- Еду к Матвееву интервью делать, - поделился своей радостью с молодым коллегой- журналистом. И скорее почувствовал, чем увидел в его глазах немой вопрос. Сжалось сердце и запульсировало с возмущением: не знать такого человека! Ведь на примере героев, которых сыграл Евгений Матвеев в советском кинематографе, воспитывалось не одно поколение наших людей. Как забыть его Макара Нагульнова из "Поднятой целины", командарма Сорокина из "Хождения по мукам", Шаповалова из "Высокого звания", Захара Дерюгина из дилогии "Судьба" и "Любовь земная", Кириллова из "Особо важного задания".

- Неужели ты не видел "Любить по-русски?" - сделал я поправку на молодость коллеги.

- Это где секретарь обкома стал фермером и сражался против мафии?

Отлегло от сердца. И нынешнее постперестроечное поколение знает Евгения Семеновича Матвеева. Значит, устоял, пережил развал кино и пятый съезд Союза кинематографистов и другие беды нашего горе-времени. И не только пережил, но и смог создать удивительные картины, получившие название народного кино.

ИСКРЫ из памяти

Артист, пожалуй, начал проявляться во мне тогда, когда я и представления не имел, что существует такая профессия. Заразиться мне этой "болезнью" неоткуда было.

Детство проходило в степном селе Чалбасы (ныне Виноградове) на Херсонщине. Ни театра, ни радио, ни кино... Однако среди детворы и даже среди тетей и дядей я прослыл "чудачком". Частенько по просьбе односельчан показывал, как колхозный бугай ходит, как теленок тычется в вымя матери, как петух гоняется за курицей, как...

Одним словом, чалбащан-то я потешал, а самому невыносимо хотелось петь жалобные песни. А песен я знал много и почему-то все с грустинкой. Почему?

Наверное, потому, что не раз приходилось о себе слышать: "А цей чудачок - байстрюк...". Байстрюк - значит незаконнорожденный. Так случилось. Мама моя, Коваленко Надежда Федоровна, украинка (красивая мама была), неграмотная, а отец Матвеев Семен Калинович, русский (гражданская война занесла его в Таврию), образованный был. Вскоре отец бросил нас. Мама со мной вернулась в дом дедушки. Богомольный мой дедушка не простил маму за ослушание. Шутка ли: вышла замуж без благословения, за коммуниста и без венчания. Проклятия, унижения, оскорбления сыпались на мать с избытком. Мама гордо и достойно сносила все это только на людях, а наедине где-то в закутке, приговаривая:

"Дитятко ты мое", - плакала...

- Евгений Семенович. Откуда в вас эта сила, несгибаемость, поистине титаническое терпение в преодолении трудностей?

- Я прожил очень большую жизнь. В этой жизни было все. Были и взлеты, и падения, победы и поражения. Я был окружен великой дружбой и испытал подлые предательства. Я прожил многогранную жизнь. И все лучшее, что было в ней, - это армия. Она из меня сделала сильного, терпеливого человека. Армия научила меня преодолевать трудности. Даже тогда, когда это невмоготу. Она воспитала во мне дисциплинированность, тягу к порядку. И эта аура сидит во мне до того крепко, что порой те, кто со мной работают, очень трудно переносят мою твердость.

Искры из памяти Мне кажется, слезы матери запеклись в моей детской душонке навсегда. Не знаю, может, потому и сегодня в своих режиссерских работах я всеми силами отстаиваю честь и достоинство женщины. А тогда хотелось утешить маму песней, и, уж конечно, под собственный аккомпанемент.

- Дедусь, купи мени балалайку, - с опаской обратился я к дедушке.

- Заробы и грай! - так коротко и просто.

Может, кто-то и не поверит - не надо, но я начал работать в свои девять мальчишеских лет. И для себя исчисляю трудовой стаж с этого момента. Это же прекрасно - приучиться трудиться с малолетства.

А работа всякая была: возил пахарям из села в поле в бочке воду, ездил с грабкой по жнивью, подбирал разбросанные валки соломы, водил лошадей по борозде, собирал колоски и прочее, что было под силу и не под силу.

Главное - на балалайку я заработал сам.

- Дисциплина предполагает жесткие ограничения. Творчество, насколько я понимаю, не терпит каких-то рамок. Как же возможно это объединить?

- Нужно. Это то же самое, что нынешняя демократия, где свободу поняли как свобод облюдие. А для меня свобода - это свобода действий, но в рамках дисциплины, в рамках обязательств. К сожалению, свобода на нас так молниеносно свалилась, что мы оказались совершенно не готовы к ней. И вот тут мы разгулялись, тут мы показали, сколько в нашей душе грязи, цинизма, разврата, подлости, предательства. И это все полезло на экран. Причем полезло нахально. Я сейчас с болью думаю, куда же девались такие герои, как врач, колхозник, рабочий. Я недавно приехал из Омска. Разговаривал с губернатором Леонидом Полежаевым. У них ни один колхоз, ни один совхоз не разорен. Все хозяйства работают. Люди работают на земле. Да, им тяжело. Но люди делают свое дело. Как делают его те же рабочие, шахтеры, учителя, врачи. Не получая по 5 - 6 месяцев зарплату, эти люди продолжают трудиться. А на экране их нет. Кто занял место этих героев на экране? Коммерсанты, дельцы, проститутки, рэкетиры, наркоманы, хапуги. Дрянь поперла на экраны...

Искры из памяти

Срочно, по тревоге нашим курсантам, недоучившимся до лейтенантов, присвоили звания сержантов и отправили на фронт. Был февраль 1944 года...

С неделю прокантовался я в безделье, ожидая нового курсантского пополнения. Не выдержал. Пришел к начальнику училища гвардии полковнику Акимову, израненному уже в этой войне, доброму, интеллигентному человеку, с рапортом - просьбой на фронт.

- Какой по счету? - спросил он и отодвинул, не читая, мою бумагу в сторону.

- Второй.

- Значит, еще можешь терпеть. Тут, - он кивнул на пухлую папку, - по четвертому, по пятому заходу просятся... Помолчав, добавил: Будет приказ Верховного, разрешающий курсовым офицерам участвовать в бою, - отпустим. А сейчас, сынок, прошу (он так и сказал "прошу") - помоги училищу".

- И в то же время вы не уподобились многим художникам, у которых в творческой палитре иссякли светлые краски. При всей критичности вашего взгляда на нынешнее бытие ваши фильмы пронизаны любовью, теплотой, радостью новизны, верой, надеждой.

- А иначе нельзя. Наша жизнь состоит из всех цветов радуги: светлых и темных. Но они наши, собственные, на всех этапах многотрудной отечественной истории. Как можно художнику опускать творческую кисть лишь в краску черную! Что у нас сейчас - нет любви, надежды? А люди?! Я преклоняюсь перед ними. Да, часть людей растерялась - опустила руки. Они не понимают, куда их ведут, куда зовут - в какое будущее их загоняют. Вот тут-то надо проникнуть в душу человека и понять, насколько он настоящий патриот. К несчастью, сейчас находятся такие, которые слово "патриот" превращают в крайне ругательное выражение. Рука б не дрогнула, разбил физиономию в кровь, кто к этому слову так относится. Может, потому, что, пройдя войну, видя нечеловеческие испытания, смерть, кровь, я понимаю, что такое патриот. И вот сегодня я по крупицам, по кусочкам, высматривая в своей памяти тех людей, с которыми я общался, которые вызывали у меня чувство уважения, образно говоря, беру все эти краски и свожу их в одну, чтобы вылепить человека-патриота. Такие мои герои - Шаповалов, проживший жизнь от рядового до маршала, Дерюгин из фильма "Любовь земная". Это люди, излучающие добро. Они испытывают счастье от отдачи. У них есть потребность сделать другого человека счастливым. Таков мой герой Мухин из фильма "Любить по-русски-1" и "Любить по-русски-2". Но все эти герои не ждут, что кто-то им принесет счастье на блюдечке с голубой каемочкой. Они сами делают свою жизнь. Бывший секретарь обкома партии Мухин, которого я играю, был снят при определенных обстоятельствах, когда пришел Горбачев. При Ельцине его еще больше задвинули. И он ушел в деревню и стал заниматься землей. Сам доит коров, выращивает птицу. Это ли не пример для подражания. Когда же на него навалилась шпана, мразь, желающая заполучить землю, тут в Мухине проснулся воин. Так запросто он ее не отдает. Пошел всеми правовыми и неправовыми путями защищать землю. И защитил. Отсидел в тюрьме, и народ увидел в нем истинного героя. Люди увидели в нем того, кому можно доверить свою судьбу. Ведь все, что он делает, он делает не для себя, а для них.

В Калуге после премьеры фильма, а известно, что фильм заканчивается тем, что Мухина избрали губернатором, народ, стоя, скандировал: "Мухин - президент".

Я горжусь необыкновенно тем, что, можно сказать, почуял, что народ хочет. Почуял, какого он хочет вождя, кому он может доверить свою судьбу и жизнь.

Искры из памяти Акимов рассказал, что отчисляют из училища как профнепригодных сорок человек: больных, безграмотных и просто нерадивых, и надо до приказа штаба округа позаниматься с ними... И вот в корявом, в каком-то ершистом строю стоят мои "гренадеры". Смотрят на меня исподлобья, искоса: кто с мольбой о сочувствии, кто откровенно презирая. Вышагивал я вдоль строя, хрустя затоптанным снегом на плацу, и думал: "Зачем мне мучить убогих? Этот не выговаривает из алфавита трех букв, этот - заика, у этого - почки ни к черту. У этого - недержание мочи, этот по-русски знает только "каша" и "отбой".

- Я ваш командир старший лейтенант Матвеев. Есть ли вопросы ко мне?

Молчали "богатыри".

- Завтра с подъема - занятия по расписанию! - скомандовал я. Мне и невдомек было, что это "завтра" наступит раньше подъема.

- Тревога!

- Евгений Семенович, честно признаюсь. Когда после просмотра фильма "Любить по-русски" вышел на улицу, не покидали ощущение какого-то счастья, непреодолимее желание жить. И я в этом был не одинок. Как вы находите ту единственную тропинку к сердцу зрителя?

- Я ищу самый кратчайший путь к зрителю. Я иду прямо. И тогда я ему понятен. Знаю, как ему сейчас трудно. Ведь человеку и опереться-то не на что. Ему надо, как птице, под крылья воздух дать. Я не могу дать кусок хлеба. Но сказать: ты настоящий, ты сильный - могу.

Мы сегодня плачем, головы склоняем: помогите, подкиньте, пригласите! И в угоду непонятно чему теряем собственное национальное достоинство! Ведь в нынешних картинах отечественных,

если показывают глубинку, то уж непременно с пьянью на первом плане, с сортирами покосившимися... А я стараюсь рассказать человеку о красоте его, величии его души, умении работать, смеяться и любить. А уж "по-русски", "по-татарски" или по-какому там еще - дело каждого. Главное - без камня в душе!

Искры из памяти

Внезапно, как это часто бывало, нагрянула инспекция из Москвы.

Мой взвод, именуемый "первый четвертой роты первого батальона", проверялся по тактике боя за одиночного бойца. Приказано к девяти часам утра расположиться за деревней на опушке леса. Еле-еле, пиная и подталкивая своих "орлов", дотащил я их до места назначения...

Я, знавший прежних своих курсантов по имени и отчеству, кто женат, чьи родители или невеста на территории, оккупированной немцами, кто получает письма, кто их ждет, чьи родители живы, чьи погибли... А этих и по фамилии не знаю. Что будет?! С высотки, утопая в глубоком снегу, на рысях показалась группа всадников...

Как положено, представился. Генерал зычно скомандовал:

- У обгорелой сосны - пулемет противника. Короткими перебежками вперед! - и перчаткой ткнул курсанта: "Ты!"

Белобровый паренек вырвался из строя. Упал. Стал подниматься, запнулся о винтовочный ремень и снова носом клюнул в снег...

- Ты! - начал быстро заводиться генерал, указывая на очередного бойца.

Этот, не вынимая рук из рукавов шинели, не спеша передвигая ноги, двинулся на "пулемет"...

После четырех-пяти таких "ты", генерал, не скрывая свирепого нрава, прокричал:

- Командир взвода - вперед!..

- Плохо!

Такую мерзкую, издевательскую процедуру генерал проделал с командиром роты и с комбатом.

Полковник Акимов, чуть шевеля побелевшими губами, сказал:

- Товарищ генерал, вы унижаете

офицеров перед лицом их подчиненных. Это гадко!..

- С вами, полковник, разговор особый. А сейчас приказываю: командира взвода за брак фронту - под трибунал! Остальных офицеров понизить в звании на одну ступень...

- Вот эта чистота души высокие нравственные идеалы, если можно так сказать, особенно свойственны вашему фронтовому поколению, Неужели война так очищает человека, закаляет, что этого запаса хватает на десятилетия, и никакие жизненные перипетии не могут сломать стержень высокой человечности?

- Думаю, все дело не в войне, а в людях, которые нас окружали, воспитывали и еще в обстоятельствах. Я ведь на войну рванулся добровольцем - такой был настрой у ребят моего поколения: на фронт! Но я был в то время студентом школы киноактера при Киевской киностудии и считался шибко образованным. И вместо фронта попал в Тюменское военно- пехотное училище, по окончании которого меня оставили курсовым офицером.

Искры из памяти Училище гудело. В моем положении мог оказаться любой. Поэтому говорили между собой, горячась и откровенно возмущаясь самодурством залетного генерала. Войдя в офицерскую столовую, я увидел, как дружно вскочили со своих мест мои товарищи и, окружив меня, загалдели:

- Почему промолчал, что людей этих не учил и не знаешь?

- Пиши рапорт командующему округом!..

- А что, если Сталину дать знать?

- Все образуется, братва... И каждый пригласил к своему столу, готов был поделиться последним... Вспоминаю - и сердце благодарно щемит: такое было военное товарищество. Почему же так растеряли мы это чувство теперь? Неужто черствеет душа?

В углу одиноко сидел Валентин Андреевский, мой друг. Человек необыкновенной красоты, благородства и порядочности.

- Ну пока суд да дело, Жек! - говорил в растяжку Валентин, наливая в граненый стакан водки. Выпили. Без аппетита поковырялись в соленых военторговских грибах.

Выпили еще.

И еще по стакану. Такого со мной, да и с ним, хоть он и старше меня был на десяток лет, не было. Но и хмеля ни в одном глазу.

- А теперь, Жек, выспись. Утро мудренее, - сказал друг, и мы расстались.

Расстегнув воротник, расслабившись, прилег я, не раздеваясь, на топчан...

Именно училище и заложило во мне самые хорошие качества. До сих пор все, кто меня в армии окружал, вызывают чувство огромного уважения. Это были настоящие мужчины, очень грамотные люди. Мне всегда было стыдно перед старшим командиром, если я что-то не так сделал, как он просил или требовал. Так и со своими подчиненными. Я не загонял их до полусмерти, не дрессировал. Я не мог на солдата руку поднять. Голос повысить мог. Но к солдатам обращался, хотя это и не полагалось по уставу, по имени: "Володя, это надо к утру сделать..." И делалось. Когда сейчас говорят о "дедовщине" в армии, я не могу этого понять. Не было у нас ничего похожего. Мы могли устроить "темную" провинившемуся курсанту, который подвел все подразделение. Это - да. Помню, у нас тяжело было с куревом, и один отдал одеяло за махорку. А отвечать пришлось всем. Мы его повоспитывали всем подразделением, накрыв одеялом. Больше у нас ничего не пропадало. Отношения между курсантами складывались по- настоящему мужские, товарищеские. И не только между курсантами, но и офицерами. Тогда офицеры в тылу очень плохо питались. 3-я норма 6ъ? ужасная, только чтобы ноги не протянуть. А курсанты получали довольствие по 9-й норме - там были и масло, и белый хлеб. Вот они и помогали, подкармливали своих командиров. Например, им выделяют бачок каши на 10 человек. Они в миску отложат. Это - командиру. Остальное - между собой. Кусок хлеба отрезали - командиру. Остальное - на всех. Заглядываешь к себе в тумбочку, а там -- миска каши, хлеб. До слез трогательно. Как таких ребят подведешь? Да и они тебя не подведут.

Каждый из них понимает, что через 6 месяцев - в бой. Поэтому учились остервенело. Чтобы не только себя защитить, но и 30 - 40 человек, которых доверят, сохранить, научить их воевать.

Искры из памяти Мысли бешено носились в голове:

"В войну трибунал - это штрафная рота. Значит, смерть... Но смерть-то собачья! Как мама переживет такую смерть? А как же мечты актерской юности: Макар Нагульнов, Мартин Идеи, Сирано де Бержерак?.. Как дать маме знать, что я не виноват?" В замерзшее окно кто-то постучал.

- Кто?

- Товарищ старший лейтенант, срочно к начальнику училища! - послышался голос задыхавшегося от бега курсанта.

В кабинете за столом в шинели внакидку сидел полковник Акимов.

Рядом майор Вовченко Иван Никитич, начальник политотдела. Душевный человек. Я доложил о своем прибытии.

Полковник вышел из-за стола, подошел ко мне, обнял.

- Спасибо, сынок... Никакого трибунала не будет... Я все объяснил инспекции.., - и ласково хлопнул меня по плечу.

- Скоро день Советской Армии, - напомнил Иван Никитич. - Уж чем-нибудь порадуете? ?- улыбнулся майор.

Дальше, помню, вышел из штаба, взглянул на тускло освещенную улицу Республики... И... Все...

Очнулся утром в постели. Говорят, что упал со ступенек в кучу снега... Пьяный...

- Последний вопрос... Евгений Семенович, что бы вы пожелали читателям "Ориентира"?

- Быть и оставаться настоящими мужчинами - патриотами. Россия - мы! Нация - мы! Есть у Евтушенко гениальные, по-моему, слова: "Будь Россия навсегда Россией! И не плачь, припав другим на грудь..."

Давайте же будем возвращать России былую славу, помогая и прикрывая друг друга в беде.

Постоянный адрес данной публикации: