Л.Л. БЕЛЬСКАЯ, доктор филологических наук

1. "Век девятнадцатый, железный..."

Одинок я - нет отрады...

М. Лермонтов

И одиночество, боль сердца и тоска...

С. Надсон

Никто из русских поэтов не писал об одиночестве с таким постоянством, с такой мучительной тоской и отчаянием, как М.Ю. Лермонтов, и ни у кого оно не носило такого всеобъемлющего, вселенского и в то же время личного характера, как у него. Лермонтовские герои - alter ego автора - ощущают себя бесприютными изгнанниками, чужими в обществе, на земле и в небесах (Пророк, Узник, Демон, Мцыри, Арбенин, Печорин); "Настанет день - и миром осужденный, / Чужой в родном краю...", "Угрюм и одинок, грозой оторванный листок", "И вновь остался он, надменный, / Один, как прежде, во вселенной / Без упованья и любви!..". Они посылают проклятия миру и бросают вызов Богу - "гонимый миром странник", "с небом гордая вражда". Символами одинокой души являются у поэта образы паруса ("Белеет парус одинокий"), утеса ("одиноко он стоит"), листка ("Один и без цели по свету ношуся давно я..."), туч ("вечные странники" и "изгнанники"), сосны и пальмы ("стоит одиноко сосна", "одна и грустна... прекрасная пальма растет"); символическим обозначением одиночества становится пространство пустыни ("жар души, растраченный в пустыне"), а сигналами этой темы - слова один, одинокий, одиночество, насчитывающие в лермонтовской поэзии соответственно - 532, 51 и 3 употребления (см.:

стр. 3

Муравьев Д.П. Мотив одиночества // Лермонтовская энциклопедия. М., 1981. С. 294-295; Частотный словарь языка М.Ю. Лермонтова - Там же. С. 740; на стр. 718 указана частота семантической группы "одиночество" - от 12,8 в раннем творчестве до 9,5 в зрелом).

Многочисленные один у Лермонтова часто выступают в качестве краткого прилагательного со значением "отдельно, без других" (ср.: "один, как перст", "один, как бирюк или медведь в берлоге", "один, что верста в поле" - Даль В.И. Толковый словарь. М., 1956. Т. II. С. 651): "Но я теперь, как нищий, сир, / Брожу один, как отчужденный!" (1829), "И все мечты отвергнув снова, / Остался я один..." (1832), "как ветер, волен и один" (1832), "Никто моим словам не внемлет... я один" (1841). При этом лермонтовский один означает не только отчуждение и отверженность, но и единичность, исключительность, избранничество, порой рифмуясь со словами властелин и господин: "Живу - как неба властелин - / В прекрасном мире - но один" (1831).

Определение одинокий поэт использует как в символических картинах, так и для характеристики лирического героя: "И я влачу мучительные дни / Без цели, оклеветан, одинок..." (1831), "Я одинок над пропастью стою..." (1831). А существительное одиночество употреблено им всего трижды, причем один раз в заглавии стихотворения (1830, опубликовано лишь в 1884 году), которое начинается элегическим зачином с риторическим "как" и обобщенным "мы": "Как страшно жизни сей оковы / Нам в одиночестве влачить!", а заканчивается ожиданием собственной скорой смерти, о которой никто не пожалеет. Наряду с этими ключевыми словами лермонтовский словарь насыщен семантически близкой им лексикой: отверженный, отвергать; чужой, чуждый, отчужденный, чужбина; изгнанник, изгнание, странник, отшельник; сирота, страдалец, несчастный, несчастье ("Один, покинув свет и чуждый для людей...", "Я несчастлив пусть буду - несчастлив один"). Устойчивость образных ассоциаций и лексических средств, самоповторы как существенные черты поэтического стиля Лермонтова (см.: Некрасова Е.А. Идиостиль М.Ю. Лермонтова - В кн.: Бакина М.А., Некрасова Е.А. Эволюция поэтической речи XIX-XX вв. Перифраза. Сравнение. М., 1986. С. 151- 163) прослеживаются и в раскрытии темы одиночества - в повторяющихся эпитетах, сравнениях, рифмах, глаголах: гонимый судьбой и миром, покинутый; как ветер, как птица, как властелин; одинок - листок, одинокий - далекий, высокий; брожу один, остался один; влачу, влачить, угас.

А был ли Лермонтов первооткрывателем этой темы в российской поэзии?

В XVIII веке поэты-классицисты не терзались в стихах одинокими горестями, а один применяли наравне с единым (в смысле "только"): "Спокойствием души одним себя ласкал: / Не злата, не сребра, но муз одних искал" и "Един бесстрастен Бог..." (А.П. Сумароков), "Одна моя

стр. 4

любовь не спит..." и "Едина ты лишь не обидишь..." (Г.Р. Державин). Первые жалобы на одинокое существование появляются у сентименталистов и ранних романтиков в элегиях и песнях: "Сердцу скучно одному - / Свет пустыня, мрак ему" (Н.М. Карамзин), "Брожу с душой унылой / Один по берегам" (И.И. Дмитриев), "... я один с безмолвною тоской / Беседую в ночи с задумчивой луной" (К.Н. Батюшков), "Один, один, бедняжечка, / Как рекрут на часах!" и "Ах, скучно одинокому / И дереву расти!" (А.Ф. Мерзляков. "Среди долины ровныя", 1810), позднее в "Русской песне" (1824) А.А. Дельвига - "Скучно, девушки, весною жить одной... Сиротинушка, на всей земле одна...", а в полежаевском "Сарафанчике" (1834) дана простонародно- песенная форма "одинешенька": "Мне наскучило, девице, / Одинешенькой в светлице / Шить узоры серебром!" (впоследствии повторенная И.З. Суриковым: "нежилась я на воле одинешенька"). А первое "одиночество" повстречалось нам в стихотворении Н.А. Львова "Ночь в чухонской избе на пустыре" (1797), но значило оно "уединение": "Мне в пустынном одиночестве / Показался голос девичий".

Одним из первых признался в своей не временной, а постоянной одинокости В.А. Жуковский ("А я один - и мой печален путь") и сочинил соответствующую сентенцию: "Кто раз полюбил, тот на свете, мой друг, / Уже одиноким не будет..." ("Теон и Эсхин"), а "цветок увядший, одинокой" вызвал у него мысли о бренности всего живого ("И тот же рок нас угнетает"), то есть поэту в каждом конкретном факте и конфликте виделись общие закономерности, "проявление исконных и вечных общечеловеческих антиномий" (Фризман Л.Г. Жизнь лирического жанра. Элегия от Сумарокова до Некрасова. М., 1973. С. 45).

Однако романтическая формула будущего лермонтовского лейтмотива принадлежала не Жуковскому, а К.Ф. Рылееву - "Горький жребий одиночества / Мне сужден в кругу людей", но в рылеевском восприятии это - отчужденность от человеческого общества, социальный аспект, а не вселенский, как у Лермонтова, хотя и не менее мрачный и безнадежный. Вот отрывок из его "Стансов" (1824):

С тяжкой грустью, с черной думою

Я с тех пор один брожу

И могилою угрюмою

Мир печальный нахожу.

Отдал дань этим грустным переживаниям и молодой Пушкин - не без влияния европейских романтиков: "Он в мире одинок, уж нет души родной" и "Он одиночеством печаль свою питал" ("Осгар", 1814), "Мне кажется: на жизненном пиру / Один с тоской явлюсь я, гость угрюмый, / Явлюсь на час - и одинок умру" ("Князю A.M. Горчакову", 1817), "Живу печальный, одинокий, / И жду: придет ли мой конец?" ("Я пере-

стр. 5

жил свои желанья...", 1821). По поводу последней строки любопытное наблюдение сделано М.Л. Гаспаровым: автор вводит глагол жду, чтобы "трезво соблюсти отстраненную дистанцию между собой- рассказчиком и собой-героем" (Гаспаров М.Л. Избр. труды. М., 1997. Т. II. С. 372). Стремясь к выражению гармонического строя чувств и избегая непосредственных "криков души", поэт эпитетом одинокий характеризовал обычно не свойство натуры, не меланхолический склад ума, а преходящее настроение и времяпрепровождение ("И одинокий / Во тьме глубокой / Я пробужден", "досада одинокая", "одинокое гулянье", "ложе одинокое"). То же можно сказать и о ряде случаев употребления слова один ("один, один брожу, уныл и мрачен", "тихо задремал один", "я пью один"), которое в зрелой пушкинской поэзии зачастую вообще лишается "одинокого ореола", обозначая "единственный", "обособленный": "Стоит - один во всей вселенной" ("Анчар"), "Одна ты несешься по ясной лазури..." ("Туча"), "Ты царь: живи один" ("Поэту"), "Жив будет хоть один пиит" ("Памятник"). Заметим, что Пушкин не слишком жаловал отвлеченное понятие "одиночество" (лишь 7 случаев во всем творчестве, в то время как "одинокий" - около 30; см.: Словарь языка А.С. Пушкина. М., 1959. Т. III).

Интересно сопоставить два стихотворения: пушкинский "Кавказ" ("Кавказ подо мною. Один в вышине / Стою над снегами у края стремнины...") и лермонтовское "Выхожу один я на дорогу...". И в том, и в другом лирические герои показаны наедине с природой, и в зачине выделено слово один. Но у Пушкина человек на вершине горы созерцает величественные и вполне реальные пейзажи - сверху вниз ("Отселе я вижу потоков рожденье..."), он рядом с небом, а горы и даже тучи - под ним. И тем не менее перед нами не властелин мира, а покоритель горного пика, он немного гордится собой, а главное, восхищается открывшейся его взорам грандиозной панорамой. У Лермонтова же пространство и дорога не земные, а ирреальные, космические ("звезда с звездою говорит", "спит земля в сиянье голубом", "пустыня внемлет Богу"), и "Я" стоит лицом к лицу со Вселенной и Вечностью и заглядывает в космос своей души, где поиски свободы и покоя оборачиваются мечтами о вечном сне как замене смерти - с поющим о любви сладким голосом и шумом вечнозеленого дуба, то есть жаждет невозможного: слияния с миром и избавления от безысходного, глобального одиночества.

А через много лет на символической "голой вершине" будет стоять поэт, сознавая на пороге близкой смерти, что "живая жизнь давно уж позади". Это престарелый Ф.И. Тютчев, прощавшийся с умершим братом: "Стою один, - и пусто все кругом. / И долго ли стоять тут одному?", "Передового нет, и я, как есть / На роковой стою очереди" ("Брат, столько лет сопутствовавший мне...", 1870).

В 20-30 годы XIX века у разных поэтов мелькают упоминания об

стр. 6

одиноких раздумьях и прогулках, об отсутствии друзей и родных, о своей чуждости и скитальчестве, созвучные лермонтовской музе: "Один и пасмурен душою, / Я пред окном сидел..." (Е.А. Баратынский, 1821), "Когда я вдоль Невы широкой / Скитаюсь мрачный, одинокой" (Д.В. Веневитинов, 1826), "Но, друг мой, в день твоих ли именин / Я буду в одиночестве один?" и "А я один средь чуждых мне людей (у Лермонтова: "чуждый для людей") / Стою в ночи, беспомощный и хилый..." (В.К. Кюхельбекер, 1833 и 1837), "А здесь - я, одинок и сир (у Лермонтова: "как нищий сир"), / Отдал всю жизнь воспоминанью" (А.И. Одоевский, 1833), "Бездомный скиталец - пустынный певец - / Один, с непогодою в споре..." (В.Г. Бенедиктов, 1837). Публикуются едва ли не первые стихотворные опыты, озаглавленные "Одиночество" - тютчевский перевод "Уединения" А. Ламартина (1822) и элегия В.Г. Теплякова (1832), высоко оцененная Пушкиным, сказавшим, что, написав ее, автор занял "почетное место между нашими поэтами".

Меж тем, как он кипит, мой одинокий ум!

Как сердце сирое, облившись кровью, рвется!

Казалось бы, из поэтов последекабристского поколения больше других должен был чувствовать одиночество А.И. Полежаев, насильно вырванный из нормальной жизни и отданный в солдаты ("Оставлен всеми, одинок, / Как в море брошенный челнок...", 1828). Но он испытывает более сильные эмоции, называя себя "ожесточенным", "осужденным", "отверженцем" людей и природы, ненужным членом бытия, "погибающим", "живым мертвецом".

Только у одного современника Лермонтова, одновременно с ним и независимо от него, тема одиночества становится сквозной, ассоциируясь не с изгнанием, гонениями, скитаниями, как в лермонтовской поэзии, а с сиротством, бедностью и неволей. Речь идет о А.В. Кольцове: "Один горе мыкивал" (1829), "Кто ж живет тут одиноко..." (1832), "Сяду я за стол - / Да подумаю: / Как на свете жить / Одинокому?" (1837), "Тяжелей того в чужих людях / Быть в неволе - в одиночестве" (1839), "Жил один я, в одиночестве..." (1840). Не случайно Н.П. Огарев назвал Лермонтова и Кольцова "двумя одинокими властителями поэтических дум, а А.И. Герцен - "двумя мощными голосами, доносившимися с противоположных сторон", очевидно, имея в виду социально-культурную их противоположность: один - выходец из дворянской, интеллектуальной среды, другой - народной, патриархальной. Действительно, каждый из них по-своему отразил атмосферу 30-х годов - жажду свободы и разочарования, дух сомнений и отрицания. Правда, Лермонтов творил во всех жанрах (лирика, поэмы, драматургия, проза), а Кольцов - лишь в "Русских песнях" да в "Думах". Но созданная им формула одиночества: "И одиночества недуг / Кормить привязчивой тоскою" сопо-

стр. 7

ставима с лермонтовской: "Как страшно жизни сей оковы / Нам в одиночестве влачить!". По сравнению с кольцовской, лермонтовская поэзия подчеркнуто, откровенно автобиографична, "это поэзия человека, отчужденного не только от любого данного социального контекста, но и от мира как такового" (Бродский И. Из заметок о поэтах XIX века. - В кн.: Иосиф Бродский: труды и дни. М., 1998. С. 38-39),

После Лермонтова, под мощным его воздействием, мотив одиночества прочно вошел в русскую поэзию и захватил прежде всего поэтов лермонтовского окружения. Это, к примеру, Е.П. Ростопчина, которая сетует в своих стихах на "одиночество страданья", на скучный одинокий путь, на отчуждение от света и людей. В стихотворении "На дорогу!" (27 марта 1841) поэтесса прощается с Лермонтовым, уезжавшим в последний раз на Кавказ ("Там сердцу в скорби одинокой / Нет где пристать, где отдохнуть!") и выражает несбывшуюся надежду на его скорое возвращение: "И минет срок его изгнанья, / И он вернется невредим!". А 24 июля 1841 на 9-й день гибели поэта ею была написана программная декларация "Одиночество", в которой перечислены три разновидности этого состояния: житие отшельника, верующего в загробный "светлый рай"; уединение мыслителя и мечтателя в глуши, где "просвещенному уму досужно"; одинокость в толпе, среди чужих людей, жизнь без сердечного привета и душевной привязанности - "Вот одиночество!.. Как тягостно оно!".

Последняя разновидность и преобладала - во многом благодаря Лермонтову - в русской лирике середины и конца XIX века: "Зачем же я один несу ярмо земное, / Забытый каторжник на каторге земной?" (это поздний П.А. Вяземский; ср. лермонтовское: "Я как преступник перед казнью / Ищу вокруг души родной" ); "одинокая среди народа" (К.К. Павлова), "Как в одиночестве моем / Мне ночи кажутся и долги, и унылы!" (А.Н. Апухтин), "За то, что я остался одиноким, / Что я ни в ком опоры не имел..." (Н.А. Некрасов), "И покончишь ты век одинокий, / Никого никогда не любя" (И.С. Никитин), "И пусть пройду я одиноко в мире" (Н.П. Огарев), "В глухом безвременье печали /Ив одиночестве немом / Не мы одни свой век кончали..." (К.К. Случевский).

Два других вида, упомянутые Е.П. Ростопчиной, - религиозное и творческое отшельничество (добавим - и созерцание природы), встречаются реже: "Где в глубоком, святом одиночестве... Как аскет, убежавший в пустынь..." (К.К. Случевский), "Но я пишу их потому, / Что этот голос одинокой - / Он нужен чувству моему" (Н.П. Огарев. "Мой русский стих..."), "Но порой мечтою странной / Он томится одинок..." (А.К. Толстой), "Когда один, в минуты размышленья, / С природой я беседую в тиши..." (И.С. Никитин), "Объятый радостью простора, там в мечтах / Я забываюся, блуждая одиноко" (А.А. Голенищев-Кутузов).

Кто-то из поэтов вторил Лермонтову и перекликался с ним: "Я гляжу на дорогу уныло, / Незавиден и тесен мой путь" (Ю.В. Жадовская),

стр. 8

"Но я брожу один во тьме безбрежной..." (А.П. Григорьев), "Средь мира лжи, средь мира мне чужого (...) - Я выхожу на старую дорогу!" (А.К. Толстой), "Там страждет человек, один во всем творенье..." (К.К. Случевский). А кто-то не соглашался и полемизировал с предшественником - "Не одинок, не странник ты теперь: / Ты отдохнешь, любовию согрет..." (А.Н. Плещеев), "Я одиночества не знаю на земле" (А.Н. Майков).

Отчетливо слышны лермонтовские отзвуки в лирике А.Н. Апухтина: "Среди толпы людей / Я так же одинок, как ландыш, из полей / Родных отторженный суровою рукою..." ("Первый снег", 1854), "Не плачь, мой певец одинокой, / Покуда кипит в тебе кровь" ("Утешение весны", 1859), "Покинутый тобой, один в толпе бездушной, / Я в онемении стоял..." ("В театре", 1863). Пушкинское "бури завыванье" он рифмует с "одинокими мечтаньями" ("Осенняя примета", 1856), а тургеневское "Утро туманное, утро седое" преобразует в "песню туманную, песню далекую", продолжая цепочку перечислений - "Доля печальная, жизнь одинокая, / Слез и страдания цепь непрерывная..." ("Жизнь", 1856). Эта система лексико- синтаксических повторов и ритм 4-стопно-го дактиля были вскоре подхвачены И.С. Никитиным в стихотворении "Вырыта заступом яма глубокая" (1860) - "Жизнь невеселая, жизнь одинокая, / Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая, / Жизнь, как осенняя ночь, молчаливая...", ставшим популярной народной песней.

Следом за мерзляковским дубом "в могучей красоте" и лермонтовской сосной вырастают на русской поэтической почве "судьбой гонимый" "Дуб" И.И. Козлова и "Одинокий дуб" А.А. Фета, и старый дуб, "как сторож пустыни глухой" И.С. Никитина ("Дуб"), и "Бор сосновый в стране одинокой стоит..." А.К. Толстого, а рябине-сиротинке И.З. Сурикова не судьба соединиться с растущим одиноко дубом и суждено "век одной качаться" ("Что шумишь, качаясь..."). По мнению М.Н. Эпштейна, "в поэзии 2-й половины XIX века преобладает мотив отъединенности дуба от молодой жизни, которая бушует вокруг...", что связано с его долговечностью (Эпштейн М.Н. "Природа, мир, тайник вселенной...". Система пейзажных образов в русской поэзии. М., 1990. С. 48). Думается, что значительную роль в формировании не только "высокого, могучего, цветущего", но и одинокого дерева сыграла песня А.Ф. Мерзлякова "Среди долины ровныя..." (1810), к тому же и сам исследователь называет ее "зачином к поэтической "истории" дуба" (С. 47).

От одного автора к другому кочуют одинаковые словосочетания - одинокая жизнь, душа, скука; одинокий час(ы), путь, цветок; одинокие мечтанья, вечера. По-прежнему малоупотребительно существительное одиночество, в том числе и в заголовках произведений ("Одиночество" A.M. Жемчужникова, "Горькое одиночество" П.В. Шумахера). Случается, что этот мотив получает совершенно неожиданную

стр. 9

трактовку, как, скажем, в стихотворении Николая Минского "Прокаженный" (1885):

Если б камень иль дерево чувствовать стали

И свое одиночество поняли вдруг,

Их бы тот же объял бессловесный испуг,

Они б так же, как он, вопияли.

И все-таки продолжателем лермонтовской темы в XIX веке стал, пожалуй, только С.Я. Надсон, поэт не менее трагической судьбы, чем у Лермонтова и Кольцова, погибший от чахотки, не достигнув 25 лет. Начинающий стихотворец нередко буквально следовал за лермонтовскими образцами, превратившимися к тому времени в общепоэтические штампы: "Один я брожу...", "Я бреду один с поникшей головой" (ср. у Лермонтова: "Брожу, беспокоен, один" ); "забыт и одинок", "один, позабытый, печальный, больной" (ср. "Как я забыт, как одинок "); "Быть может, я один с мучительной тоской..." (ср. "один, один с моей тоской ").

Слова-то были расхожими, а чувства подлинными, ибо опирался молодой поэт на собственный жизненный и душевный опыт. Как и Лермонтов, он страдал от одиночества, но не в светском обществе, а в людской толпе ("с толпой, но одинок", "дни одиночества среди толпы веселой"). В отличие от своего наставника, вспоминал свое одинокое детство ("Я рос одиноко, я рос позабытым..."), описывал скитания не на чужбине, а по чужим углам ("И снова возвратясь в мой угол одинокий..."), чувствовал себя не изгнанником и избранником, противостоящим миру и Богу, а усталым, больным человеком ("Один искать пути я выбился из сил..."), обойденным и сломленным судьбой: "Но если ты один... но если ты судьбою / На жизненном пиру, как нищий, обойден" (пушкинский "жизненный пир" объединился с лермонтовским "нищим"). Если у Лермонтова одинокими предстают как герои, так и вещи, и явления природы (корабль, остров, гробница, беседка, утес, сосна, листок), то Надсон награждает этим эпитетом отвлеченные понятия, эмоции (тишь, сны, дни, путь, печаль, слезы), в чем сказывается своеобразие надсоновского мотива одиночества: "Одинокие слезы горят!", "одинокой печали непонятый крик", "Умерла моя Муза!.. Недолго она / Озаряла мои одинокие дни...". Перед смертью поэт, подводя итоги своей безрадостной жизни, напишет как бы вариации на лермонтовскую "Думу", заменяя множественное число "мы" единственным "я" и снимая пафос обличения и негодования, оставит лишь горечь.

И вечно странствовать без отдыха и цели,

И вечно чувствовать, что всюду ты чужой,

Что нету у тебя ни очага, ни крова!..

( "Итак, сомненья нет...", 1886)

стр. 10

Способность не только страдать, но и сострадать униженным и оскорбленным, неприятие любой несправедливости и понимание необходимости борьбы с ней сделали Надсона выразителем дум и чаяний демократической молодежи и разночинной интеллигенции эпохи безвременья 70-80-х годов. Но кое-кто из молодых поэтов, которые придут в литературу в начале XX века, не смогут понять, почему на Руси "четверть века центрит Надсон" (Игорь Северянин), и захотят сбросить классиков с "парохода современности".

Пройдут десятилетия, и новые поэтические поколения будут считать XIX век не "железным", а "золотым" и его культуру классической. Будут почитать Лермонтова, видя в нем дерзкого "юношу опального", "с мятежным Демоном сходившимся на "ты"" (Ю. Левитанский), "одиночество воспевшим" (Вл. Соколов), "странником", с кем "были мы одни" (Б. Ахмадулина), а о Надсоне скажут, что он "в 20 лет своих стал самым нужным певцом у России, / вся Россия в слезах провожала в могилу его" (Б. Чичибабин). Хотя появятся и попытки иронически переосмыслить романтические ценности (с намеками и на Лермонтова, и на Надсона), "как это у Иосифа Бродского в "Венецианских строфах":

О, девятнадцатый век! Тоска по востоку!

Поза изгнанника на скале! И, как лейкоцит в крови,

луна в твореньях певцов, сгоравших от туберкулеза,

писавших, что - от любви.

Продолжение следует

Цфат

Израиль

Постоянный адрес данной публикации: