "нормальности" и "процветания". Объясняя свое увлечение социализмом, Ласки писал американским друзьям из Англии в 1925 г.: "В преуспевающей Америке... великие проекты общественного переустройства кажутся миражом. Здесь же, среди промышленного застоя, нужда в них - это суровая реальность"¹⁰ . Однако изоляция страны от злободневных европейских проблем оказалась недолговечной. В первой половине 1929 г. появились тревожные признаки мирового кризиса и в США: упали темпы строительства, а с июня - производства автомобилей. "Я прихожу к убеждению, - писал Липпман 3 июля 1929 г. Франкфуртеру, - что к началу осени мы получим сильнейшее потрясение на бирже и гораздо более ощутимую промышленную депрессию. Не знаю, какое именно политическое воздействие все это будет иметь, но оно может оказаться чрезвычайно серьезным"¹¹ .

Политическое чутье не обмануло Липпмана. В октябре произошел крах на бирже, в стране начался небывалый экономический кризис, и Франкфуртер с Липпманом тоже занялись "проектами общественного переустройства". Особенно активный обмен мнениями между ними по этому поводу развернулся в 1931 -1933 годах. В отличие от президента Г. Гувера и ему подобных, уверовавших в скорое возвращение "про-

³ "Т. Roosevelt Letters". Vol. VIII. Cambridge. 1954, p. 872.

⁴ В. Л. Мальков. Том Муни - узник Сан-Квентина. М. 1976, стр. 90.

⁵ W. Тurпег. Hoover's FBI. The Men and the Myth. N. Y. 1972, pp. 105 - 106.

⁶ L. Baker. Felix Frankfurter. N. Y. 1969, p. 91.

⁷ F. Frankfurter. The Case of Sacco and Vanzetti. A. Critical Analysis for Lawyers and Laymen. Boston. 1927.

⁸ H. Pringle. The Life and Times of William H. Taft. Vol. II. N. Y. 1939, p. 1047.

⁹ "The New York Times", 13.IX.1977.

¹⁰ "Holmes - Laski Letters". Vol. I. N. Y. 1953, p. 770.

¹¹ FFP, Box 77.

стр. 113

цветания", у них не было сомнений в серьезности положения. По разным подсчетам, в США было тогда от 12 до 17 млн. безработных, такое же число трудилось неполную рабочую неделю. Начался быстрый рост рабочего и фермерского движения. Буржуазии опасалась, что "великая депрессия" может перерасти в революцию. "Здесь встает гораздо более фундаментальный вопрос, который, я думаю, и вы имеете в виду, - писал Липпман Франкфуртеру, - а именно: является ли капиталистическое индустриальное общество работающим?"¹² . Согласие это, однако, не распространялось на диагноз болезни "системы" и методы ее лечения: слишком разными оказались мировоззрение и жизненный опыт двух гарвардцев.

Франкфуртер принадлежал в ту пору к немногочисленной, но активной группе юристов, которые высказывались за то, чтобы буржуазное государство путем частичных реформ ограничивало эксцессы частномонополистического хозяйствования. Одним из идеологов этой группы был учитель Франкфуртера видный юрист Л. Брандейс. Весь опыт государственной службы Франкфуртера был связан с государственным регулированием, начиная с первых "антитрестовских" процессов при Т. Рузвельте, в которых он принимал активное участие. Эта деятельность укрепила унаследованное от Брандейса отрицательное отношение к крайностям экономической концентрации с ее неизбежными политическими последствиями в виде засилья финансово-промышленной олигархии в ведении государственных дел. Помогала этому и личная удаленность Франкфуртера от деловых кругов: частной практики с банками и корпорациями он не имел.

Экономический кризис начала 30-х годов лишь убедительно подтвердил выработавшуюся у него с годами скептическую оценку государственной мудрости "капитанов индустрии". В письме Б. Бливену, редактору "New Republic", от 4 декабря 1930 г. Франкфуртер дал волю своему сарказму в адрес "философии правления богатства" и ее проповедников: "Мы уже испытали это великое средство на практике. Как никогда прежде в истории, финансы и индустрия долгие годы заправляли политикой вплоть до августовского краха. И вот теперь полюбуйтесь, что за чертовщина получилась! Где были все эти великие люди, включая м-ров Янга, Моргана и Ламонта, с 1925 по 1929 год? Давайте вернемся к их изречениям о "новой эре", "новой экономике" и "процветании" до кризиса и посмотрим, были ли они более мудрыми лидерами, чем эти ужасные политиканы"¹³ . Политические последствия "правления богатства", по мнению гарвардского профессора, могли оказаться катастрофическими. В июне 1931 г. он писал Бливену о "чрезвычайно важном психологическом факторе-растущем неверии в справедливость нашей капиталистической системы"¹⁴ . С углублением кризиса в стране росло и ощущение угрозы. Как говорил Франкфуртер в одном из своих публичных выступлений начала 1933 г., "вопрос заключается уже не только в том, справедлива ли система, но и в том, работает ли она. Когда система ставится под вопрос массами, она не может существовать долее, если не вернет себе лояльность и приверженность сомневающихся"¹⁵ .

Франкфуртер верно оценил масштаб критичности ситуации, которая определялась прежде всего изменившимся отношением масс к государственной власти. На .повестку дня был поставлен вопрос: удастся ли капиталистическому государству "вернуть лояльность масс", иными словами, спасти основы существующей общественной системы? Или же последует социальный взрыв, и ситуация окончательно выйдет из-под контроля? Главная опасность, писал Франкфуртер Липпману весной 1932 г., состоит в том, что кризис резко усугубит социально-классовую поляризацию, и тогда "те из нас, кто в соответствии с темпераментом, привычками или убеждениями считает, что мы не должны допускать резкого и решительного разрыва с прошлым, а путем постепенных, последовательных, хотя и значительных модификаций, вырасти из этого помешанного на прибыли общества, могут обнаружить, как все наши надежды и стремления превратятся в карточный домик"¹⁶ . Трудно найти более

¹² Ibid., Box 78.

¹³ Ibid., Box 25.

¹⁴ Ibid.

¹⁵ L. Baker. Op. cit., p. 146.

¹⁶ "Roosevelt and Frankfurter", p. 72.

стр. 114

точное описание психологического состояния буржуазного реформиста перед лицом разбушевавшейся социальной стихии.

Франкфуртер оставался убежденным сторонником "постепенных модификаций" капитализма. "Весь мой скепсис и недовольство существующим порядком и тенденциями, - делился он с Липпманом своими мыслями, - не увлекли меня, извечного прагматика по натуре, к новой всеобъемлющей схеме общества, будь то социализм или коммунизм... Во всяком случае, я не стремлюсь и, больше того, с подозрением отношусь к готовым "рациональным контрсистемам"¹⁷ . Он вообще смотрел на ситуацию более оптимистически, считая, что она таила в себе не только опасность, но и невиданные ранее возможности. Недаром в его сардонических филиппиках в адрес "мудрых" правителей от бизнеса явственно слышались нотки злорадства - "поделом вам!". Столько лет правили страной узколобые финансисты и бизнесмены, чья монополия на власть казалась незыблемой... И вот кризис в какие-нибудь два года проделал такую разрушительно- очистительную работу по дискредитации этой монополии, какая была не по плечу целым поколениям "разгребателей грязи", реформаторов и интеллектуальных критиков. Остается только умело воспользоваться результатами естественного процесса, придав ему нужное направление. Любопытны в этом смысле рекомендации Франкфуртера руководству "New Republic", которое под воздействием обстановки увлеклось тогда абстрактно понимаемой идеей "планового общества". "Вы не можете эффективно критиковать всю "систему" целиком, - доказывал он Бливену летом 1931 г. - Вы должны делать это по мере того, как открываются обещающие мишени. Нынешние экономические условия предоставляют для этого наилучшие возможности". Главная мишень, пояснял Франкфуртер, - политическое засилье промышленников и финансистов: "Ничто не поддерживает существующую систему больше, чем всеобщее поклонение успеху и наша трогательная вера в финансовых и деловых мессий. Поэтому считаю чрезвычайно важным разрушить эту веру". В последующие месяцы он не раз возвращался к данной теме и настойчиво советовал дискредитировать в печати "лица, стоящие у власти"¹⁸ .

Как искусно и осторожно пытался Франкфуртер перенести прицел близкого ему журнала с бесполезной, по его мнению, "критики системы" на более узкую и продуктивную цель - засилье плутократии! Для него эта задача становилась необходимым условием спасения "системы в целом", то есть капитализма. Что же касается вакуума, создававщегося в результате на командных высотах власти, то он должен быть заполнен "социально- ответственным" государством, действующим в интересах всей системы, "более равномерного распределения", ибо главная проблема американского общества, писал Франкфуртер Липпману, состоит в том, "будет ли у нас продолжать усиливаться имущественный разрыв между классами или же мы будем продвигаться к какому-то примерному эгалитаризму". Итак, "все созрело для новой творческой эры в политике"¹⁹ , - убежденно заявлял он в письме сенатору-прогрессисту от демократической партии Э. Еастигану.

Неясность очертаний "более равномерного распределения" не слишком смущала Франкфуртера. В целом мировой экономический кризис, сорвавший с США ореол "исключительности", по его мнению, должен был ускорить в них "европеизацию" государственного правления, прежде всего в отношении регулирования трудовых отношений и социального обеспечения. Но, как поднаторевший в политике человек, он хорошо понимал, что реальное развитие событий в его стране будет определяться множеством непредсказуемых местных особенностей, справиться с которыми сможет лишь "умелое руководство". Простая смена партий еще не гарантирует этого; "гораздо больше значат люди, которые время от времени ведут их"²⁰ . Для самого Франкфуртера выбор уже был сделан: он всегда верил в политическое будущее Ф. Рузвельта. Они вновь сблизились в годы губернаторства Рузвельта, прибегавшего к юридическим и политическим советам гарвардского профессора. Франкфуртер видел слабые стороны его характера, проистекавшие из "недостаточно строгого интеллекта,., амби-

¹⁷ Ibid., p. 71.

¹⁸ FFP, Box 25.

¹⁹ Ibid., Box 78, 4а

²⁰ Ibid., Box 23.

стр. 115

ции, часто приводящей к компромиссам"²¹ . Но эти черты уравновешивались другими качествами - огромным самообладанием, гибкостью, большой чуткостью к общественным настроениям²² .

Последнее имело особое значение в условиях кризисной политики с ее бурными и противоречивыми общественными настроениями, подъемом массовый демократических движений. Не случайно в переписке Франкфуртера тех месяцев встречается многозначительное упоминание о "великих безличностных приливных силах, сработавших в выборах" 1932 года²³ . Главная историческая инициатива, как бы признавал Франкфуртер, теперь принадлежит массам. Для государственного руководства остается задача гибкого реагирования, удержания стихии протеста в рамках реформизма путем дозированных уступок трудящимся и лавирования с целью поддержания необходимого политического равновесия. В этой обстановке упомянутые качества Рузвельта и даже сами его недостатки ("склонность к компромиссам,., дух приспособленчества, имеющий и свои преимущества"²⁴ ) обретали почти провиденциальный характер. "Надеюсь, - писал Франкфурте? известному деятелю демократической партии Н. Хэпгуду после выборов 1932 г., - что сила событий в первую очередь, а также редкое искусство ФДР (Франклин Делано Рузвельт. - В. П.) в обращении с человеческим материалом приведут подавляющее большинство его партии к пониманию главных нужд современности"²⁵ . Позднее в письме Липпману Франкфурте? выражал надежду на то, что "обстоятельства сотрудничают с темпераментом Рузвельта и стремлениями к менее корыстному и жестокому обществу"²⁶ .

Иначе оценивал пригодность Рузвельта в качестве национального лидера Липпман. Хорошо известен его отзыв о губернаторе Нью-Йорка как о "не обладающем твердой хваткой в государственных делах и прочными убеждениями", "приятном человеке, который, не имея необходимых данных, очень хотел бы стать президентом"²⁷ . Объяснение заключалось не только в личных столкновениях журналиста с губернатором по нью-йоркским городским проблемам и не только в интеллектуальном снобизме Липпмана, давно усвоившего менторский тон в отношении политиков любого ранга. Полностью этот приговор может бь!ть понят лишь в связи с общей оценкой обстановки Липпманом и вытекавших из нее требований момента. Исходя, подобно Франкфуртеру, из того, что страна "находится в разгаре одного из великих переворотов современной истории", Липпман был убежден, что только сильная государственная власть обеспечит сохранность основ капиталистического порядка против посягательств со стороны масс. Он критиковал правительство Гувера за нерешительность и призывал его не стесняться правилами парламентской процедуры: "Президент должен дожидаться мандата от страны на каждый свой шаг не больше, чем капитан корабля в штурмующем море - определять свой курс, обзванивая по телефону всех держателей акций своей компании"²⁸ . Представляя себе Рузвельта в роли авторитарного "капитана в штурмующем море", Липпман не находил в нем многих необходимых качеств. Показателен перечень его возражений к кандидатуре Рузвельта: "неопределенность", "приспособленчество", "стремление всем угодить", "увлеченность политической игрой как таковой" и вытекающая из этого склонность к "излишней демонстрации своей виртуозности"²⁹ . Липпман тревожился, что Рузвельт не сможет устоять перед напором социальной стихии и пойдет у нее на поводу. В выборах 1932 г. он предпочел Рузвельту бесцветного, но решительного Н. Бейкера и активно участвовал в закулисной антирузвельтовской кампании³⁰ .

Почему же в способности Рузвельта прислушиваться и приспосабливаться к народным настроениям Франкфуртер усматривал силу, а Липпман - слабость? Ответ

²¹ "Roosevelt and Frankfurter", p. 52.

²² F. Frankfurter. On Law and Life and Other Things that Matter. Papers and Addresses of Felix Frankfurter, 1956 - 1963. Cambridge. 1965, pp. 22 - 24.

²³ FFP, Box 76.

²⁴ "Roosevelt and Frankfurter", p. 52.

²⁵ FFP. Box 54.

²⁶ Ibid., Box 78.

²⁷ W. Lippmann. Interpretations 1931 - 1932. N. Y. 1932, p. 262.

²⁸ W. Lippmann. Notes on the Crisis. N. Y. 1932, pp. 4, 28.

²⁹ W. Lippmann. Interpretations 1931 - 1932, p. 262; FFP, Box 78.

³⁰ E. Rosen. Hoover, Roosevelt and the Brains Trust. N. Y. 1977, pp. 256 - 257.

стр. 116

может быть таким: они по-разному относились к общему направлению развития событий. Диппман понимал неизбежность крутых социальных перемен, но в отличие от Франкфуртера видел в этом только опасности и стремился подстраховаться крепкой властью. Сказывались аристократическое отвращение к "грубому" массовому действию и боязнь потрясения устоев. Не проходила бесследно и работа в близкой к Уоллстриту "New York Herald Tribune" - официозе респектабельного республиканизма. Встретившись с Липпманом после долгого перерыва в марте 1931 г., Ласки нашел в нем заметную перемену "под влиянием богатства" - "притупление чувствительности" и "неприязнь к интеллектуальному риску"³¹ .

Все эти вопросы вновь всплыли в диалоге Липпмана и Франкфуртера накануне первого президентства Рузвельта. В последние месяцы гуверовского правления в правящих кругах чрезвычайно сгустилась атмосфера растерянности и страха. К марту 1933 г. индекс промышленного производства упал до 56%, банкротство охватило банки всей страны. Липпман, хорошо осведомленный о настроениях Уолл-стрита, увидел в банковском кризисе последнее и решающее испытание государственной власти. В серии статей он выступил со своеобразным наказом новой администрации, суть которого сводилась к проповеди "сильной власти". Он предлагал придать президенту такие чрезвычайные полномочия, "какие только возможны при самом широком толковании конституции", и временно отменить обычную процедуру в конгрессе, резко ограничив права внесения поправок и дебатов. Обстановка, заключил Липпман, "требует сильнодействующего лекарства... для преодоления местных, региональных, фракционных, особых и частных интересов всех видов, и если имя ему - "диктаторские полномочия", то пусть будет так"³² .

Подобные мысли, но с еще большей откровенностью он излагал в те дни в письмах Франкфуртеру, одновременно целя и в стоявшего за ним нового президента. Рузвельт недолюбливал Липпмана, но прислушивался к его мнению, предпочитая контактировать с ним через Франкфуртера, который держал его в курсе переписки с Липпманом. Рузвельт, в свою очередь, был рецензентом ответов Франкфуртера. Незримое присутствие первого придает особый смысл этому диалогу, в котором, по существу, апробировались исходные посылки "нового курса" и его оппонентов³³ .

Сильная власть представлялась Липпману способом необходимой изоляции государства от "искажающего влияния со стороны сравнительно немногочисленного класса богатых и огромного класса людей бедных, но столь же опасных и эгоистичных"³⁴ . Липпман хотел представить себя беспристрастным защитником общенациональных интересов, возвышающимся над ограниченными интересами как недалеких богачей, так и "темной массы". Однако антидемократическое острие его рассуждений проглядывает отчетливо. Так, он не верил в возможность "просвещения народа относительно всех факторов, влияющих на сложные решения, которые предстоит принять в ближайшие несколько недель... Проблемы слишком сложны, предрассудки слишком глубоки и запутанны, а необходимых специальных знаний слишком мало"³⁵ .

Столь откровенная вспышка авторитаризма у Липпмана, о которой не любят упоминать его биографы, имела под собой вполне реальную основу. За ней стояла паническая растерянность финансово-промышленной олигархии перед лицом кризиса. "Вряд ли средний американец знает, насколько близко мы подошли тогда к великому потрясению в стране"³⁶ , - вспоминал впоследствии о настроениях на Уолл-стрите Г. Лимэн, один из немногих сторонников Рузвельта среди нью-йоркских банкиров. "Нынешние американцы, - рассказывала в 1953 г. бывший министр труда в правительстве Рузвельта Ф. Перкинс, - вряд ли могут представить, насколько отчаянной была ситуация среди промышленников"³⁷ .

³¹ "Holmes - Laski Letters". Vol. II. Cambridge. 1953, p. 1311.

³² W. Lippmann. Interpretations 1933 - 1935. N. Y. 1936, pp. 1, 5, 7, 9.

³³ Его общая оценка на основании части этой переписки, опубликованной в 1967 г., дана В. Л. Мальковым (В. Л. Мальков. "Новый курс" в США. Социальные движения и социальная политика. М. 1973, стр. 261 - 262).

³⁴ FFR, Box 78.

³⁵ "Roosevelt and Frankfurter", p. 118.

³⁶ Oral History Collection, Columbia University (далее-OHC), Herbert Lehman. Vol. 1, p. 352.

³⁷ Ibid., Frances Perkins. Vol. 3, pp. 613 - 614.

стр. 117

Не менее выразительна, чем откровения Липпмана, и реакция на них Франкфуртера, согласованная с Рузвельтом. В нескольких письмах "дорогому Уолтеру" Франкфуртер выдвигает ряд аргументированных возражений. Диктаторски проводимый политический курс не сможет получить необходимой устойчивой социальной поддержки или "общественного согласия"³⁸ . Прежде всего это относится к трудящимся массам. Для Франкфуртера не подлежало сомнению, что "ожесточенное настроение сотен тысяч нашего народа, которые по сути своей не своекорыстнее нас с вами, должно растворить, а не загонять насильственно в скрытое зловещее возмущение". Тем более, что государству придется потребовать от народа "жертв огромного масштаба", сопровождаемых "неоправдавшимися ожиданиями".

Франкфуртер отчетливо сознавал, что прямое подавление и диктат чреваты взрывом. Не лучше ли избрать путь разъяснения и пропаганды государственной политики, сохранив демократические процедуры, и попытаться завоевать массы "мирным" путем, "растворив" их ожесточенные настроения? Этому, по его мнению, соответствуют и личные наклонности нового президента. Действительно, соглашался Франкфуртер с Липпманом, "бедные жадны, а ветераны думают только о себе",.. "фермеры хотят подачек от государства. Но я убежден, что вы недооцениваете, как много можно добиться от широких масс в смысле соблюдения приличий, честности и согласия на "живи и жить давай другим", покуда они не чувствуют себя жертвами больших несправедливостей... Они готовы отказаться от "причитающегося им", если будут уверены в том, что большие парни наверху не присваивают этого себе". Насколько тоньше Франкфуртер чувствовал нюансы общественных настроений и дополнительные возможности их использования в целях сохранения буржуазных устоев! Он утверждал, что народ не так уж плох, если уметь с ним обращаться; в частности, развивая и используя настроения национальной солидарности, порождаемые кризисом, еще многое можно выжать из остатков народного терпения и доброй воли. Кроме того, считал Франкфуртер, и другие социальные силы нельзя лишать ощущения участия и воздействия на политику через конгресс, полагаясь на способность Белого дома "вытаскивать кроликов из шляпы", "хотя бы потому, что процесс извлечения кроликов вряд ли окажется продолжительным. Вполне вероятно, что конфликт интересов, бродящий сейчас на глубине, вырвется наружу, и весьма неприятным образом, еще до истечения срока этой администрации"³⁹ . Франкфуртер правильно предвидел обострение политической борьбы вокруг "нового курса" и невозможность загнать ее как джинна в бутылку при помощи чрезвычайных полномочий президента.

Однако доводы Франкфуртера не возымели действия. Указав на его непоследовательность ("боязнь разбить яйца, чтобы приготовить омлет"), Липпман устранился от дальнейшего обсуждения, и каждый остался при собственном мнении. В конечном счете это были тактические разногласия, поскольку речь шла о разных методах спасения "нашей капиталистической системы" (по выражению Франкфуртера): методе политического контроля буржуазии путем учета массовых настроений и приспособления к ним или методе прямого диктата и подавления. Характерно, что Франкфуртер не исключал возможности использования липпмановского метода в случае провала своего собственного⁴⁰ . Но и он и Рузвельт полагали, что "новый курс" обладает достаточными резервами и в итоге лучше обеспечит интересы буржуазии. Вместе с тем разногласия эти были весьма серьезны, ибо исходили из различных оценок роли народных масс, возможностей и методов реализации государственной власти. Франкфуртер безошибочно угадал антидемократическую суть позиции Липпмана. "Я не считаю, конечно, что все пороки гнездятся в богатых, а все добродетели в бедных, - писал он ему. - Но слишком долго мы действовали, исходя по существу из противоположной посылки, что богачи являются стражами мудрости и должны управлять всеми делами... Суть дела - не в злокозненности Митчеллов (Д. Митчелл был президентом нью-йоркского "Нэшнл сити бэнк". - В. П.), а в той власти, которая достигается концентрацией финансовой мощи и которой они вовсе не достойны, какими бы они ни были, ввиду той самонадеянности и ослепления, которые почти неизбежно порождает власть".

³⁸ FFP, Box 78.

³⁹ "Roosevelt and Frankfurter", pp. 119, 117.

⁴⁰ FFP, Box 78.

стр. 118

Подоплека спора между Франкфуртером и Липпманом была ясна и Рузвельту. Изучив их корреспонденцию, он заметил Франкфуртеру, что "липпмановская философия правления и организации общества превратит его в убежденного противника "нового курса". Франкфуртер согласился как с оценкой, так и с прогнозом⁴¹ . И действительно, расхождения, намеченные лишь пунктиром в этом диалоге у истоков '"нового курса", позднее резко углубились. Главным размежевывающим началом было само время с его накалом политической борьбы, требованием социальных перемен, обострением противоречий внутри правящего класса по вопросу о степени уступок трудящимся.

Общее направление политики Рузвельта развивалось скорее в духе Франкфуртера, чем Липпмана. Стратегия реформ возобладала над авторитарными тенденциями. Но произошло это только под напором могучей волны социального протеста народных масс, накал которого реалистически мыслящие лидеры либеральной буржуазии во главе с Рузвельтом пытались ослабить с помощью серии буржуазных реформ. Трудящиеся вырвали у правящего класса США ряд уступок: признание права на объединение в профсоюзы, введение системы социального страхования, установление минимума заработной платы и максимальной продолжительности рабочего дня, а также некоторые другие, которые, хотя далеко не соответствовали их реальным нуждам, стали серьезным завоеванием демократических сил страны.

Влияние Франкфуртера в те годы заключалось, пожалуй, не в непосредственном участии в конкретной разработке правительственных мероприятий (хотя и здесь он сделал немало, особенно в подготовке реформы налоговой и финансовой системы, юридических консультациях и пр.). Основным, неафишируемым амплуа Франкфуртера в годы "нового курса" продолжала оставаться роль политического советника, наблюдающего за ситуацией в стране в связи с общим направлением политического курса Рузвельта⁴² . Сочетая твердую внутреннюю убежденность в необходимости "демократизации" капитализма с прагматизмом в отношении средств достижения этой цели, Франкфурте? полностью соответствовал реформистскому духу "нового курса" и самого Рузвельта с их пренебрежением к программам и доктринам, склонностью к эксперименту, политической гибкостью и реализмом. Даже в своих различиях они удачно дополняли друг друга. Рузвельт отличался виртуозной изворотливостью и любил "многоходовые комбинации". Франкфуртер был тверже и последовательнее. Если природный политический дар Рузвельта был, так сказать, инстинктивного свойства, то Франкфуртер с его профессиональной привычкой к логическому обоснованию своих мнений обладал незаурядными аналитическими способностями. Кроме того, к этой роли своеобразного политического барометра президента располагала и отдаленность Франкфуртера от каждодневных перипетий в Белом доме, необходимая для более углубленного взгляда на суть и возможные последствия происходящих событий.

При анализе рекомендаций и писем Франкфуртера тех лет обращает на себя внимание неизменная поддержка им президента и подталкивание его на проведение более решительного реформистского курса. Следя за расстановкой политических сил в стране, Франкфуртер с самого начала был убежден в том, что главная опасность "новому курсу" исходит со стороны узколобых финансовых и промышленных магнатов, не понимающих необходимости серьезных реформ, в частности того, что "безработица в стране все быстрее приобретает характер социальной, а не только экономической проблемы, и мы должны как можно быстрее дать обратный ход этой тенденции"⁴³ . В письме Ф. Перкинс конца 1933 г. Франкфуртер утверждал, что по основным вопросам "водораздел все больше будет проходить между теми, кто считает, что в общем мы вернемся к прошлому, и теми, кто знает, что это невозможно и что

⁴¹ "Roosevelt and Frankfurter", pp. 115-117.

⁴² Политическая биография Франкфуртера, которая определила бы его роль и место в годы "нового курса", до сих пор не написана. Имеющиеся в США биографические работы посвящены в основном Франкфуртеру-юристу (L. Baker. Op. cit.; C. Jacobs. Justice Frankfurter and Civil Liberties. Berkeley. 1956; H. Thomas. Felix Frankfurter - Scholar on the Bench. Baltimore. 1960; R. Kurland. Mr. Justice Frankfurter and the Constitution. Chicago. 1971).

⁴³ FFP, Box 97.

стр. 119

мы должны продвигаться вперед, к подлинному восстановлению через трансформацию в общих рамках наших демократических традиций"⁴⁴ . Уже в октябре 1933 г. он предупреждал Рузвельта о вызревании оппозиции справа. Росшее сопротивление правительству со стороны значительной части крупного капитала лишний раз подтвердило, что "это настоящие тори; они ничему не научились и ничего не забыли... Главная беда капитализма - это, несомненно, сами капиталисты", - писал он президенту весной 1934 года. Американская "аристократия богатства" лишена даже "морали предусмотрительности" своих английских собратьев, "заключающейся в том, чтобы не подрывать ту самую систему, которой они поклоняются"⁴⁵ . Рузвельт был вполне согласен с таким выводом.

Меньше тревожила Франкфуртера политическая активность низов. В сложных условиях удержания политического равновесия под эгидой "нового курса" она, по его мнению, должна была играть роль необходимого противовеса силам реакции. Его беспокоила низкая степень организованности политических сил, заинтересованных в развитии "нового курса". "Силы, стоящие за ФДР, - писал он Перкинс, - представляют собой разнородное скопление разношерстных групп. Их нужно объединить и держать вместе при помощи такта, шарма и прозорливости, которые, я уверен, позволят Шкиперу (прозвище Рузвельта среди близкого окружения. - В. П.) добиться успеха" ⁴⁶ . Даже резкий подъем классовой борьбы в 1934 - 1935 гг., когда главной проблемой Рузвельта стало удержать народные массы под своим контролем, не изменил позиции Франкфуртера. Ключ к решению проблемы он видел в поддержании достаточного темпа реформ и магических свойствах рузвельтовского руководства. Не умаляя значения авторитета президента среди рядовых американцев для сохранения его политического лидерства над разнородной коалицией "нового курса", Франкфуртер не уставал напоминать самому Рузвельту о "поддержании среди народа убеждения в том, что вы являетесь единственным надежным инструментом осуществления его надежд и оправдания его доверия".

Франкфуртер понимал, что именно вера трудящихся масс в Рузвельта является самой прочной опорой "нового курса" и что ее ослабление чревато серьезными последствиями. Поэтому, когда осенью 1935 г. Рузвельт, решив укрепить свой правый фланг, объявил о "передышке" в реформах, советник не преминул предупредить его: "Я думаю, вы согласитесь, что, стараясь смягчить страх крупных и мелких бизнесменов, важно не утратить приверженности миллионов безработных и нуждающихся, избежать даже отдаленного намека на то, что интерес правительства к ним ослаб. Ничто так не докажет неизменности вашего сочувствия к их лишениям и вашей искренней чувствительности к их нуждам, как открытое отождествление с их трудностями и проблемами... Людям следует как можно чаще твердить, что вы их любите"⁴⁷ . Одних "признаний в любви" было, естественно, недостаточно, и Франкфуртер настойчиво убеждал президента в пользу скорейшего принятия таких законодательных вех "нового курса", как законы о социальном обеспечении, о реформе налоговой системы и других. По его инициативе в мае 1935 г. в Белом доме состоялось совещание видных прогрессистов, сыгравших заметную роль в активизации социальной политики Рузвельта.

Немало сделал Франкфуртер в качестве закулисного советника и посредника президента в его борьбе за реорганизацию Верховного суда, что выяснилось только после его смерти и публикации конфиденциальной переписки с Рузвельтом. Франкфуртер приветствовал либерализацию курса и состава верховного судейского органа США, прекрасно сознавая его политическую роль. Когда вместо одного из консервативных "старцев" В. Девантера, ушедшего в отставку, Рузвельт назначил либерального сенатора, но неопытного гориста Х. Блэка, Франкфуртер при всей своей профессиональной взыскательности одобрил это назначение. Отсутствие у Блэка необходимой квалификации - дело второстепенное, писал он Брандейсу; в то же время

⁴⁴ F. Perkins Collection, Columbia University, Catalogued Correspondence (далее - F. Perkins Collection), Pt. I, Reel 2.

⁴⁵ "Roosevelt and Frankfurter", pp. 158-159, 218, 219, 424.

⁴⁶ F. Perkins Collection. Pt. I, Reel 2.

⁴⁷ "Roosevelt and Frankfurter", pp. 134, 344, 295.

стр. 120

"будет весьма полезно, особенно в конституционных вопросах, иметь давление и толчки со стороны так называемого "левого фланга"⁴⁸ .

Франкфуртер был вовлечен в десятки различных дел: принимал активное участие в подготовке ряда законопроектов, вел неустанную пропаганду "нового курса" в стране и за ее пределами, проявляя при этом недюжинную изобретательность. Так, .летом 1935 г. во время обсуждения конгрессом налоговой реформы он советовал Бливену поместить в его журнале длинный список руководителей крупнейших корпораций с доходами выше 75 тыс. долл. в год, "в то время, когда миллионы не знают, откуда появится завтрашний хлеб... Одни эти данные будут самым впечатляющим общественным документом и послужат мощным инструментом достижения приемлемого налогового законодательства"⁴⁹ .

Положение Франкфуртера как одного из популярных в студенческой среде университетских профессоров облегчало ему выполнение еще одной важной миссии - поставщика талантливых людей для администрации Рузвельта. В них он видел достойную замену "правлению богатства", что отвечало его идеалу "социально ответственного" и "просвещенного" государства. Сложнее обстояло дело с воплощением этого идеала в жизнь.

Антимонополисты, вдохновляемые Брандейсом и Франкфуртером, не имели решающего слова в правительстве Рузвельта, которому приходалось считаться с гораздо более могущественными интересами крупного капитала. Реформы "нового курса", усилившие регулирующую роль буржуазного государства, отнюдь не подорвали господства монополий, а лишь сделали его более опосредствованным⁵⁰ , хотя сама напряженная атмосфера их отношений с правительством скрадывала это обстоятельство. Впрочем, для многих единомышленников Франкфуртера оно было достаточно очевидным. "Монополии захватили львиную долю богатств страяы и обрекли на бедегость и безработицу миллионы наших соотечественников, - сетовал в частном письме давний знакомый Рузвельта видный демократ Дж. Даниелс, -...Новый курс сделал много хорошего, но он не обуздал монополии и не устранил положения, при котором труд является товаром, используемым в благополучные времена и выбрасываемым в трудные. Нередко при всем своем оптимизме я чувствую отчаяние в попытках найти выход"⁵¹ . Остались неосуществленными и прекраснодушные помыслы Франкфуртера и других либеральных реформаторов о "более эгалитарном" и "менее корыстном обществе". Вопиющее неравенство в распределении доходов сохранилось нетронутым ⁵² . Такой результат, впрочем, был заложен уже в самом либерально- реформистском подходе, который ограничивал свои главные задачи латаньем существовавшего общественного строя и легко примирялся с поражением других, более "частных" целей.

Размышлениями о судьбах капитализма был по-прежнему занят и Липпман, постепенно переходивший к критике "нового курса". Сознавая необходимость государственного вмешательства в социально-экономической сфере, он приветствовал начальные реформы Рузвельта. Однако по мере дальнейшего развития событий, прежде всего усиления демократических требований трудящихся и обострения политической борьбы, он все больше разочаровывался в "новом курсе". По его мнению, президент явно шел на поводу у демократической стихии, "новый курс" становился "слишком могущественным"⁵³ ; значит, его нужно было лишить тех широких государственных полномочий, за которые так ратовал сам Липпман в начале 1933 года. Этому легко найти объяснение: критический момент кризиса уже пройден - "народ дал м- ру Рузвельту меч для того, чтобы вести его во вполне определенный бой. Бой окончен, и пора вложить меч обратно в ножны"⁵⁴ . По существу, Липпман одним из первых всерьез задумался над долгосрочными последствиями изменений в роли государства,

⁴⁸ FFP, Box 29.

⁴⁹ Ibid., Box 25.

⁵⁰ E. Hawley. The New Deal and the Problem of Monopoly. Princeton. 1966, pp. 302 - 303, 343, 358.

⁵¹ J. Daniels Papers, Library of Congress. Special Correspondence, Box 90.

⁵² Ф. Ландберг. Богаче и сверхбогачи. О подлинных правителях США. М. 1975, стр. 478 - 479.

⁵³ OHC, Lippmann, pp. 159 - 160, 167.

⁵⁴ W. Lippmann. Interpretations 1933 - 1935, p. 295.

стр. 121

вызванных мировым кризисом. К этому его располагало теперь неприязненное отношение к "новому курсу", толкавшее на поиски слабых мест в политике Рузвельта.

Ход рассуждений Липпмана выглядел примерно так: кризис 1929 - 1933 гг. означал конец старого экономического порядка "свободного развития", основанного на "индивидуальной инициативе и приспособлении". Государство под давлением масс было вынуждено резко усилить свою регулирующую роль и тем самым взяло на себя ответственность за поддержание хотя бы минимального уровня благосостояния населения. В этом, по Липпману, и заключался "новый императив современности"⁵⁵ . Но мере дальнейшего обострения классовой борьбы в стране Липпман начал усматривать причинно-следственную связь между происшедшими изменениями в государственной политике и этим процессом, улавливать скрытые политические последствия данного императива. Наделение государства "социальной ответственностью" порождает "массовую веру во всесилие государства как источника материального благосостояния" и тем самым подстегивает "растущие ожидания" населения. В то же время государство, вторгаясь в новые социальные области, автоматически становится объектом давления со стороны всех заинтересованных социальных сил. В результате возрастают политизация общественной жизни и борьба за влияние на государственную политику; "по мере того, как люди сознают, что их судьба все более зависит от их политических позиций, контроль над государственной властью становится бесценным призом". Политика приобретает коллективный характер противоборства организованных "групп давления", оказывающих прямой нажим на государство в борьбе за свои узкогрупповые интересы.

В этом Липпман усматривал опасное нарушение привычной устойчивости политической системы капитализма, основанной на определенной изоляции государства от массового политического действия и правлении элиты, "рафинирующей" народную волю в соответствии с произвольно определяемыми ею "национальными интересами"⁵⁶ . Вместе с тем Липпман видел невозможность полного возврата к "классическим" методам государственного правления, что накладывало на его рассуждения неизбежную печать исторического пессимизма и безысходности. "Новый курс" представал в итоге очередным этапом вырождения "представительной" демократии на пути превращения ее в "массовое общество". Не случайно в 30-е годы был исчерпан интерес Липпмана к внутренним проблемам, и в последующем он посвятил себя в первую очередь вопросам внешней политики.

При ретроспективном взгляде многие опасения Липпмана могут показаться основательными с точки зрения правящего класса США. Они действительно приоткрывают противоречивую природу реформ "нового курса", которые, с одной стороны, укрепили пошатнувшиеся позиции капиталистического порядка, а с другой - породили новые источники неустойчивости. Липпман уловил ряд острых современных проблем буржуазного "государства благосостояния": политизацию массового сознания и всей общественной жизни, разрыв между принципом и обязательствами "социальной ответственности" государства и его реальными возможностями в удовлетворении потребностей населения, общую тенденцию к росту политической неустойчивости. Вполне закономерно, что модное ныне в США "неоконсервативное" направление политической мысли, оформившееся в виде реакции на неудачи реформизма 60-х годов, заимствовало и развивает многие элементы липпмановской аргументации тех лет.

При внешнем объективизме политический смысл писаний Липпмана не вызывал сомнений. Они отражали шатания тех слоев крупной буржуазии, которые в чрезвычайных условиях кризиса готовы были прибегнуть к крайней степени концентрации государственной власти, а затем, по мере стабилизации своего экономического положения, роста сил демократии и их влияния на политику государства, стали усматривать в последнем опасную угрозу. Аргументация Липпмана была "тонкой и незау- урядной защитой реакции", как отозвался об одной из его книг журнал "Nation"⁵⁷ . Отгородившись от "смутных времен" пробковыми стенами своего звукоизолированного кабинета (дабы "грубые голоса мира, - как иронически заметил Франкфуртер, -

⁵⁵ W. Lippmann. The New Imperative. N. Y. 1935. pp. 2 - 3.

⁵⁶ W. Lippmann. An Inquiry into the Principles of the Good Society. Boston. 1937, pp. 128, 130, 256.

⁵⁷ "Nation", Jule 18, 1934, p. 76.

стр. 122

не .нарушали спокойствия его мышления"⁵⁸ , он с неумолимой методичностью писал свои несколько колонок в неделю. Такая самоизоляция только подчеркивала врожденную глухоту к народным чаяниям и настроениям. "Совершенно очевидно, что при всем блеске, - верно заметил как-то Рузвельт о Липпмане, - он никогда не позволял своему интеллекту странствовать западнее Гудзона или севернее Гарлема"⁵⁹ .

Углублявшиеся политические расхождения Липпмана с Рузвельтом и Франкфуртером осложняли и их личные отношения. Окончательный разрыв произошел в 1936 г. - году президентских выборов и наивысшего накала политических страстей, когда Липпман перенес полемику в печать в форме едких выпадов против Рузвельта и его "советников- профессоров". Пути недавних приятелей разошлись навсегда. А в 1939 г. Рузвельт, несмотря на сильное сопротивление реакции, назначил Франкфуртера членом Верховного суда. На этом посту он и оставался почти до своей смерти в 1965 году.

Прошли годы, прежде чем выяснился характер рузвельтовских реформ и спал накал политической борьбы вокруг них. Смерть Рузвельта побудила Франкфуртера, как и других соратников президента, оглянуться назад и подвести итоги тех памятных лет. В майском (1945 г.) письме к Перкинс Франкфуртер, рассуждая о "приговоре, который история вынесет правлению Рузвельта", с удовлетворением констатировал, что "новый курс, к счастью, навсегда останется синонимом серьезных социальных перемен"⁶⁰ . Чувства Франкфуртера и других деятелей "нового курса" понятны: программа буржуазных реформ действительно помогла временно приглушить остроту кризиса и сохранить в США капиталистический строй. В то же время от них не мог укрыться тот факт, что окончательный исход эксперимента, предпринятого "новым курсом", продолжал оставаться неопределенным. Даже экономическая состоятельность "нового курса" не была доказана, поскольку только вторая мировая война и вызванный ею промышленный подъем смогли вытащить экономику страны из кризиса. Программа реформ, писал другой сторонник "нового курса", Ч. Боулс, той же Перкинс, "спасла страну от переворота и дала нам по крайней мере еще один шанс для доказательства возможностей капиталистической системы"⁶¹ .

Американский капитализм получил в 30-х годах историческую передышку в соревновании с социализмом, но корни социальных потрясений не были устранены. Об этом свидетельствует все последующее развитие США, а в особенности глубокий экономический кризис 70-х годов, вновь поставивший вопрос об исторической обреченности капитализма и вызвавший новые дебаты о его будущем. Модернизированный капитализм, как признает один английский историк, подводя предварительные итоги этим дебатам, так и не нашел альтернативы марксизму: "Марксово видение общества во имя всеобщего блага, а не прибыли и власти - единственное видение, имеющее смысл в условиях современности, по-прежнему манит нас"⁶² .

⁵⁸ "Felix Frankfurter Reminiscenes". Recorded in Talks with Dr. Harlan Philipps. N. Y. 1960, p. 160.

⁵⁹ "F. D. R. His Personal Letters: 1928 - 1945". Vol. 1, N. Y. 1950, p. 254.

⁶⁰ F. Perkins Collection, Pt. I, Reel 2.

⁶¹ Ibid., Pt. I, Red 1.

⁶² G. Barraclough. The End of an Era. "New York Review of Books", June 27. 1974, p. 20.

Постоянный адрес данной публикации: