В статье представлена этническая картина, сложившаяся на Сахалине в период японской колонизации южной части острова в 1905-1945 гг. так, как представил ее в своих ранних произведениях писатель Анатолий Ким. В двух своих первых сборниках он рассказал о жизни людей, коренных жителей острова, оказавшихся в совершенно непривычных для них условиях. В его книгах созданы реалистичные образы дальневосточных корейцев, испытавших на себе ассимиляционное влияние сначала японской, а затем русской культуры.

Ключевые слова: Дальний Восток, Анатолий Ким, ранняя проза, "восточные" перцепции, национальная культура, корейская диаспора.

Каждая моя книга - рассказ о столкновении и преодолении

Анатолий Ким

Ранние произведения любого писателя зачастую с наибольшей непосредственностью отражают чувства и мысли, волнующие автора в момент их создания. Возможно, именно поэтому первые этюды часто несовершенны в художественном отношении, но сильны в передаче авторских эмоций и настроений, а нередко и превосходят в этом плане более поздние работы. Сказанное в полной мере относится к первым книгам Анатолия Андреевича Кима (род. 1939) — русского писателя корейского происхождения. Анатолий Ким - яркий представитель отечественной литературы авангардизма; дебютировал сборниками "Голубой остров" (1976) и "Четыре исповеди" (1978). Сегодня это литературное имя известно широкому кругу российских и зарубежных читателей. Книги Анатолия Кима переведены на многие языки - английский, французский, итальянский, датский, корейский, японский и др. В число наиболее популярных в читательской среде произведений входит не только художественная проза А. Кима, но и публицистическая литература: "Поселок кентавров" (1992), "Онлирия" (1993), "Мое прошлое" (1995), "Остров Ионы" (2001) и др.

В своих первых произведениях Анатолий Ким создал галерею многонациональных персонажей, действие его рассказов и повестей происходит на Дальнем Востоке. Эта часть России в XX в., в силу определенных исторических обстоятельств, отличалась пестротой этнического состава населения. Официально просуществовавшая на Сахалине каторга (1869-1906); переход по итогам Русско-японской войны (1904-1905) южной части Сахалина под юрисдикцию Японии; насильственная репатриация корейцев с Корейского полуострова на Сахалин; постоянная миграция населения Дальнего Востока - все это способствовало необычному этническому конгломерату народов этого региона.

Именно Сахалин стал местом концентрации различных культурных пластов, что с яркой выразительностью воплощено уже в самых первых книгах писателя Анато-

лия Кима. В них в художественной форме не только отразились специфические черты традиционного уклада народов Востока, но и нашлось место размышлениям писателя об условиях мирного сосуществования большого числа национальных сообществ на ограниченной территории.

Сделав героями "Голубого острова" и "Четырех исповедей" людей различных этнических групп, Анатолий Ким, сам этнический кореец, все же отдал предпочтение изображению устоявшегося корейского быта и проблеме его взаимосвязей с повседневной культурой русских и японцев. Подобные культурные взаимопроникновения были характерны для среды сахалинских корейцев. Именно эта особенность нашла отражение в ранних рассказах писателя и позволила ввести красочные описания корейского этноса в пространство русской, а впоследствии и зарубежной литературы.

Тема культурного своеобразия корейцев, их повседневного традиционного быта, столкнувшегося с несвойственными корейцам культурными реалиями, волновала писателя с детских лет. Его родители вместе с другими корейцами в 1937 г. были высланы с Дальнего Востока в Казахстан. Родившись и проведя детство в атмосфере изгнания, Анатолий Ким уже в раннем возрасте осознал, "что корейцы <...> не являлись хозяевами жизни там, где <...> жили" [Ким, 1998, с. 6]. Позже он с душевной болью отмечал, что "корейцы в своей стране на протяжении почти полувека считались существами низшего порядка" [Ким, 1998, с. 8]. Большинство страниц своих дебютных сборников Анатолий Ким посвятил непростой истории этнических корейцев в СССР, к которой сам писатель был лично причастен, живя внутри корейской диаспоры, проникаясь деталями традиционного быта, слушая рассказы, порой трагические, родных и соседей.

В раннем творчестве Анатолия Кима отчетливо представлены многообразные и неоднозначные отношения между русскими, корейцами и японцами. Литературные сюжеты о колониальной политике японцев на Южном Сахалине, направленной против корейцев, и миролюбивом характере отношений между корейцами и русскими имеют документальную основу. Примечательно, что среди главных персонажей рассказов и повестей писателя 1970-х гг. практически нет людей японской национальности. Иногда японцы упоминаются другими героями (рассказ "Бродяги Сахалина") либо эпизодически обозначаются в авторских отступлениях (полуяпонка Тоня Охара из повести "Собиратели трав"). В произведениях Анатолия Кима отсутствуют описания военных действий или подробных сцен мирной жизни японцев. О тяготах японской колонизации, деталях пребывания японцев на Дальнем Востоке читатель узнает от некоторых героев писателя. Например, один из персонажей рассказа "Бродяги Сахалина" в разговоре с приятелем делится воспоминаниями об унижениях корейцев японцами: "Исика ва терпеть не мог корейцев. То есть он их настолько презирал, что не мог пройти мимо корейца и не плюнуть ему в лицо или не заехать по уху" [Ким, 1976, с. 64]. В рассказе "Двенадцатый" отмечается, что "японцы в свое время пожгли много леса на южной половине острова" [Ким, 1976, с. 270].

Литературные персонажи Кима повествуют о том, что, подчинив корейцев, японцы навязывали им свой образ жизни, традиции, устои. Так, дети и взрослые должны были носить японские имена (помимо корейских имен, которые сохранялись, но лишь для домашнего круга). В рассказе "Шиповник Мёко" героиня наряду с корейским именем, которое автор опускает, имела еще и японское - Мёко; в рассказе "Лесорубы" один из персонажей, кореец, носит японскую фамилию Ивомото и не знает своего корейского имени; еще один кореец, До Хок-ро, из повести "Собиратели трав", приехавший в Японию на заработки, получил от своего господина новую фамилию японского происхождения - Мацумото. А у молодой кореянки из того же произведения было "три имени - русское, японское и корейское" [Ким, 1976, с. 270]. Имя Масико ей дали японцы. Марией она называлась, живя среди русских после освобождения Сахалина в 1945 г. Корейское же имя так и не было упомянуто в повести: оно словно позабылось героиней вместе с ее прежней жизнью.

Кроме того, в период колонизации Сахалина в обиходе корейцев активизировались такие слова, как "господин", "госпожа", "хозяин", "богач", "бедняк". Это отчетливо прочитывается в рассказах "Месть", "Бродяги Сахалина". По выражению одного из героев "Бродяг Сахалина", корейцы "вынуждены стать японцами по приказу господ" [Ким, 1976, с. 64]. Эти жизненные эпизоды отчасти были стерты из памяти корейцев в послевоенное время, но на контраст между поработителями и порабощенными еще долго указывали одноэтажные "унылые" [Ким, 1976, с. 82] бараки, построенные для привезенных со своей родины на Сахалин корейцев.

В период японского владычества над порабощенными народами они, в частности корейцы, находясь в подданстве японского императора, поневоле воспринимали отдельные японские обычаи и культурные традиции. Пример тому мы находим в рассказе А. Кима "Месть", в котором кореец Сунгу после смерти своей матери "не захотел оставлять ее прах навечно в этой чужой земле и устроил погребение по японскому (курсив мой. - Т.П.) обычаю, предав тело огню" [Ким, 1976, с. 22].

Освобождение из-под власти императорской Японии в 1945 г. в результате победы советских войск принесло относительную свободу корейцам: они были освобождены от японской колонизации, но жизнь их стала определяться новыми политическими рамками, они, в частности, не имели возможности вернуться на историческую родину. После окончания Второй мировой войны корейцам советского Дальнего Востока пришлось приспосабливаться уже к другой социально-культурной среде. Это в первую очередь сказалось на их повседневной жизни. В рассказах А. Кима отражена новая тенденция тех лет, когда корейцы стали самостоятельно брать себе русские имена - Коля ("Невеста моря"), Жанна ("Высокая трава"), Мария ("Собиратели трав"). Русские имена стали давать корейцам при крещении - Василиса ("Сыновний суд"), Ольга ("Соловьиное эхо"), их записывали под русскими фамилиями - Кузнецов (в рассказе "Собиратели трав").

В то же время представители корейской диаспоры чтили национальные традиции, сохраняли элементы быта. И это детально прописано в рассказах и повестях Анатолия Кима. Персонажи его рассказов употребляют в пищу рис, соленую редьку и морские водоросли ("Невеста моря", "Лесорубы", "Сыновний суд" и др.); в качестве столовых приборов используют палочки для еды ("Сыновний суд"); спят на крашеном полу на набитом опилками валике вместо подушки ("Месть", "Невеста моря" и др.). Писатель с симпатией подчеркивает во внешности некоторых своих персонажей национальные черты. Например, пожилой кореец Мун ("Сыновний суд"), живя в России, на Дальнем Востоке, "по старинной моде <...> не стриг волос и носил их в виде пучка на макушке" [Ким, 1976, с. 181].

Связь сахалинских корейцев с их исторической родиной в рассказе "Двенадцатый" осуществляется через почитание традиций, внимание к памятным датам: "В середине августа вся корейская часть городка отмечала день освобождения своей далекой родины, устраивался на стадионе большой праздник — с буфетом на открытом воздухе, с огромными качелями" [Ким, 1976, с. 208].

Несмотря на пережитые страдания, люди не теряли веры в завтрашний день, продолжали любить жизнь со всеми ее перипетиями. Ведь в сложных житейских ситуациях на помощь героям книг Анатолия Кима приходил корейский фольклор (пословицы, песни, национальные обряды и обычаи). Так, в повесть "Соловьиное эхо" включена сказка о "чертике в корейском варианте, маленьком демоне" [Ким, 1978, с. 60]. Это притча о страхе, который можно победить, взяв себя в руки. В рассказе "Месть" упоминается предсвадебный корейский обычай: "на далекой родине было заведено во время сватовства относить в дом невесты жирного гуся" [Ким, 1976, с. 31].

Особая роль в произведениях Анатолия Кима отведена корейским народным изречениям. Они помогают наиболее красочно передать бытовой уклад корейцев, показать особенности национального колорита. Так, рассказ "Лесорубы" свидетельствует

о том, что корейская мудрость переходит из уст в уста от поколения к поколению. Кореец Ю поучает молодого Че-сана, полюбившего русскую женщину и томящегося от переполняющих его сердце чувств: "Не дури. Слушай, что старшие говорят (курсив мой. — Т.П.) <...> Сам человек - это еще половина существа, другая его половина — это его счастье" [Ким, 1976, с. 137]. Двое приятелей из рассказа "Бродяги Сахалина" долгое время находились в пути. Изрядно проголодавшись, один из них завел разговор о съестном. На что второй ответил поговоркой: "Ты, Дэксу, глупый человек: видишь битое стекло и лезешь по нему босиком, видишь огонь и суешь туда руку. Зачем все время говорить о еде?" [Ким, 1976, с. 63]. В рассказе "Пчела и цветок" жена отправляется на поиски мужа, который в войну был партизаном и перешел русскую границу. Встреча не обрадовала ее супруга, женившегося к этому времени на другой женщине. "Поймите, прошло слишком много времени, - говорит главный герой, - а все прошлое, что было до этих военных дорог, стало для меня как далекий сон..." [Ким, 1976, с. 140]. Женщина все поняла, а свою привязанность к мужу она выразила по-восточному метафорично: "Пчела <...> всегда летит к цветку. Она не виновата" [Ким, 1976, с. 143].

В ранних рассказах Анатолия Кима культура и быт корейцев предстают в их естественной среде. События рассказов "Месть", "Пчела и цветок" частично разворачиваются на Корейском полуострове. Анатолий Ким всегда точно привязывает действие к географическим реалиям, тем самым усиливая правдоподобность описываемых событий. Так, в рассказе "Месть" упоминаются река Туманган [Ким, 1976, с. 17], местечко Мукден [Ким, 1976, с. 19]; в рассказе "Пчела и цветок" - "перевалы Пектусана" [Ким, 1976, с. 143] и снова река Туманган [Ким, 1976, с. 150, 152] и др.

Особая тема в произведениях А. Кима, в которой перед читателем раскрывается восточный микромир, это - воспитание детей. Школьное обучение начинается с книги "Тысяча знаков", а также чтения "дидактических стихов" [Ким, 1976, с. 17]. Маленьких детей героини писателя носят на спине, продлевая тем самым ощущение единства матери с ребенком. Вместе с тем с самого раннего возраста на ребенка возлагаются определенные обязанности. Наиболее экзотическую форму такая обязанность, возложенная на ребенка, принимает в рассказе "Месть", в котором отец убитой девочки "крестьянин Цай", не сумев отомстить врагу сам, наложил заклятие на сына - ведь Сунгу "был выпрошен у судьбы только для мести" [Ким, 1976, с. 16-18]. Покорный воле отца, мальчик "кланяясь, обещал все исполнить" [Ким, 1976, с. 18].

На протяжении своего взросления Сунгу вынашивает мысль о претворении наказа умирающего отца в жизнь. Это особенно подмечали те, кто знал о горе семьи. Нелюдимый, замкнутый, казалось, отрешившийся от суетного мира, Сунгу жил своей жизнью, что настораживало местных старожилов. "Вода бежит подо льдом, огонь тлеет под пеплом, многозначительно говорили старики" [Ким, 1976, с. 20]. Их догадки оправдались. В определенный момент "возмужавший Сунгу" решил исполнить наказ старого Цая. Его обидчик, "толстый Ян", живший в той же деревне, решил уехать на Сахалин. Вслед за ним отправился и Сунгу. Его поступок местные жители не преминули сопроводить народной мудростью: "Стрела полетит вслед за гусем <...> потому что охотник хочет мяса" [Ким, 1976, с. 21]. Автор снова вводит в ткань повествования элементы фольклора. Такой прием помогает лучше понять характер главного героя. Народная мудрость, заключенная в форму пословиц и поговорок, сопровождает действия многих персонажей рассказа "Месть", вплетается в ткань их речи, в ход мыслей.

Для языка корейцев характерна выразительная образность. Например, взаимная любовь в представлении корейцев - это "золотистый олень", которого влюбленные "держат за рога с двух сторон" ("Невеста моря") [Ким, 1976, с. 76]. Стремление использовать метафоры в речи свойственно персонажам независимо от возраста. Восточная мудрость учит созерцательности, наблюдательности, почтительному отношению к природе. Все это отражается на типе мышления, порождает чисто восточную черту - склонность формулировать законы жизни.

Сунгу (рассказ "Месть") ищет ответы на вопросы о смысле существования, о выборе жизненного пути. В беседе со "старым монахом", своим "детским учителем", он ставит в один ряд человеческую жизнь и жизнь животного, растения: "Тогда что же за путь у тех, кто погибает в младенчестве? <...> У листвы, опадающей в самом начале лета? У маленьких мышат, нечаянно утонувших в ведре?" [Ким, 1976, с. 20]. Ответ монаха выдержан в особом философско-поучительном тоне, в духе буддизма: "У этих существ, говорит он, не было никакого пути. Они вышли утром на дорогу, но их настиг неожиданный сон. И во время этого сна воды, омывающие царство земной жизни, отнесли их назад, к самому началу круга превращений. Через тысячу или две тысячи лет путь их начнется снова" [Ким, 1976, с. 21]. Осознание цикличности истории, знание и ощущение законов бытия предопределяют спокойствие и терпеливость героев Анатолия Кима, их смирение перед судьбой.

Создавая собирательный портрет корейской диаспоры, Анатолий Ким не мог обойти вниманием вопросы веры. В ранних рассказах и повестях отражено принятие корейцами православия, при этом не скрывается, что оно было чисто формальным - корейцы получали русские имена ("Сыновний суд", "Соловьиное эхо"), и на этом их следование русской вере прекращалось. В корейской семье по-прежнему сохранялся национальный уклад, а в домашнем обиходе использовались и корейские имена.

Таким образом, корейская культура постепенно обретала самостоятельность в регионе советского Дальнего Востока, а корейцы становились его полноправными жителями. Писатель нередко говорит о своих героях как о представителях Азиатско-Тихоокеанского региона. Типичным приемом Анатолия Кима является заострение внимания на национальности персонажей без упоминания имен собственных: "повариха кореянка" ("Акварель"), "два корейца", "темноликий кореец" ("Сезонники"), "девочкакореянка" ("Высокая трава"), "корейцы города" ("Двенадцатый"), "пожилой кореец" ("Луковое поле").

Созданный Анатолием Кимом образ корейской диаспоры на территории Дальнего Востока во второй половине XX в. включает восприятие корейской культурой японских и русских традиций, взаимопроникновение этих культур в четко очерченных географических реалиях, описание элементов японского и русского быта, деталей фольклора в восприятии этнических корейцев. Это обогатило жизнь дальневосточных корейцев и в то же время отдалило их от собратьев с Корейского полуострова.

"Восточные" перцепции пронизывают всю прозу писателя Анатолия Кима. Восточный колорит его книг отмечался и критиками, и литературоведами. Так, Виталий Камышев обозначил раннюю прозу Анатолия Кима как открытие "для русского читателя целого этнокосмоса - корейцев, живущих в России" [Камышев, 1989, с. 144]. В образах персонажей корейской диаспоры, а также «людей "странных", "выпадающих", "непохожих", - в их облике и судьбе <...> пересеклись разные миры <...> в жилах их течет кровь разных народов. Всегда это люди, судьба которых "не сложилась" (но складывается на наших глазах). Всегда это - "трудно" живущие люди» [Камышев, 1989, с. 144]. Таковы пожилая кореянка Харуё ("Невеста моря"), мальчик Илеми ("Пчела и цветок") и многие другие. Восточные мотивы в рассказах и повестях Анатолия Кима выделял и Лев Аннинский [Аннинский, 1989, с. 223], утверждавший, что в книгах писателя слышны "корейская и японская мелодии" [Аннинский, 1989, с. 221].

Показав в дебютных произведениях "разноплеменное" [Ким, 1976, с. 207] население (по преимуществу Сахалина и Курильских островов), Анатолий Ким подчеркнул мирное соседство культур и их положительное влияние друг на друга. Достигнуть этого прозаику удалось благодаря мастерскому "переплетению слоев", привнесению "чего-то внеиндивидуального и сверхпсихологического" [Аннинский, 1989, с. 217]. Подобная реализация восточных традиций в русской прозе получила у Анатолия Кима развитие в новых книгах, связанных с философским осмыслением мира и человека: в "Лотосе" (1980), "Белке" (1984), "Отце-Лесе" (1989) и других произведениях.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Аннинский Л.А. Локти и крылья: Литература 80-х: надежды, реальность, парадоксы. М.: Советский писатель, 1989.

Камышев В. Бесконечность судьбы. Заметки о прозе Анатолия Кима // Дальний Восток. 1989. № 6.

Ким А.А. Голубой остров. М.: Советский писатель, 1976.

Ким А.А. Мое прошлое // Октябрь. 1998. № 2.

Ким А.А. Четыре исповеди. М.: Советский писатель, 1978.

Permanent link to this publication: