Libmonster is the largest world open library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
Libmonster ID: RU-16521

Глава IV.

Московский прокурорский надзор. - Прокурор палаты Посников и прокурор суда Макаров.

В Москве во время перехода моего в московский прокурорский надзор прокурором палаты продолжал состоять Н. П. Посников. Старшим председателем был сенатор А. И. Панов и прокурором суда, как я уже упоминал, А. А. Макаров.

Н. П. Посников был интересный человек, он представлял собою тип переходного времени. В нем было много черт судебных деятелей старого времени. Так, он был человеком безупречно чистым, преданным делу, безусловно неподкупным, конечно, не в смысле денежном, в этом отношении среди судебных деятелей вообще никого не было, кого бы можно было купить, а в смысле разных давлений. А с другой стороны, у него были и некоторые качества людей новой формации. Так, он придавал значение фамилии, происхождению и даже внешности. В подтверждение указанных свойств его могу привести следующие примеры. Великий князь Сергей Александрович как-то попросил его назначить товарища прокурора Т., женатого на бывшей фрейлине великой княгини Елизаветы Федоровны, прокурором. Н. П. Посников на это ответил великому князю, что из Т. вышел бы недурной вице-губернатор. Великий князь понял намек и с своей просьбой обратился к министру Муравьеву, тот обещал и в свою очередь сказал об этом Посникову, прося его представить Т. в Ярославль, где была вакансия. Посников решительно ответил Муравьеву, что пока он прокурором Московской палаты, Т. в его округе прокурором не может быть, ибо не приличествует будущему прокурору добиваться этой должности при посредстве высоких поддержек, ее нужно самому заслужить. Даже такой министр, как Муравьев, не решился возражать. Он перевел в Ярославль прокурора одного из судов Харьковского судебного округа, а на его место назначил Т. С другой стороны, два достойных товарища прокурора не попали в Москву из-за самых пустячных причин. Обычно на должности товарищей прокурора в Петербург и Москву переводились товарищи прокуроров провинциальных судов, наиболее выделявшиеся либо своими письменными работами, либо в качестве обвинителей. Прокурор, кажется, ярославского окружного суда рекомендовал Посникову своего товарища Г., как выдающегося работника. Посников поручил ему прислать к нему Г., который и явился. К несчастью один погон на плече у него оказался пришитым криво (прокурорский надзор в ту пору носил на форменном сюртуке погоны), а одна из пуговиц безнадежно болталась на ниточке, грозя каждую минуту расстаться с сюртуком. Этого было достаточно, чтобы Посников отказал в переводе его в Москву. Другому товарищу


Продолжение. См. Вопросы истории, 2005, N 2.

стр. 90


прокурора, не Московского судебного округа, самим Посниковым после осмотра его было предложено подать докладную записку о его переводе в Москву. Увы, счастье было так близко, но случилось большое несчастье. Написав докладную записку, товарищ прокурора в ней фамилию Посникова написал с буквой "т", то есть написал: "Постникову". Это было достаточно. В ходатайстве о переводе было отказано. Посников ненавидел эту букву больше всех остальных во всем алфавите, и если бы от него зависело, он упразднил бы ее навсегда. Дело в том, что ее часто вставляли в его фамилию в газетах, в письмах, в прошениях - чем причиняли ему искреннейшее огорчение. Ему казалось, что буква "т" без суда лишает его старого дворянского происхождения и переводит его в колокольное дворянство. Таков был этот несомненно симпатичный и благородный человек.

На характеристике А. А. Макарова в качестве прокурора суда я долго останавливаться не буду. Я поговорю о нем, когда перейду к моей службе в Министерстве внутренних дел. О прокурорстве А. А. Макарова я могу только сказать, что, оставаясь всегда, до самой своей трагической смерти, безупречно честным человеком, он был таким же и прокурором. Но, будучи человеком от природы сухим и большим формалистом, он не подходил к Москве и, в частности, к московскому прокурорскому надзору. Его уважали, но не любили и подсмеивались над его мелочными исправлениями в обвинительных актах, которые больше свидетельствовали о том, что прокурор лично читает все дела, не доверяя своим камерным товарищам, чем являлись по существу необходимыми. Так, например, слово: "очешник" он вычеркивал и писал "футляр для очков"; слова "ввиду сего", заменял словами "вследствие этого" и т.п., и все это делалось аккуратно, с собственноручной подписью. Хотя новые судебные установления в Москве были введены (в феврале 1866 г.) несколько позднее, чем в Петербурге, тем не менее Москва больше сохранила и старые традиции и старые привычки. И это в особенности чувствовалось в прокурорском надзоре - в его сплоченности, организованности, взаимной поддержке и отсутствии у него карьеристических стремлений. Многие из товарищей прокуроров отказывались даже от должности прокурора в провинции, предпочитая оставаться в Москве товарищем прокурора.

В Москве в должности товарища прокурора окружного суда я пробыл около четырех лет. За это время мне, как переведенному на роли обвинителя, пришлось выступать перед судом с участием присяжных заседателей по целому ряду интересных дел. Крайне внимательное отношение к делу, чуткое понимание всех переживаний обвиняемых и потерпевших, ясное усвоение всех тонкостей процесса и, в результате, решение дела на основании веления совести, а не на формальных данных, добытых процессом, - сделали меня навсегда сторонником этого суда.

В марте 1903 г. я был назначен прокурором Елецкого окружного суда.

Глава V.

Елец. - Несколько слов об Ельце из его прошлого. - Знакомство с губернатором Балясным. - Орловские Монтекки и Капулетти. - Губернатор Балясный и губернский предводитель дворянства Стахович. - Прокурор Нестельбергер. - Превращение дня в ночь и обратно.

Елец - уездный город в Орловской губернии. Благодаря своему географическому положению он издревле имел большое значение, являясь одним из крупных центров хлебной торговли. За последнее время, в особенности с развитием сети железных дорог, значение его пало, но все же в нем имеется элеватор, и для хлебной торговли, благодаря своему положению, он продолжает иметь некоторое значение.

В Смутное время Елец один из первых признал Димитрия Самозванца, который, по преданиям, подарил городу за это пушку. Действительно, около собора долгое время валялась какая-то пушка. Про Елец и другой уездный город Орловской губернии, Кромы, сложилась народная поговорка, что Елец и Кромы первые воры, то есть первые изменили Царю Борису и признали самозванца. В Ельце я пробыл недолго - всего 8 месяцев - и был совершенно неожиданно переведен прокурором в Орел.

стр. 91


Причины моего перевода весьма характерны для того времени, почему я нахожу не лишним остановиться на них. В указанное время губернатором в Орле был К. А. Балясный, бывший самым любимым адъютантом великого князя Сергея Александровича. По рекомендации великого князя Балясный был назначен сначала вице-губернатором в Полтаву, а затем губернатором в Орел. Человек неглупый, но упрямый и своевольный, чувствовавший свою силу в поддержке великого князя, Балясный ни с кем не хотел считаться. Между тем в Орловской губернии губернским предводителем дворянства в то время был небезызвестный М. А. Стахович, человек не глубокий, но, безусловно, талантливый, прекрасный оратор и чрезвычайно себялюбивый. Коса нашла на камень.

Завязался бой не на живот, а на смерть. Стахович ругал губернатора открыто, рассказывал о нем в обществе вещи самого возмутительного характера. В ответ на это Балясный в пределах губернаторской власти, а иногда и за ее пределами воздвигал гонение на лиц, близких Стаховичу. Стахович пользовался в губернии, и даже за пределами ее, большой популярностью. Он очаровывал дам своей внешностью и ораторским искусством; дворян - своим просвещенным консерватизмом, земцев - своим просвещенным либерализмом, а простых людей - своим богатством и щедростью, хотя, собственно, богат был не он, а его отец. На самом деле никакой определенной политической физиономии у М. А. Стаховича не было. То он создает в Орле клуб, членами которого могут быть исключительно потомственные дворяне, то он в число потомственных дворян Орловской губернии принимает Самуила Соломоновича Полякова, приобретшего потомственное дворянство получением чина действительного статского советника, которому петербургское дворянство отказало в аналогичном ходатайстве. Недаром некоторые в Орле звали М. А. Стаховича "либеральный консерватор, он же консервативный либерал".

В эту борьбу блестящего, но сравнительно легковесного предводителя дворянства М. А. Стаховича с упрямым, настойчивым губернатором Балясным невольно втягивались и другие лица, занимающие более или менее ответственное положение в губернии, в том числе и прокурор. Когда я был в Ельце, в Орле прокурором был Нестельбергер, человек сведущий, но очень мягкий и оригинального уклада жизни. Днем он и его семья спали. Просыпались они обычно в 6 - 7 часов вечера и затем до 8 - 9 часов утра бодрствовали. Часов в 8 утра, поужинав, ложились спать. Когда прокурору по делам службы было необходимо днем лично присутствовать в суде или в губернском присутствии, тогда эти дни в его семье производили целый переполох, приходилось готовить к этому, как к пасхальной заутрене. Впрочем, все это я передаю с чужих слов, в том числе его товарищей по должности, и со слов губернатора Балясного. Нестельбергер, как и его предшественник Пороховщиков, в борьбе губернатора с губернским предводителем дворянства встал на сторону последнего. Это, естественно, вызвало столкновение их с Балясным и в результате перемещение сначала Пороховщикова, а затем и Нестельбергера в другие города.

Столкновение у Балясного с Пороховщиковым вышло на почве применения телесных наказаний к арестантам. По закону, для применения этого наказания требовалось согласие прокурора. Пороховщиков откровенно заявил губернатору, что он принципиально против телесного наказания, почему наперед заявляет, что согласия его и спрашивать нечего, он все равно его не даст. Балясный использовал эту ошибку прокурора и в очередном своем всеподданнейшем докладе указал на то, что, несмотря на существующий закон, утвержденный Его Величеством, прокурор суда, хранитель закона, принципиально отказывается применять этот закон. Государь император Николай II подчеркнул это место в докладе и на полях написал: "Обратить внимание министра юстиции". Результатом Высочайшей резолюции Пороховщиков был переведен из Орла, а на его место специально выбран спокойный немец Нестельбергер. Но и этот не угодил губернатору, так как стал тоже на сторону Стаховича. Однако к служебным качествам Нестельбергера придраться нельзя было. Он был спокойный, тактичен и всегда стоял на строго законной почве. Вот почему Балясный воспользовался превращением

стр. 92


прокурором дня в ночь и в своем сообщении, на этот раз на имя министра юстиции, указал, что хотя превращение дня в ночь и не карается законом, но оно крайне стесняет административную власть в ее сношениях с представителем закона. Министерству юстиции опять пришлось подумать кого назначить прокурором к этому неспокойному губернатору.

Вскоре после этого, приблизительно через полгода, после моего вступления в должность прокурора Елецкого окружного суда, приехал в Елец по делам службы губернатор. Я был у него и представил ему моих товарищей по должности. Балясный принял меня вежливо, но сухо. В разговоре я между прочим сказал ему, что я крайне недоволен действиями главного врача орловской больницы для умалишенных, так как он позволяет себе не исполнять моих предложений, основанных на определениях окружного суда, о помещении в больницу на испытания обвиняемых, и что я вынужден буду возбудить против него преследование, если такие случаи повторятся. Лицо губернатора сразу изменилось. Он весь просиял и, пожимая мне руку, несколько раз повторил: "Действуйте, действуйте по закону, надо их проучить, моя поддержка вам обеспечена". Затем он уехал. Впоследствии я узнал, что у Балясного с этим старшим врачом тоже была какая-то история. Все это я рассказал для того, чтобы последующие события были понятны.

Из Ельца Балясный уехал в Москву на раут к московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу. На этом рауте был в числе других и министр юстиции Муравьев. Здороваясь с Балясным, Муравьев с ирониею заметил: "Вы, ваше превосходительство, все воюете с прокурорами, на вас не угодишь". - "Напротив, ваше высокопревосходительство, вот против елецкаго прокурора ничего сказать нельзя, человек энергичный, живой", - ответил Балясный. Министр улыбнулся и отошел от Балясного. Ничего об этом разговоре я не знал и знать не мог. О нем мне рассказал впоследствии Балясный уже в Орле. В конце января 1904 г., желая немного отдохнуть, я поехал на несколько дней в Москву, а затем в Петербург. По принятому обыкновению, в Петербурге я зашел в министерство представиться министру. Входя к нему в кабинет, я по трафарету заявил, что прокурор елецкого окружного суда имеет честь представиться. Министр, улыбаясь, поправил меня, сказав: "Орловского". И, видя мое недоумение, добавил: "Да, орловского. На днях состоялось Высочайшее Соизволение на перевод вас в Орел. Я считаю пост прокурора орловского окружного суда весьма ответственным, пока там губернатором Балясный, и надеюсь, что вы оправдаете мое доверие". Мне ничего не оставалось делать, как благодарить, хотя меня этот перевод совершенно не устраивал, во-первых, потому что я знал взаимоотношения Балясного со Стаховичем, а во-вторых, елецкий суд был в округе Московской судебной палаты, а Орловский - Харьковской и, следовательно, отдалял меня от Москвы, куда мне хотелось вернуться. Единственно, что меня несколько утешало, это то, что прокурором харьковской судебной палаты в это время был мой бывший прокурор в Нижнем Новгороде С. С. Хрулев, которого я искренно любил и с которым у меня сохранились сердечные отношения до самой его преждевременной смерти. Использовав все установленные сроки, я, наконец, в конце февраля 1904 г., оставив семью в Ельце, сам поехал в Орел.

Глава VI.

Переезд в Орел. - [1905 г. в Орловской губернии. - Поездка в Савск. - Смещение Балясного].

По приезде моем в Орел, меня на вокзале встретил орловский полицмейстер, приветствовал от имени губернатора и передал его приглашение на завтрак к 12 часам. С вокзала я поехал в гостиницу, затем отправился в суд. Познакомился с чинами надзора и судьями. Председателем окружного суда в Орле в то время был Барсов, хороший цивилист, человек очень милый, но нерешительный и, по-видимому, побаивавшийся и губернатора и губернского предводителя дворянства. В 12 часов я поехал к губернатору, который принял меня как старого хорошего знакомого и весь завтрак не столько кор-

стр. 93


мил меня яствами, сколько детальной характеристикой М. А. Стаховича, не жалея самых отменных эпитетов для украшения его особы. Если бы хоть сотая часть приписываемых губернатором губернскому предводителю дворянства качеств и деяний были действительно доказаны, то ему не только не место было стоять во главе орловского дворянства, а давно надлежало находиться в орловском арестантском отделении. Завтрак у губернатора был простой. И по всему было видно, что он своими средствами не обладает. Супруга Балясного, урожденная княжна Лобанова-Ростовская, произвела на меня в высшей степени симпатичное впечатление, но видно было, что живется ей нелегко со своим упрямым, своевольным самодуром-мужем.

Уверенный в том, что он начинил меня достаточно, губернатор отпустил меня. И я отправился делать визиты по городу. Заехал, конечно, и к М. А. Стаховичу. Я знал его еще по Ельцу. Он при мне два раза принимал участие в выездной сессии Московской судебной палаты с участием сословных представителей - в качестве предводителя дворянства - и обедал у меня с чинами палаты. Поэтому и он принял меня как старого знакомого и пригласил меня отобедать у него на следующий день. Обед у М. А. Стаховича был много изысканнее губернаторского завтрака, зато и характеристика, данная им Балясному была в более изысканных выражениях, но если бы тоже хоть одну сотую часть этой характеристики можно было бы доказать, то вместо губернаторского кресла Балясного следовало бы давно посадить на электрическое кресло.

Удрученный всем этим, вернулся я в свой номер и в тот же день вечером выехал в Харьков - представиться новому своему прокурору палаты, а кстати и доложить ему о всех предстоящих мне трудностях. Прокурор палаты дал мне указания в общих чертах. Подчеркнул необходимость исключительно придерживаться велений закона. Судьба благоприятствовала мне: приблизительно через месяц после моего перевода в Орел М. А. Стахович отправился на театр военных действий в качестве представителя дворянских организаций Красного Креста. Вместо двух фронтов у меня оказался один. С ним мне справиться было уже нетрудно, тем более, что после убийства великого князя Сергия Александровича (в феврале 1905 г.) Балясный сильно присмирел, а наступившее смутное время так его запугало, что он почти не выходил из дома. 1905 г. был очень тяжелым в Орловской губернии. Крестьянские беспорядки охватили почти всю губернию - 40 помещичьих усадеб были подожжены, а частично и разграблены. Между прочим был подожжен и Хинельский сахарный завод Терещенко, дававший заработок всей округе. Разбив казенную винную лавку, крестьяне и рабочие завода захватили большие запасы вина. Под влиянием опьянения они, заперев все выходы скотного двора, подожгли его и под рев окруженной дымом обезумевшей скотины в количестве нескольких сот голов допивали захваченное вино. Картина была ужасная. Не было сомнений, что все это движение было результатом пропаганды, что впоследствии при расследовании вполне подтвердилось. В Орловской губернии волнение охватило главным образом деревни, хотя неспокойно было и на заводах. Однако рабочих сдерживало от крупных выступлений присутствие войск в местах расположения заводов. В общем же всюду было неспокойно. Когда в помощь казакам пришли еще и драгуны, губернатор решил лично выехать на места, и в первую очередь собирался в Савский уезд. Он пригласил и меня ехать с ним. Я согласился, так как хотел кстати лично ознакомиться с ходом предварительного следствия, производящегося там по поводу поджога Хинельского сахарного завода. Взял я с собою и участкового товарища прокурора. Полуэскадрон драгун выступил туда накануне. Мы расположились в губернаторском вагоне. Поезд уходил из Орла вечером и рано утром должен был прибыть в Савск.

Проснувшись утром и заметив, что мы стоим у какой-то станции, я выглянул в окно. На дебаркадере я заметил целую толпу духовных лиц. Это обстоятельство заинтересовало меня, и я, разбудив товарища прокурора, попросил его узнать, в чем дело. Товарищ прокурора надел свою енотовую шубу, нахлобучил на голову меховую шапку и вышел на платформу. Через несколько минут он явился ко мне и, умирая от смеху, заявил, что, как только он вышел, его окружили духовные лица и стали спрашивать: "Отец дья-

стр. 94


кон, что, владыка отдыхает еще?" Оказалось, что с тем же поездом решил ехать в Брянск архиерей, забравшийся в свой вагон до нашего приезда на вокзал. На вокзале в Орле нам об этом никто ничего не сказал. Да этот вопрос нас и не интересовал. Мы приехали на вокзал - по желанию Балясного - перед самым отходом поезда. Он усиленно скрывал свою посадку и обставлял ее таинственностью, но железнодорожники знали все прекрасно и, очевидно умышленно, чтобы посмеяться над нами, губернаторский вагон отцепили в Брянске, а архиерейский пустили дальше в Савск. Духовенство же, увидев моего товарища прокурора в енотовой шубе, приняло его за архиерейского протодиакона.

Было и смешно и досадно, но делать было нечего. Я постучался в купе к губернатору со словами: "Ваше превосходительство, пора вставать, все духовенство ждет вас на дебаркадере". Трудно передать негодование губернатора, когда он узнал, в чем дело. Он грозил и начальнику станции и исправнику расстрелять их на основании несуществующих законов. Несчастный исправник плакал. Он и так был весь издерган беспорядками, а тут еще такая напасть, а главное, что он так же был виноват во всей этой истории как папа римский. Он даже не знал, что едет губернатор, ибо последний приказал никому по пути не давать знать об его проезде.

Как ни сердился губернатор, а толку от этого было мало. Надо было ждать до вечера, пока же губернатор поехал к исправнику, а я с товарищем прокурора - к следователю просматривать дела. Как мы потом узнали, то же самое произошло на станции в Савске. Архиерея встретил исправник, командир эскадрона и судебный следователь (выехавший встречать меня). Архиерея прямо с вокзала повезли в собор, затем накормили его прекрасным обедом, приготовленным для нас, и отправили обратно в Брянск. Мы же в Савске оказались лишь на следующий день утром.

Все дела о беспорядках в Орловской губернии были рассмотрены в судебном порядке. И так как их было много, то разбирать их выезжали две палаты - своя, Харьковская, и соседняя, Московская. Смотря на обвиняемых, этих простодушных, с виновным видом почесывающих свои затылки "мужичков", трудно было поверить, что это они совершили столько жестокостей и зверств.

Во время вооруженного восстания в Москве - в Орле было прервано сообщение как с Москвою, так и с Харьковом; в городе ходили самые невероятные слухи и чувствовалось общее тревожное настроение, но никаких выступлений не было. После издания манифеста 17 октября 1905 г. в продолжение нескольких дней настроение было приподнятое, а затем жизнь постепенно стала вступать в норму.

Первые выборы в Государственную думу не вызвали особого интереса. К тому же видно было, что большинство не подготовлено к выборам. Выбирали друг друга, своих добрых знакомых и пр. Более или менее сорганизовавшимися оказались кадеты, которым и удалось почти всюду провести своих кандидатов. По Орловской губернии в числе других прошел в первую Думу и М. А. Стахович. Летом 1906 г. был уволен в отставку по прошению и губернатор Балясный, причем подать прошение об отставке ему было предложено П. А. Столыпиным.

На место Балясного губернатором в Орел был назначен Андреевский, человек спокойный, уравновешенный, бывший земский деятель. При нем я оставался прокурором недолго, так как в ноябре 1906 г. был назначен членом Московской судебный палаты.

Глава VII.

Возращение в Москву. - Розыскные способности сенатора Гарина. - Его достоверные свидетели из Хитровского рынка. - Министр юстиции Щегловитов и его система управления. - Нравы в министерстве.

Несмотря на то, что восстание в Москве длилось всего около двух недель, успокоение наступало довольно медленно. Я помню, как во время рассмотрения политических дел в судебной палате, несмотря на то, что коридоры были полны полиции, подсудимые и даже публика вели себя вызывающе,

стр. 95


не было спокойно и на улицах, а по ночам почти каждый день подстреливали городовых. Только в конце 1908 г. стало чувствоваться, что жизнь вступает в нормальную колею. Я перешел в палату при старшем председателе Арнольде, который в конце 1906 г. ушел в Сенат и на его место был назначен сенатор А. А. Чернявский. Назначение это у нас объясняли желанием нового министра юстиции И. Г. Щегловитова подтянуть палату, которая почему-то считалась слишком мягкой.

Чернявский по образованию был естественник, но всю службу провел по судебному ведомству и хотя имел в министерстве репутацию энергичного и сурового судьи, на самом деле был больше криклив, чем энергичен, и больше хмурый с виду, чем суров. Я был членом палаты год, а затем три года товарищем прокурора палаты, часто в той и другой должности участвовал в выездных сессиях палаты под его председательством и должен сказать, что не видел разницы между ним и другими членами палаты. Гораздо более строгими судьями были у нас председатель департамента И. П. Зарин и член палаты Б. С. Шадурский, в особенности последний. Прокурором палаты в Москве в это время был сначала фон Клуген. Большой тяжелодум, человек трусливый и бесцветный, впрочем, он скоро ушел в Сенат, и его заменил С. С. Хрулев, о котором я уже упоминал. В начале 1908 г. я был неожиданно для себя назначен товарищем прокурора палаты по прошению, хотя никакого прошения не подавал. Впрочем, этого назначения я добивался раньше, просясь из Орла в Москву, но тогда не было ваканции, почему я принял должность члена палаты. Последние годы моей службы по судебному ведомству я провел при министре юстиции Щегловитове, в должности товарища прокурора палаты.

De mortuis aut bene aut nihil [о мертвых или хорошо или ничего], говорили римляне. Правило в высшей степени благородное, но иногда, когда вспоминаешь прошлое и хочешь быть объективным, приходится и о мертвых говорить правду, хотя бы она и характеризовала их не с хорошей стороны. Кроме того, И. Г. Щегловитов своею смертью искупил ошибки своей жизни и поэтому о них можно говорить. За мой долгий век мне пришлось служить при целом ряде министров юстиции, начиная с нервного, несдержанного Н. А. Манасеина, который в минуты припадков больной печени швырял делами в лицо докладчику, затем при Н. В. Муравьеве, блестящем знатоке дела и выдающемся ораторе; потом при ворчливом, но честном М. Г. Акимове, горячо всегда отстаивавшем суд и судебных деятелей, и, наконец, при И. Г. Щегловитове, занимавшем этот пост с 1906 г. в течение 10 лет. При нем и отчасти из-за него я и ушел из Министерства юстиции. Но и после ухода из ведомства мне приходилось соприкасаться по службе с последующими министрами юстиции, а именно с А. А. Хвостовым, сменившим Щегловитова, затем А. А. Макаровым и, наконец, Добровольским, при котором разразилась революция. М. Г. Акимов был министром в разгар волнений и забастовок в Петербурге и других местах и вооруженного восстания в Москве (1905 г.). Несмотря на тяжелое время, он всячески оберегал суд и стремился по возможности облегчить его работу. При нем был издан закон, разрешавший судебным палатам по делам, рассматриваемым с участием сословных представителей, писать приговоры без мотивировок применительно к приговорам окружных судов по делам с участием присяжных заседателей. Этот закон значительно облегчил работу судебных палат, которые в ту пору были завалены делами. Предшественники Щегловитова не всегда были безупречны в смысле точного выполнения велений судебных уставов Императора Александра II, но резко давить на суд и прокуратуру они не решались. За время министерства Щегловитова началось исключительное давление как на судей, так и на прокурорский надзор. Достаточно указать на то, что служебное достоинство лиц прокурорского надзора определялось количеством обвинительных приговоров. Несчастные городские товарищи прокурора Московского суда вынуждены были проситься периодически в уездные сессии для увеличения своей статистики, так как в уездах обычно обвинительных приговоров бывало больше, чем в Москве. Точно так же и судьи, в том числе и члены палат, рассматривались по степени своей суровости. Это были какие-то скачки на суровость, конечно, ни к чему хороше-

стр. 96


му не ведущие, к тому же громадное большинство судей воздерживалось от участия в этих скачках. В связи с изложенным не могу не упомянуть о популярном ревизоре того времени сенаторе Гарине. Некоторые из его ревизий при производстве по ним следствий превращались в смешные анекдоты, и, конечно, их нельзя было ставить на суд. Между тем Гарин серьезно обижался и с ним вместе обижался и Щегловитов. Прикидываясь простачком, Гарин, в сущности, был человеком хитрым, беспринципным и державшим нос по ветру, что он и доказал, перейдя в числе первых на службу к большевикам.

Как на пример его ревизий могу указать на дело, вызвавшее его столкновение с прокурором палаты Хрулевым, в результате которого, в угоду Гарину, Хрулев должен был покинуть должность прокурора палаты. Гарин производил расследование о действиях московской полиции и между прочим наткнулся на следующее обстоятельство. Какой-то бродяга, неоднократно высылаемый из Москвы, после отбытия наказания за мелкие кражи, выступил свидетелем у Гарина, узнав от кого-то, что ревизор вызывает свидетелей особым объявлением. При этом свидетель-оборванец, у которого на одной ноге был изорванный сапог, а на другой старая галоша, дает приблизительно следующее показание: "Возвратился я самовольно в Москву, откуда был выслан полициею, прохожу как-то Пушкинским бульваром, вдруг, вижу, мне навстречу идет околоточный Л. Увидев меня, околоточный Л. останавливает меня со словами: "Ты каким образом в Москве, идем в участок!" Вижу, дело плохо, вынимаю сотенную, сую ему в руку и свободно иду дальше, на углу Тверской встречаю помощника пристава. Тоже останавливает и зовет в участок; делать нечего, даю и этому две сотенные. На другой день, на грех, встречаю самого пристава, ему пришлось дать пять сотенных". Все это ревизором записывается добросовестно; мудрому сенатору и в голову не приходит спросить этого достоверного свидетеля, почему, имея 600 рублей, он не заменил галошу на ноге сапогом или хотя бы сапог другой галошей и не купил себе старенького пиджачка, чтобы не гулять зимою в одной жилетке. Такие мысли ревизору и в голову не приходили, он верил этому и подобным ему свидетелям, и на основании их показаний привлекал к судебной ответственности всех лиц, указанных этими свидетелями. Когда же затем прокурорский надзор направлял следствия по таким делам на прекращение, сенатор-ревизор обижался, забегал к министру и начинал обвинять прокурорский надзор в "либерализме". А министр Щегловитов, не узнав толком, в чем дело, метал громы и молнии по адресу прокурорского надзора и судей.

Если теперь, по прошествии многих лет, задаться вопросом, чем г. Щегловитов руководствовался при назначении лиц на высшие должности по судебному ведомству, то на первый взгляд покажется трудным правильно ответить на этот вопрос. С одной стороны, он как будто искал людей покладистых, готовых идти на поводу у министра, забыв и судейскую независимость и свою совесть, а с другой стороны, в действительности назначались иногда люди вполне достойные, корректные и независимые судьи. Однако, это на первый взгляд противоречие объясняется просто. Личный выбор министра всегда останавливался на лицах первой категории. Щегловитов выбирал людей своей собственной складки. Сам он тоже подчинялся влиянию и давлению со стороны как своих коллег министров, так и посторонних влиятельных лиц, в особенности из состава Государственного совета и Государственной думы. Покойный присяжный поверенный Шубинский мог провести кого угодно и на какую угодно должность при Щегловитове. А таких членов Государственной думы и Государственного совета было, как известно, немало. Этим и объясняется непоследовательность в выборе Щегловитова. Среди кандидатов щегловитовской формации встречались люди с не совсем отчетливым прошлым; другие, в своих стремлениях угодить министру, прибегали к приемам, не отвечающим достоинству судей. Так, например, старший председатель судебной палаты К., впоследствии сенатор, встретив министра на вокзале, вытянулся во фронт, приложил руку к треуголке, и стал совершенно по-военному докладывать о состоянии палаты, количестве в ней дел и пр., и затем подал письменный рапорт. При этом видно было, что министр был доволен таким приемом.

стр. 97


Кончая с описанием того, что сохранила моя память за время моей службы в Министерстве юстиции, я не могу не отметить еще одного обстоятельства, которое особенно резко выявилось, когда мне пришлось познакомиться с порядками в других министерствах. Это отношение служащих в самом министерстве, начиная от самых маленьких и кончая министром, к приезжим из провинции чинам ведомства. Эти отношения были совершенно не соответствующими ни достоинству, ни положению чинов судебного ведомства. Для представления министру требовалось являться непременно в установленной форме и непременно в заранее определенный день (раз в неделю). В самом министерстве самый маленький чиновник считал себя начальством над провинциалами, без различия их ранга. Начальники отделения, состоящие всего в VI классе должности, то есть соответствующие по классу должности товарищам прокуроров окружных судов, не всегда даже вставали, когда к ним входили председатели и прокуроры судов, и встречали им кивком головы, еле разговаривали, делая вид людей, изнемогающих от работы, хотя на самом деле они далеко не были обременены делами. Директора 2-го департамента (личного состава) были совсем олимпийцами. Хитрый, лживый, фальшивый Н. Д. Чаплин обычно осторожно выспрашивал у приезжающих из провинции чинов ведомства разные сплетни о личных, семейных и материальных делах их сослуживцев, чтобы заполнить свои кондуиты, которые велись в министерстве на каждого служащего. Когда же расспрашиваемый не поддавался этому искушению, олимпиец хмурил брови и сухо прерывал аудиенцию.

Что касается представления самому министру, то тут соблюдался церемониал почти придворных приемов. В назначенный день в 11 часов утра собирались в установленной форме все чины судебного ведомства, желающие представиться министру. Они записывались у дежурного чиновника. Прием шел по следующему церемониалу. Сначала принимались сенаторы, которые обычно являлись в вицмундирах, затем чины других ведомств и потом уже свои: старшие председатели палат, председатели департаментов, прокуроры палат и прочие чины, до прокуроров и товарищей председателей окружных судов включительно, принимались министром в своем кабинете, причем чины III и IV классов приглашались присесть, а чины V класса принимались стоя. Остальных чинов судебного ведомства министр принимал всех вместе. В приемной комнате их выстраивал по старшинству известный вечный чиновник особых поручений при министре юстиции Малама, после чего в приемную выходил министр в сопровождении целой свиты - в составе директора 2-го департамента, чиновника особых поручений Маламы и дежурного чиновника - и начинался обход представляющихся. Министр удостаивал каждого вопросами, количество которых зависело от расположения министра к представляющемуся, после чего все расходились по домам.

Я помню случай, имевший место в бытность мою товарищем прокурора Московского окружного суда. Я поддерживал обвинение в суде с присяжными заседателями по делу о растрате служащим во дворце великого князя Сергея Александровича части имущества. Дело очень беспокоило прокурора палаты Н. М. Посникова, который боялся, что обвиняемый в целях защиты может ссылаться на якобы непорядки, царящие в дворцовом управлении, каковые попытки он уже делал при предварительном следствии. Председательствовал товарищ председателя Нилус. Настроение было напряженное. Зал заседания был полон. В местах за судьями сидели московский губернатор В. Ф. Джунковский, старший председатель сенатор Попов и другие лица. Процесс, однако, прошел вполне гладко. Никаких выпадов не было. Присяжные вынесли подсудимому обвинительный вердикт, признав его заслуживающим снисхождения. Суд назначил осужденному минимальное наказание. Все были довольны. Прокурор палаты ждал исхода процесса у себя в служебном кабинете. В 11 часов ночи я, по окончании дела, зашел к нему и доложил об исходе процесса. Несмотря на свою обычную выдержку, Посников на этот раз не мог удержаться и при мне перекрестился, затем сердечно пожал мне руку и, облегченный, направился к себе наверх (квартира прокурора палаты, бывшего одновременно и инспектором здания, помещалась в здании судебных установлений). Конечно, об исходе дела было донесено министру, с указанием, по принятому порядку, кто из товарищей прокурора

стр. 98


поддерживал обвинение. Через месяц или два после этого дела я, по обыкновению, поехал в Петербург и зашел в министерство. Там у меня был приятель, помощник делопроизводителя, который по отношению ко мне не изображал из себя начальство, почему я всегда заходил к нему. На этот раз он встретил меня с таинственным видом и сообщил, что по делу о растрате у великого князя Сергея Александровича было донесение прокурора палаты, что он весьма лестно отозвался обо мне и что министр был вообще очень доволен исходом дела. Затем я записался на прием к министру. Малама, по обыкновению, бесшумно скользил, точно на лыжах, из приемной в кабинет министра и обратно. Наконец закончился прием старших, и нас выстроили по рангу в приемной, после чего из кабинета министра вышел Н. В. Муравьев в сопровождении всегда лукаво улыбавшегося Чаплина, почтительного Маламы и дежурного чиновника. Обходя чинов, министр, наконец, подошел ко мне. Я представился ему. Министр ласково улыбнулся и задал мне несколько ничего не значащих вопросов о том, где я начинал службу, где был перед Москвою и давно ли я в Москве и прочее. Я ответил на вопросы, затем министр, кивнув мне головой, величественно перешел к следующему. Когда закончился прием, ко мне подлетел Малама и стал искренно поздравлять меня. Заметив мое изумление, он объяснил мне, что министр на общем приеме обычно задает не более трех вопросов. Четвертый вопрос уже свидетельствует о том, что представляющийся - не безызвестный министру, между тем мне министр задал целых семь вопросов; ясно, следовательно, что он особенно благоволит ко мне. Такая оценка отношения министра к представляющимся была при великолепном Н. В. Муравьеве. А при резком и грубом Щегловитове она стала еще хуже. Он просто не принимал и гнал собравшихся, под видом того, что он занят, если ему не нравились представляющиеся, или если их было мало, или если он был не в духе. Мне впоследствии приходилось бывать в разных министерствах и у разных министров. Нигде ничего подобного не было, везде принимали просто, вежливо и без всякого парада. В Министерстве внутренних дел даже существовал обычай завозить на другой же день лицу, посетившему накануне министра, его визитную карточку. Казалось бы где как не в Министерстве юстиции надлежало обставить прием своих и посторонних лиц наиболее мягко и прилично, а в действительности было обратно.

Затем, при самой оценке лиц судебного ведомства часто учитывались качества или обстоятельства, ничего общего со службой не имеющие. Помню такой случай в бытность мою орловским прокурором. Получаю как-то от прокурора палаты С. С. Хрулева письмо, в котором он сообщал мне, что из Харькова возвращается в Петербург директор 2-го департамента (личного состава) Министерства юстиции Н. Д. Чаплин и что мне не мешало бы вечером встретить его на вокзале. Я поехал. Приказал открыть на вокзале парадные комнаты и сервировать там чай. Когда поезд подошел к дебаркадеру, я встретил Чаплина у дверей вагона. Чаплин был удивлен этой встречей, но ничего не сказал и лишь обратился ко мне с вопросом, успеет ли он выпить чаю на вокзале. Я ему ответил, что успеет, так как поезд в Орле стоит полчаса. Затем провел его в парадные комнаты, где была уже приготовлена закуска и чай. Чаплин, вообще до этого времени недолюбливавший меня, по приезде своем в Петербург, как мне потом передавали, заявил, что из меня "недурной прокурор вышел". Нельзя отрицать, что такая оценка характерна.

О заместителе Н. Д. Чаплина Демчинском говорить не стоит - это было полное ничтожество. Вечно закутанный во всевозможные тряпки, в валенках, боявшийся малейшего дуновения ветра, он своею внешностью производил впечатление типичного скряги - содержателя ссудной кассы. Этими свойствами Демчинского и объясняется то, что Щегловитов так долго держал его на ответственном посту директора 2-го департамента, от которого, в сущности, должен был зависеть выбор чинов судебного ведомства. На самом же деле вынутый из нафталина Демчинский был слепым орудием в руках министра и творил его волю беспрекословно. Кроме того, у начальника и его ближайшего подчиненного было и нечто общее. Если Демчинский по виду напоминал скрягу-ростовщика, то министр Щегловитов был скрягой в действительности, причем скупость доводила его иногда до потери самых примитивных понятий личного и служебного достоинства.

стр. 99


Чтобы не быть голословным, я приведу два случая, подтверждающие указанную мною черту его характера. Как-то в 1911 г. мне пришлось исполнять обязанности прокурора Московской судебной палаты. Неожиданно было получено известие, что министр Щегловитов с супругой и дочерьми едет к себе в имение в Орловскую губернию, и что в Москве он пробудет от поезда до поезда, то есть с утра до вечера, и что официальной встречи не должно быть. Таким образом, только я с прокурором суда Брюн де Сент-Ипполитом выехал встречать министра на вокзал, так как на прокуроре палаты обычно лежала обязанность встречать и сопровождать министра - безразлично, официально или неофициально он приехал. Увидавши меня вместо настоящего прокурора палаты, Щегловитов сделал кислую мину и заявил, что нужно будет нанять ему автомобиль. Я ответил, что у меня имеются два автомобиля. Кислое выражение лица министра стало сглаживаться. Когда же я повел его в приготовленные для него парадные комнаты, где был сервирован чай, то он совсем повеселел и заявил мне, что в судебные установления он не поедет, а просто хочет немного поразвлечься до вечернего поезда. Я предложил проехаться на Воробьевы Горы, министр согласился, причем предложил мне сесть с ним в автомобиль. Прокурор же суда Брюн де Сент-Ипполит поместился с министершей и ее дочерью. Сначала мы поехали в Иверскую часовню. Затем побывали на Воробьевых Горах. После заехали позавтракать в Эрмитаж, и к вечеру я привез министра с супругой и дочерью на Орловский вокзал. Министр был доволен, причем оказалось, что он даже знает мое имя и отчество. Здесь, на вокзале, за стаканом вина он мне заявил, что у него в дороге было маленькое недоразумение с железнодорожниками. У него особый вагон и имеются билеты на него, жену и дочь; лишь у сопровождающего его курьера нет билета, между тем требуют, чтобы и он имел билет хотя бы 3-го класса. Передавая мне об этом, министр попросил меня достать для его курьера даровой билет. Я спросил железнодорожного жандармского офицера, но последний объяснил мне, что отдельный вагон не освобождает проезжающих от необходимости иметь билеты, тогда я просто дал ему деньги, сколько - сейчас не помню, помню только, что немного, не то 3 не то 5 рублей, и попросил купить билет, который затем передать курьеру министра. Щегловитов был доволен. При прощании он, правда, спросил меня: сколько он должен заплатить мне за все расходы, но когда я ему ответил, что ничего, так как сегодня он мой гость, министр не настаивал и ласково простился со мною.

Еще более характерные случаи имели место в то время, когда я уже служил в Департаменте полиции. В департаменте имелись даровые железнодорожные билеты, по несколько штук всех трех классов, для экстренных поездок по делам службы низших чинов департамента и агентов политической полиции. У директора и вице-директоров были именные годовые билеты I класса. И вот, во время моего управления департаментом И. Г. Щегловитов раза два при своих частных поездках просил меня дать ему даровой департаментский билет. Как потом я узнал, он не раз с такой же просьбой обращался и ранее. Щегловитов, как министр юстиции, не мог не знать назначение этих билетов. В департаменте чиновники посмеивались, называя министра юстиции своим агентом. Между тем Щегловитов был человек состоятельный, имел крупный доход с имения и получал 17 тысяч жалования при готовой квартире. Прокурор Московской судебной палаты Посников, человек с очень ограниченными личными средствами, несомненно, упал бы в обморок, если бы ему предложили даровой железнодорожный билет из Департамента полиции. Ни при каких обстоятельствах не взял бы его и С. С. Хрулев, который, кроме жалования, не имел никаких личных средств.

Таков был долголетний министр юстиции И. Г. Щегловитов. При нем в марте 1912 г. я покинул Министерство юстиции и перешел в Министерство внутренних дел, где министром в то время был А. А. Макаров.

стр. 100


Глава VIII.

Переход в Министерство внутренних дел. - Министр А. А. Макаров. - Его характеристика и система работы. - Уход Макарова с поста министра внутренних дел. - Причины этого ухода. - Департамент полиции и его сущность.

А. А. Макаров из московских прокуроров был назначен председателем Киевского окружного суда, а затем через несколько лет прокурором Саратовской судебной палаты. В Саратове он встретился с П. А. Столыпиным, бывшим там губернатором. Склонность А. А. Макарова к мирному сожительству с администрацией, очевидно, понравилась П. А. Столыпину. Кроме того, он не мог не оценить познания и трудоспособность Макарова, и, в результате, когда Столыпин в 1906 г. был назначен министром внутренних дел, он взял к себе в товарищи Макарова, поручив ему заведование Департаментом полиции.

Как исполнительный чиновник, Макаров был незаменим. Это был идеальный секретарь всех рангов - секретарь, обер-секретарь и, наконец, государственный секретарь - но не дальше. Ни государственного размаха, ни широких взглядов у него не было. Пока требовалась осторожность и, по возможности, спокойное и определенное разрешение всех острых вопросов в области внутренней политики, насколько это касалось компетенции Департамента полиции, Макаров был на месте. Он безбоязненно принимал всех желающих его видеть, терпеливо выслушивал их и делал все, что было в пределах его власти и в границах закона. Революционная печать того времени писала о нем: "Его жалует монархия, его милует анархия". Но вот прошли годы бурной службы 1905 и 1906 годов. Потребовалась организационная работа по всем отраслям, в частности и по Департаменту полиции. И Столыпин, человек широкого государственного ума, понял, что А. А. Макаров для этой работы не годится. Макаров сначала получает звание сенатора, а затем назначается на почетную и спокойную должность государственного секретаря, в которой и остается до смерти Столыпина. Неожиданно пуля предателя-провокатора Богрова пресекает жизнь П. А. Столыпина. И перед новым председателем Совета министров графом Коковцовым встает вопрос о выборе преемника П. А. Столыпину. Задача была не легкая. А тут стали циркулировать слухи о кандидатуре нижегородского губернатора А. Н. Хвостова, выдвигавшегося будто бы кругами, близкими к Царскому Селу. При таких обстоятельствах граф Коковцов решил остановиться на кандидатуре Макарова, которая и была принята в Царском, так как Макаров в то время пользовался расположением Государя.

В Петербурге говорили, что, собственно, кандидатом графа Коковцова был товарищ министра внутренних дел Крыжановский, человек энергичный, смелый, волевой и деятельный, но что кандидатура эта не встретила одобрения ни в высоких кругах, ни в либеральных, при этом объясняли, что в высоких сферах кандидатура Крыжановского не встретила одобрения ввиду его "левизны" а в либеральных кругах ввиду его "правизны", так как он был автором измененного в 1907 г. закона о выборах в Государственную думу. Впрочем все это я передаю как слухи, циркулировавшие в то время в Петербурге.

В сентябре 1911 г. Макаров был назначен министром внутренних дел. В январе 912 г. я по его вызову приехал из Москвы в Петербург, где А. А. Макаров предложил мне перейти в Министерство внутренних дел, причем просил меня принять должность вице-директора Департамента полиции, объясняя это предложение желанием реорганизовать департамент, заполнить его чинами судебного ведомства и тем поднять его престиж. Мне в случае моего согласия он предполагал передать в заведование законодательный отдел департамента и отдел личного состава. Я попросил позволения подумать и от него поехал посоветоваться к С. С. Хрулеву, бывшему в то время начальником Главного тюремного управления. С. С. Хрулев высказался за принятие предложения Макарова, мотивируя свое мнение приблизительно теми же доводами, какие выставлял и Макаров. Ввиду этого я принял предложение Макарова, и в марте 1912 г. последовал именной Высочайший указ Сенату о моем назначении, а в апреле я уже вступил в должность. В то время директором Департамента полиции был только что назначенный из вице-директоров

стр. 101


С. П. Белецкий, который был взят в департамент на должность вице-директора П. А. Столыпиным с должности вице-губернатора.

Покойный С. П. Белецкий (расстрелянный большевиками) представлял собою чрезвычайно интересный тип. Происходя из бедной купеческой семьи, он с раннего возраста привык к самостоятельной жизни. Рано лишившись отца, он содержал себя и свою слабую, болезненную мать уроками, еще будучи в гимназии, а затем и в университете. Такая жизнь, с одной стороны, закалила его, а с другой - подорвала в нем твердые моральные устои. Решив, по-видимому, во что бы то ни стало добиться в жизни положения и состояния, он на путях к достижению этой цели был неразборчив в средствах. Справедливость требует отметить, что Белецкий был человек несомненно даровитый, громадной трудоспособности и по природе очень добрый и искренно преданный тем, кто хорошо относился к нему, но в то же время очень хитрый и мстительный по отношению к тем, в ком видел своих недоброжелателей. Белецкий при министре Макарове не успел еще развернуться, да и не мог. Макаров знал работу Департамента полиции несомненно лучше Белецкого - по своей службе в должности товарища министра, заведующего департаментом, - и поэтому подавлял Белецкого своим авторитетом и не давал ему возможности разойтись. Осторожного министра поддерживал и не менее осторожный товарищ министра Н. М. Золотарев, взятый из прокуроров Новочеркасской судебной палаты. По этим причинам директорство Белецкого при Макарове прошло сравнительно спокойно. К тому же, обязанный своим назначением Макарову, Белецкий был искренно ему предан.

Какова же была, по существу, работа Департамента полиции за это время. Департамент полиции подразделялся на девять делопроизводств, которые, кроме 6-го, именовались по цифрам. 6-е делопроизводство называлось "особым отделом", который собственно и ведал всем политическим розыском. Из остальных делопроизводств 1-е ведало личным составом департамента (кроме директора и вице-директоров, которые были в ведении Департамента общих дел), а также личным составом общих чинов полиции, начиная от VI класса должности, то есть тех лиц, которые назначались приказом министра (VI класс) или Высочайшим приказом (V класс). Чины полиции ниже VI класса назначались на местах губернаторами и начальниками областей. Во II делопроизводстве были сосредоточены все вопросы, связанные с полицейской стражей, а именно: об учреждении этой стражи в общем и частновладельческом порядке. Как известно, полицейская стража, кроме казенной, была еще и частновладельческая, так как владельцы крупных имений и предприятий имели право ходатайствовать об учреждении у них полицейской стражи на их личные средства. Эта стража обслуживала интересы частновладельцев, но в то же время она была, как и казенная стража, подчинена местной полицейской власти. В этом делопроизводстве, кроме того, разрешались вопросы о вооружении полиции и полицейской стражи, о частной продаже оружия в магазинах и пр. III делопроизводство ведало финансовой частью департамента, причем это делопроизводство имело большое значение, так в нем были сосредоточены все суммы департамента, в том числе и секретный фонд в размере 5 миллионов рублей, не подлежащий контролю имперских контрольных органов и расходуемый на секретный розыск под титулом: "На нужды, известные Его Императорскому Величеству". Смета расходов секретного фонда утверждалась министром внутренних дел в качестве распорядителя кредита. Самые же траты производились по распоряжению директора департамента и с согласия товарища министра. IV делопроизводство заведовало обязательными постановлениями, издаваемыми на местах административными властями при объявлении местности на одном из указанных выше исключительных положений. Делопроизводство обязано было проверять соответствие этих обязательных постановлений закону и в случае несоответствия представлять доклады об отмене или изменении этих постановлений. При этом обыкновенно в таких случаях министр, по докладу директора департамента, указывал губернаторам и начальникам областей на несоответствие их обязательных постановлений или карательных по ним норм закону и просил их отменить противоречащие закону распоряжения. В случае же отказа с места подчиняться указаниям министра после-

стр. 102


дний вносил вопрос на рассмотрение 1-го департамента Правительствующего сената.

Впрочем, на практике это случалось очень редко. Иногда министр сам отменял распоряжение губернатора. Так, П. А. Столыпин по телеграфу отменил распоряжение известного своими нелепыми выходками тамбовского (а затем курского) губернатора Н. П. Муратова, наложившего в административном порядке взыскание на присяжного поверенного Л. за содержание защитительной речи, произнесенной в судебном заседании Тамбовского окружного суда. Этот Муратов отличался чудачествами еще во время его службы по судебному ведомству в бытность товарищем прокурора сначала Владимирского, потом Московского окружного суда, а затем ярославского прокурора, с каковой должности он и перешел затем в администрацию. В V делопроизводстве1 была сосредоточена работа исключительно законодательного характера. На первый взгляд может показаться странным сочетание Департамента полиции с законодательной работой, а между тем в этом департаменте разрабатывались наиболее [широко] захватывающие вопросы, а именно: закон о неприкосновенности личности и жилища, закон о гражданских свободах с часто касающейся свободой собраний, союзов; затем, паспортный устав и, наконец, специальный закон по реформе полиции. Кроме того, в департаменте разрабатывался и ряд мелких законопроектов о частичных изменениях штатов и пр. VI делопроизводство, именовавшееся "Особым отделом"2 , ведало розыском в широком смысле этого слова. Этот отдел был самым большим. Работа в нем велась конспиративно, и вход в некоторые отделы этого делопроизводства воспрещался даже, служащим в Департаменте полиции. О политической работе департамента я поговорю несколько подробнее потом. В V делопроизводстве3 сосредоточивалась вся переписка об административной высылке и об административных ссыльных. Органом, рассматривающим вопрос об административной высылке по представлениям губернаторов и начальников областей, являлось "Особое совещание при министре внутренних дел", в состав которого входили в качестве председателя товарищ министра, заведующий полициею, и в качестве членов: товарищ обер-прокурора Сената (по назначению министра юстиции), член совета министра внутренних дел, директор Департамента полиции и вице-директор, в ведении которого находилось V делопроизводство3 . Он же являлся и докладчиком. Наконец, VIII делопроизводство ведало всеми "сыскными отделениями" по расследованию общеуголовных преступлений. В нем были сосредоточены все новейшие усовершенствования в области общеуголовного розыска: по антропометрии, дактилоскопии, фотографической экспертизе и пр., при нем была устроена дрессировка собак. Кроме того, при отделе находился интересный музей орудий преступлений. Периодически отдел устраивал специальные курсы для чинов провинциальных сыскных отделений.

Во главе делопроизводств стояли делопроизводители, состоящие в V классе и соответствующие начальникам отделений в других департаментах. Кроме них, в делопроизводстве были старшие и младшие помощники делопроизводителей и канцелярские чиновники4 . Такова в общих чертах была организация Департамента полиции. Кроме того, при нем имелся весьма ценный архив, в котором хранилось много интересных документов, перешедших из III Отделения Собственной Его Величества канцелярии, вместе с преобразованием этого отделения в Департамент полиции. Документы эти относились ко времени Царствования Императора Николая I, при котором и было учреждено III Отделение.

При моем поступлении директором, как я уже упоминал, был Белецкий. Вице-директорами были я и Виссарионов и, кроме того, два чиновника особых поручений IV класса при министре внутренних дел, которые исполняли обязанности вице-директоров, а именно: тайный советник Лерхе и действительный статский советник Харламов - оба правоведы. Особым отделом ведал вице-директор Виссарионов, перешедший в Департамент полиции еще при П. А. Столыпине из ярославских прокуроров. Заведовавший Особым отделом вице-директор других делопроизводств не имел и обычно именовался "политическим" вице-директором. Виссарионов был назначен вице-директором одновременно со мною; до этого он был чиновником особых

стр. 103


поручений IV класса при министре и исполнял обязанности политического вице-директора. Назначение Виссарионова вице-директором, да еще политическим, несомненно, было одной из первых ошибок Макарова. Я знал Виссарионова по прокурорскому надзору. Это был человек мало способный, мало развитой, но упорный в труде. В прокурорском надзоре он не пользовался любовью и был известен лишь своей усидчивостью и угодливостью, последнее свойство было в нем особо сильно развито. Любя льстить в глаза, он за глаза не прочь был посплетничать, в особенности если мог из этого извлечь для себя выгоду.

Остальные высшие чины Департамента, Лерхе и Харламов, были люди милые, воспитанные, но совершенно инертные и, по-видимому, не очень увлекавшиеся своими служебными обязанностями. Сравнительно молодой, с громадной энергией и трудоспособностью, Белецкий окончательно обезличил их.

Обращаясь к существу работы Департамента полиции, необходимо прежде всего отметить, что, как показали последующие события, большинство руководителей внутренней политики России не отдавало себе вполне ясного отчета в том, что с преобразованием государственного строя России необходимо было реорганизовать и политическую полицию.

Как известно, Император Николай I, учредив Отдельный корпус жандармов, передал первому его командиру, графу Бенкендорфу платок со словами: "Этим платком ты будешь утирать слезы несчастных". Так возникла политическая полиция, задачей которой фактически оказалось не столько утирать слезы, сколько вызывать их. Целью учреждения Отдельного корпуса жандармов, а затем вскоре и III Отделения Собственной Его Величества канцелярии была борьба с нарождающимся уже в ту пору так называемым "противуправительственным" движением, под которое сначала подходила всякая критика существующих порядков, хотя бы самая благонадежная, так как принципом времени было: "Не должно сметь свои суждения иметь". Однако постепенно эта критика, вначале направленная главным образом против органов власти, стала претворяться в организованные формы революционного движения. Начали образовываться тайные общества, наконец, появились и социалистические течения с их разветвлениями как в области теоретических принципов, так и в области практических методов осуществления своих стремлений. С этого времени задачей политической полиции, возглавляемой вначале III Отделением Собственной Его Величества канцелярии, а затем Департаментом полиции, становится борьба с этими подпольными организациями. Органами этой политической полиции на местах являлись губернские жандармские управления, а впоследствии и учрежденные в главнейших городах империи (Петербург, Москва, Киев, Харьков, Одесса, Варшава и др.) так называемые охранные отделения, комплектовавшиеся также из чинов Отдельного корпуса жандармов.

Так дело шло до 1905 года. В 1905 г. Россия вступила на путь конституционной монархии с представительными учреждениями. В государственную и общественную жизнь страны вступает новый фактор - Государственная дума. В государстве нарождаются новые явления - в виде официально признаваемых политических партий, о которых прежде и думать нельзя было. При этом легализируются, по крайней мере, в самой Думе, все течения политической мысли, не приемлющие для осуществления своих идеалов террора, а стремящиеся к осуществлению своих программ путем легальной эволюции. На основании этого принципа в Государственной думе открыто выступает в числе других партия (фракция) социал-демократов меньшевиков. Естественно, следовательно, что сама жизнь повелительно выдвигала вопрос о необходимости изменить характер деятельности и политической полиции, о новом, так сказать, курсе ее. Задача ее и методы работы в силу вещей должны были значительно измениться. До сих пор политическая полиция боролась вообще со всеми нелегальными (подпольными) противоправительственными организациями, вне зависимости от того, стремятся ли эти организации к насильственному изменению существующего строя или только проповедуют теоретически свои учения. Между тем с 1905 года она должна была бороться лишь с организациями, стремящимися к насильственному изменению существующего государственного строя, так как изложение уче-

стр. 104


ний без призыва к насилию принципиально не возбранялось уже государственной властью, провозгласившей начала так называемых гражданских свобод. Но, с другой стороны, задачи политической полиции значительно расширились. Перед нею встали новые, сложные цели - необходимость изучения всех политических течений в стране, от крайне правых до крайне левых, ознакомления с их программами, выяснения их организации в центре и на местах, выяснения их главарей и руководителей, словом, самое широкое и основательное знакомство с политическим настроением страны. Только при таком знакомстве политическая полиция могла бы держать правительство в курсе истинного положения вещей внутри страны и тем самым давала бы правительству возможность, учитывая это настроение, вести правильный государственный курс и избегать великих потрясений. Это, по-видимому, понимали некоторые высшие руководители внутренней политики, но для осуществления соответствующих мероприятий не имели достаточной воли. Вследствие этого Департамент полиции с 1905 г. был сбит с толку и постепенно терял свое значение, размениваясь на мелкую работу по розыску отдельных политических преступников, не замечая, вернее, являясь бессильным бороться с бурно надвигающейся политической катастрофой.

Вместе с реорганизациею центрального органа политической полиции необходимо было изменить и структуру органов ее на местах, комплектуемых исключительно из чинов Корпуса жандармов. Между тем с ростом общественной жизни и политических течений этот источник являлся в сущности полным анахронизмом и потому, естественно, не мог отвечать серьезности самого дела. Для того, чтобы ориентироваться в политических течениях, понять их программы, уметь разбираться в них, нужно прежде всего соответствующее развитие - образование. Вот именно этих свойств не было у большинства чинов Отдельного корпуса жандармов. Обычно в корпус шли офицеры армейских частей, расположенных в провинции. Их побуждало к этому недовольство маленькими окладами содержания и желание как-нибудь улучшить свое материальное положение. Мотивы принципиального характера в Корпус жандармов никого не влекли. Высшие военные учебные заведения, как-то академии: Генерального штаба, Артиллерийская, Военно-Юридическая и др. были такому офицеру недоступны вследствие той же причины - недостаточности образовательной подготовки, в Корпус же жандармов попасть было легко. Нужно было только прослушать небольшой курс при штабе Корпуса, затем сдать нетрудный экзамен, и прием в Корпус был обеспечен. Я не хочу этим сказать, что чины Корпуса были дурные люди, отнюдь нет. Среди них были люди высокопорядочные, но большинство для производства серьезных расследований по политическим делам были недостаточно опытны и сведущи. Кроме того, необходимо отметить, что благодаря ненормальному положению своему в обществе офицеры Корпуса отличались нелюдимостью и озлобленностью. Действительно, положение их в обществе было чрезвычайно тяжелое: они в обществе почти не бывали, их редко кто принимал. Напротив того, большинство вежливо от них сторонилось и они свободно могли бывать лишь в публичных собраниях платных. Зная такое отношение к себе общества, они сами избегали его, и в результате у них выработался характер нелюдимый и озлобленный. Впрочем, бывали и исключения. Личные качества в этом отношении, конечно, играли громадную роль. Я помню несколько офицеров Корпуса, людей очень воспитанных и образованных (окончивших курс в Академии Генерального штаба), которых охотно принимали всюду. Из них могу указать на генерала фон Котена, растерзанного большевиками в Кронштадте. Когда началась война, он оставил Корпус и добровольно ушел на войну. Это был храбрейший и благороднейший человек. Достойными офицерами Корпуса были генерал К. И. Глобачев и другие. Были, конечно, и отрицательные типы, вроде генерала Комиссарова.

Оставляя в стороне моральные качества чинов Корпуса, необходимо признать, что в громадном большинстве, как хорошие люди, так и плохие, [они] одинаково были плохими следователями и причиняли много хлопот наблюдавшим за производством дознаний товарищам прокуроров. Позднейшими законодательствами вопрос о производстве следствий по политическим делам был значительно урегулирован. Прокурору суда было предостав-

стр. 105


лено право передавать производство следствий по таким делам судебным следователям. Однако у чинов Корпуса осталось право производства негласных дознаний, которые затем ложились в основание ходатайств губернаторов об административной высылке тех или иных лиц, политическая неблагонадежность которых устанавливалась агентурными сведениями, но относительно которых не имелось достаточно данных для привлечения их к суду. Это была самая уязвимая сторона деятельности местных губернских жандармских управлений и охранных отделений, вызывавшая нередко справедливые нарекания и создававшая отрицательное отношение вообще ко всем органам политической полиции. Действительно случалось, что иногда высылались просто безвредные болтуны, а настоящие провокаторы-террористы разгуливали на свободе, выжидая благоприятного случая для осуществления своих преступных намерений, как например Богров, убийца П. А. Столыпина.

Лично я политическим отделом никогда не ведал, так как в качестве вице-директора я заведовал законодательным делопроизводством, затем 1-м делопроизводством (личный состав) и архивом. Правда, мне очень часто приходилось исправлять должность директора, иногда, при сменах директоров, довольно продолжительное время, но и тогда, по принятой практике, политический вице-директор в моем присутствии докладывал дела "по Особому отделу" товарищу министра и от него получал указания; в моем же ведении оставались остальные делопроизводства. Даже когда при министре А. Н. Хвостове и товарище министра С. П. Белецком я был назначен исправляющим вакантную должность директора департамента (с ноября 1915 по март 1916 г.), вследствие личного моего соглашения с министром и товарищем министра - руководство и направление политических дел принял на себя полностью товарищ министра Белецкий, а я управлял остальными отделами Департамента, и лишь бумаги, идущие на места к губернаторам и начальникам областей и требовавшие подписи директора, как, например, циркуляры и пр., докладывались мне и подносились к моей подписи.

Как я уже упоминал, П. А. Столыпин, по-видимому, понимал необходимость реорганизации департамента не только в смысле подбора его состава, но и по существу его работы, но, будучи лично обременен делами более крупного государственного характера, в качестве председателя Совета министров, сам он Департаментом полиции не занимался, сдав заботы о нем своему новому товарищу министра П. Г. Курлову, соединив в его лице две должности - товарища министра и командира Корпуса жандармов.

П. Г. Курлова я знал давно, еще с 1899 г., когда мы одновременно были товарищами прокурора Московского окружного суда. Это был человек несомненно талантливый, очень недурной оратор, но в то же время малообразованный, неглубокий и беспринципный. У него были две определенные цели в жизни: первая - взять от жизни все, что можно в смысле удовольствий, и вторая - создать себе во что бы то ни стало служебную карьеру. И он до известной степени достиг и того и другого, но не надолго. Еще до революции ему пришлось потерпеть полное крушение. После убийства Столыпина он был вместе с другими лицами охраны предан суду постановлением Государственного совета. Дело это впоследствии было прекращено Государем Императором. Но звезда Курлова закатилась навсегда. О попытках его вернуться к деятельности я поговорю в свое время.

Итак, Столыпину не удалось реорганизовать Департамент полиции. Его сменил бывший его товарищ по должности и большой его поклонник А. А. Макаров. Последний из всех отраслей деятельности Министерства внутренних дел лучше всего и ближе всего знал работу Департамента полиции и поэтому в противоположность своему предшественнику главное свое внимание уделял этому департаменту, чем даже вызывал неудовольствие других отделов. В состав Министерства внутренних дел в то время входили три главных управления: главное управление по делам местного хозяйства, главное управление по делам печати и главное управление по делам почт и телеграфов и, кроме того, шесть департаментов: [департамент] общих дел, департамент духовных дел иностранных исповеданий, управление по делам о воинской повинности, земский отдел, ветеринарное управление, статистический отдел, затем Департамент полиции, и, кроме того, министр внутренних дел

стр. 106


был главноначальствующим Отдельным корпусом жандармов (прежде он назывался шефом Корпуса жандармов). Громадное количество подведомственных учреждений, перегруженных в большинстве случаев весьма ответственной работой, требовало от министра большого напряжения для одного только общего руководства всеми этими отделами. Само собою понятно, что министр фактически не имел никакой возможности останавливаться над мелочами. Он едва мог успевать выслушивать доклады начальников отделов по наиболее крупным вопросам и давать по ним руководящие указания. Однако Макаров этим ограничиться не мог. Старая привычка входить во все мелочи восторжествовала, и, кроме устных докладов, которые имели все подведомственные учреждения по одному разу в неделю (кроме Департамента полиции, который имел два доклада в неделю), министр Макаров требовал присылку письменных докладов. И вот начальники частей щеголяли друг перед другом, заваливали министра всяким хламом, а тот усердно читал все и своим своеобразным четким почерком, состоящим из правильных треугольников, писал длинные и поучительные резолюции. А. А. Макаров каждый день садился за письменный стол в 10 часов утра и сидел, с маленькими перерывами на завтрак и обед, до 3-4 часов утра. Чиновники смеялись над своим министром, сплетничали и подваливали ему работу, а министр все добросовестно читал и клал свои резолюции из треугольников.

Особенно усиленно сплетничали чины департамента общих дел, заведовавшего личным составом министерства. Этот департамент считал себя лейб-департаментом министерства и обычно действительно был наиболее близким к прежним министрам, которым он докладывал вместе с делом и разные безделицы и сплетни, густо окутывавшие обычно чиновническую атмосферу Петербурга. Смеялись над усидчивостью и работой министра, над его купеческим происхождением, которым объясняли его благоволение не к "аристократическому" департаменту общих дел, а к "демократическому" Департаменту полиции и Отдельному Корпусу жандармов, хотя отличительной чертой Макарова всегда было полное беспристрастие. В частности, совершенно несправедлив был упрек в особом его расположении к Корпусу жандармов. Макаров, наоборот, чрезвычайно ловко обезличил его тем, что в командиры Корпуса провел боевого генерала Толмачева, который, ничего не понимая в политических делах, совершенно не вмешивался в них, предоставляя всю полноту власти Департаменту полиции. Между тем, как обычно, когда должность командира Корпуса занимали лица, не совмещающие в себе и должности товарища министра - заведующего полицией, между Департаментом полиции и заведующим товарищем министра внутренних дел и командиром Корпуса почти всегда создавались рогатые отношения, осложнявшие работу. Макаров взял к себе в товарищи министра, заведующего Департаментом полиции, лицо гражданского ведомства, бывшего прокурора палаты, и, следовательно не мог совместить в нем должность командира Корпуса, и потому в командиры выбрал лицо, в делах розыска совершенно несведущее, чтобы он не вмешивался в работу подчиненных ему офицеров Корпуса по делам политического характера.

Описанная выше система работы А. А. Макарова - желание его охватить все детали работы подведомственных ему учреждений, не принося особенной пользы ведомству, в то же время вредила самому министру тем, что порядком подорвала его здоровье, а главное, мешала ему заняться более серьезными вопросами, как например, задуманным им при вступлении в должность, реформированием политической полиции.

Положение министра внутренних дел Макарова было нелегким с самого момента вступления его в должность. Заменить популярного, несомненно талантливого и сильного П. А. Столыпина было трудно вообще, а для Макарова в частности, так как ни одним из указанных выше качеств он не обладал. Как я уже упоминал, это был прекрасный исполнитель, но на роль руководителя не годился. А тут еще, вскоре после его назначения, произошло событие, сразу подорвавшее к нему доверие общественных кругов и Государственной думы. Дело вкратце заключалось в следующем: на Ленских золотых приисках вспыхнули рабочие беспорядки. Административная власть обратилась за помощью к военной силе. Начальник воинской части для подавления

стр. 107


беспорядков применил оружие, в результате несколько человек оказалось убитыми. В Государственной думе министру внутренних дел был предъявлен по этому поводу запрос. Макаров решил выступить с ответом, не выжидая подробных донесений с мест и имея в своем распоряжении лишь донесение по телеграфу5 . Благодаря этому объяснения его носили самый общий характер. Министр не мог более или менее обстоятельно указать, в чем выразились беспорядки и какой они носили характер. Свои объяснения Макаров закончил заявлением, что когда толпа бушует и не подчиняется требованиям представителей власти - невольно приходится прибегать к оружию - "так было и так будет". Теперь, спокойно обсуждая прошлое, положа руку на сердце можем ли мы сказать, что Макаров был неправ. Разве можно пресечь бунт толпы, "озлобленной и дикой", ласковыми словами. Попробуйте убедить большевиков прекратить свои злодеяния, не бунтовать против русского народа, не разрушать вековых устоев родной земли, церкви, семьи, собственности и пр.

"Так было и так будет" - эта историческая фраза в устах неисторического человека тогда произвела взрыв негодования и насмешек. В этом почему-то увидали угрозу, и авторитет Макарова как министра был подорван навсегда. Ленские события давно были забыты, наступила выборная горячка в IV Государственную думу, а слова "так было и так будет" остались синонимами А. А. Макарова. Правые добродушно улыбались, левые со злорадством посмеивались... Если бы Макаров умер в то время, то на могильном камне достаточно было написать: "так было и так будет", и всякий проходящий мимо, прочтя эту надпись, наверное сказал бы: "Здесь покоится прах бывшего министра внутренних дел Макарова". Так часто бывает в жизни. Для одного являются фатальными слова и действия, которые для другого проходят совсем безрезультатно. Ведь и граф Коковцов в Государственной думе сказал: "Слава Богу, у нас нет парламента", и сказал это в учреждении, считавшем себя парламентом; однако для графа Коковцова эта фраза прошла безрезультатно и мало кто потом вспоминал о ней.

Не останавливаясь на Ленских событиях, так как с подробностями их я не знаком, я, однако, не могу не указать на то трудное положение, в котором вообще находилась административная власть в подобных случаях. Возьмем пример: вспыхнули рабочие беспорядки, толпа с угрозами двинулась по направлению к заводу или другим постройкам; гражданская власть считает себя бессильной противодействовать толпе своими слабыми полицейскими силами и обращается за помощью к военной власти. Как известно, по закону гражданская власть имела это право, причем с момента приглашения военной силы вся власть переходила в руки военных. В свою очередь у военных тоже были определенные указания по поводу применения оружия. В результате воинская часть усмиряет беспорядки силою оружия. Конечно, при этом имеются жертвы, а за жертвами всегда следуют нарекания, и обычно не на военную часть, на административные власти. Зачем, мол, звали войска, сами могли справиться своими силами без оружия и пр. Второй пример: опять рабочие беспорядки. Толпа бушует, грозит разнести завод. Администрация не применяет силы, старается действовать уговорами, выжиданием. В результате толпа, видя безнаказанность, переходит в наступление, громит завод, затем поджигает его - и, в конце концов, миллионные убытки. Опять нарекания, и уже с двух сторон, и со стороны высшей власти и со стороны общества, на туже административную власть - за бездействие, попустительство и пр. И когда представители административной власти жаловались на тяжелое свое положение в подобных случаях, руководители общественности шутливо отвечали им: "так было и так будет". "Надо уметь ловить золотую середину, а нареканий бояться не следует".

Другим крупным событием в бытность Макарова были выборы в IV Государственную думу. Желая оставаться на почве закона, министр, по-видимому, все же хотел при посредстве своих органов на местах содействовать, по возможности, избранию более умеренных элементов. Руководство выборной кампании, в сфере компетенции Министерства внутренних дел, Макаров поручил своему товарищу по должности Харузину. Надо отдать справедливость, последний вместо того, чтобы руководить, на самом деле своими цир-

стр. 108


кулярами только путал дело и в конце концов, как рассказывали потом в министерстве, настолько запутался сам, что уничтожил отпуска части своих циркуляров и некоторые целые переписки по выборам. В общем, однако, выборы прошли благополучно и думская Мандатная комиссия утвердила почти все выборы. Хотя некоторыми губернаторами принимались меры, далеко не свидетельствующие об их объективности. Слухи по этому поводу ходили разные, я их передавать не стану. Расскажу лишь слышанное мною от самого бывшего нижегородского губернатора, затем члена Думы IV созыва и, наконец, министра внутренних дел А. Н. Хвостова о том, что он проделал во время выборов по Нижегородской губернии. Назначив выборы в 8 часов утра, он накануне отдал приказание полицмейстеру развести утром мост через Оку, соединяющий с городом его заречную часть, где жили рабочие, и занять все лодки до 10 часов утра, прекратив таким образом всякое сообщение заречной части с городом, что и было исполнено. Утром выборщики заречной части города подошли к переправе, мост оказался разведенным, и ни одной лодки у берега. Напрасно они метались по берегу и звали лодочников. В 10 часов по одиночке стали появляться лодки, начали наводить мост. Выборщики бросились в город, но оказалось поздно. Выборы уже были закончены, губернатор прождал выборщиков с полчаса и приступил к выборам. Форма была соблюдена и выборы дали желанные результаты, а губернатор Хвостов с гордостью потом рассказывал о своей находчивости.

При министре Макарове проходили и Бородинские торжества. Я не буду описывать эти торжества, так как сам я на них не присутствовал. На торжества уезжал министр с товарищем Золотаревым и директором Департамента полиции Белецким. Я остался в Петербурге исправлять должность директора. Однако не могу не привести одну маленькую деталь, относящуюся к этому времени и характеризующую петербургские чиновничьи нравы. После Ленских событий и усиленных сплетен и пересудов, циркулировавших вокруг личности министра Макарова, стали между прочим усиленно поговаривать о его уходе с поста министра, поэтому, когда он уезжал на Бородинские торжества, на вокзал проводить его явились всего двое: я и директор канцелярии министра Зубовский. На торжествах Государь проявил особое внимание к министру внутренних дел Макарову, утвердил все его представления о наградах и вообще был очень милостив к нему. Сведения об этом моментально дошли до Петербурга, и, когда министр возвращался с торжеств, дебаркадер Николаевского вокзала был полон высшими чинами Министерства внутренних дел, наперерыв стремящихся засвидетельствовать министру свое "совершенное почтение".

Однако, несмотря на ласковое отношение, проявленное Государем к Макарову на Бородинских торжествах, вопрос о его уходе вскоре, действительно, был решен. Поводом к этому послужило следующее обстоятельство. Департаментом полиции были получены сведения, что пачка писем Императрицы Александры Федоровны Распутину находится на руках определенного лица, у которого их намеревается купить известный авантюрист Г. Хотя вполне было установлено, что письма исключительно касаются вопросов о болезни наследника, тем не менее Макаров решил сам приобрести эти письма, чтобы они не попали в посторонние руки. Сделка состоялась, из секретного фонда Департамента полиции была уплачена сумма, сколько - сейчас не помню, но не очень большая. Получив эти письма, Макаров, ни с кем не посоветовавшись, представил их лично Государю Императору, не объяснив ни способ приобретения их, ни причины, вызвавшие эту покупку. Государь поблагодарил Макарова, но с этого момента дни его на посту министра были сочтены. Вскоре в Департаменте было получено перлюстрированное письмо черниговского губернатора Н. А. Маклакова, адресованное в Москву матери, в котором он писал, что при представлении его Государю Его Величество предложил ему пост министра внутренних дел, при этом Маклаков в том же письме посмеивался над министром Макаровым, который одновременно предлагал ему перейти губернатором в Нижний Новгород. Действительно, Макаров предложил ему перейти в Нижний Новгород. Перлюстрированное письмо было представлено министру, и он в одном из ближайших докладов своих у Государя просил его об увольнении с должности министра, мотиви-

стр. 109


руя свою просьбу ухудшением состояния здоровья. Государь выслушал просьбу своего министра ласково, но ходатайство отклонил, заметив, что Макаров пока ему нужен и что он будет иметь в виду его ходатайство.

Таким образом Макаров остался еще на некоторое время, ожидая со дня на день своего увольнения. При Дворе и в кругах, близких ко Двору, Макарова звали аптекарем за его нудную точность и аккуратность; кажется, так прозвал его Сам Государь, и эта кличка действительно шла к нему. Часто бывает, что люди сами приписывают себе качества, которых у них нет, и что еще интереснее - это то, что они кичатся именно этими несуществующими качествами. Так было и с А. А. Макаровым. Он очень недурно писал, но сам этому своему достоинству не придавал никакого значения, так как считал себя оратором. Между тем в действительности его никак нельзя было признать даже самым слабым оратором. Он мог говорить долго и даже плавно. Но в то же время ему легче было говорить, чем его аудитории слушать его. Монотонно, бесконечно скучно, с носовым произношением он нудно выматывал нервы у своих слушателей, пока те в изнеможении не засыпали.

В конце октября или начале ноября 1912 г., точно теперь не помню, Макаров получил от Государя записку, в которой Государь сообщал ему, что снисходя к его просьбе, освобождает его от обязанности министра. Вскоре последовал Высочайший указ об увольнении министра внутренних дел Макарова с должности министра с оставлением его членом Государственного совета. Членом Государственного совета Макаров был назначен 1 января 1912 г., вскоре после назначения министром. Макаров ушел довольно скромно. Никакого рескрипта ему дано не было, и лишь при увольнении с должности министра он был произведен в чин действительного тайного советника. В ноябре Макаров уехал в отпуск за границу. На этот раз чины Министерства внутренних дел проявили полную корректность и почти все явились проводить своего бывшего министра.

А. А. Макаров был министром внутренних дел год с небольшим. Кончая мои краткие воспоминания за этот период, я должен сказать, что я старался быть объективным, несмотря на то, что у меня лично были старые хорошие отношения с Макаровым еще с Нижнего Новгорода. Я уже достаточно охарактеризовал его, как умел. Но напоследок мне все же хотелось подчеркнуть то обстоятельство, что если мною и были указаны отрицательные стороны его управления министерством и вообще его служебной деятельности, то все эти дефекты являлись результатом не злой воли, а природных качеств, как например, сухость, педантизм, отсутствие размаха и широты взглядов, но зато у него были и высокие качества: неподкупная честность, преданность и любовь к делу и пр. Его геройская смерть искупила все его личные недостатки. Он проявил столько величия духа, глубокой веры истинного христианина, что даже его ярые политические враги социалисты-революционеры, авторы известной книги под заглавием "Чека", глубоко трогательно описывают его последние минуты перед расстрелом. "Вся камера плакала, когда он уходил на казнь", - пишут они. Мир же его праху.

(Продолжение следует)

Примечания

1. В данном случае Кафафову изменила память: в действительности в V делопроизводстве сосредоточивалась переписка, касавшаяся административной ссылки, а законодательные дела проходили через VII делопроизводство.

2. В 1914 - 1916 гг. в Департаменте полиции произошло несколько реорганизаций, Особый отдел стал именоваться VI делопроизводством, затем IX делопроизводством, затем опять Особым отделом.

3. У автора ошибочно: в VII делопроизводстве.

4. Делопроизводитель "Особого отдела" именовался заведующим "Особым отделом". (Примеч. Кафафова.)

5. В действительности Макаров был полностью осведомлен о развитии событий и сам направлял их ход вместе с другими министрами. См. ШАЦИЛЛО К. Ф. Ленский расстрел и царское правительство. В кн.: Большевистская печать и рабочий класс России в годы революционного подъема. 1910 - 1914. М. 1965.


© libmonster.ru

Permanent link to this publication:

https://libmonster.ru/m/articles/view/К-Д-КАФАФОВ-ВОСПОМИНАНИЯ-О-ВНУТРЕННИХ-ДЕЛАХ-РОССИЙСКОЙ-ИМПЕРИИ

Similar publications: LRussia LWorld Y G


Publisher:

Россия ОнлайнContacts and other materials (articles, photo, files etc)

Author's official page at Libmonster: https://libmonster.ru/Libmonster

Find other author's materials at: Libmonster (all the World)GoogleYandex

Permanent link for scientific papers (for citations):

К. Д. КАФАФОВ. ВОСПОМИНАНИЯ О ВНУТРЕННИХ ДЕЛАХ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ // Moscow: Russian Libmonster (LIBMONSTER.RU). Updated: 23.02.2021. URL: https://libmonster.ru/m/articles/view/К-Д-КАФАФОВ-ВОСПОМИНАНИЯ-О-ВНУТРЕННИХ-ДЕЛАХ-РОССИЙСКОЙ-ИМПЕРИИ (date of access: 01.03.2021).

Comments:



Reviews of professional authors
Order by: 
Per page: 
 
  • There are no comments yet
Related topics
Publisher
Россия Онлайн
Москва, Russia
48 views rating
23.02.2021 (6 days ago)
0 subscribers
Rating
0 votes
Related Articles
ПЕРИОДИЧЕСКАЯ ПЕЧАТЬ КАЗАНСКОГО ЗЕМСТВА
9 hours ago · From Россия Онлайн
КАРИБСКИЙ КРИЗИС 1962 ГОДА (НОВЫЕ ДАННЫЕ)
Catalog: История 
9 hours ago · From Россия Онлайн
ПОВСЕДНЕВНЫЙ БЫТ НАСЕЛЕНИЯ СИБИРИ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX - НАЧАЛЕ XX ВЕКА
Catalog: История 
9 hours ago · From Россия Онлайн
ТВОРЧЕСКИЙ ПУТЬ ВИКТОРА ПЕТРОВИЧА ДАНИЛОВА
Catalog: История 
Yesterday · From Россия Онлайн
ЕЩЕ ОДИН ЗЕМСКИЙ СОБОР МОСКОВСКОЙ РУСИ?
Catalog: История 
Yesterday · From Россия Онлайн
ТОРГОВО-ПРОМЫШЛЕННАЯ И БЛАГОТВОРИТЕЛЬНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ЕЛАБУЖСКОГО КУПЕЧЕСТВА
Catalog: Экономика 
Yesterday · From Россия Онлайн
РУССКАЯ ЭМИГРАЦИЯ О 175-ЛЕТИИ МОСКОВСКОГО УНИВЕРСИТЕТА
Yesterday · From Россия Онлайн
"НЕПОКОЛЕБИМЫЙ СТОЛП": ОБРАЗ РОССИИ XVI-XVIII вв. В ПРЕДСТАВЛЕНИИ ЕЕ НАРОДОВ
Yesterday · From Россия Онлайн
НЕ МИФ: РЕЧЬ СТАЛИНА 19 АВГУСТА 1939 ГОДА
Catalog: История 
Yesterday · From Россия Онлайн
Ш. МУХАМЕДИНА. ОТЕЧЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ НОВЕЙШЕГО ВРЕМЕНИ
Catalog: История 
2 days ago · From Россия Онлайн


Actual publications:

Latest ARTICLES:

Libmonster is the largest world open library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
К. Д. КАФАФОВ. ВОСПОМИНАНИЯ О ВНУТРЕННИХ ДЕЛАХ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
 

Contacts
Watch out for new publications: News only: Chat for Authors:

About · News · For Advertisers · Donate to Libmonster

Russian Libmonster ® All rights reserved.
2014-2021, LIBMONSTER.RU is a part of Libmonster, international library network (open map)
Keeping the heritage of Russia


LIBMONSTER NETWORK ONE WORLD - ONE LIBRARY

US-Great Britain Sweden Serbia
Russia Belarus Ukraine Kazakhstan Moldova Tajikistan Estonia Russia-2 Belarus-2

Create and store your author's collection at Libmonster: articles, books, studies. Libmonster will spread your heritage all over the world (through a network of branches, partner libraries, search engines, social networks). You will be able to share a link to your profile with colleagues, students, readers and other interested parties, in order to acquaint them with your copyright heritage. After registration at your disposal - more than 100 tools for creating your own author's collection. It is free: it was, it is and always will be.

Download app for smartphones