Книга Ф. Броделя о Средиземноморье в свое время произвела переворот в исторической науке. "Эта книга - революция в подходе к истории", - писал о ней Л. Февр¹ . Сегодня по заложенному в ней подходу она выглядит настолько архаичной, что такой подход снова может восприниматься как вполне свежий.

Теоретически автор всякого научного труда, особенно столь фундаментального, может тяготеть к одной из двух тенденций: либо он собирает как можно больше материала и затем на этой основе выбирает способы, наиболее подходящие для его организации, либо отталкивается от уже имеющихся в наличии идей, которые нуждаются в подтверждении и проверке на практике. В реальности, конечно, мы имеем дело с сочетанием двух этих тенденций, потому что, с одной стороны, научная традиция требует всестороннего и непредвзятого охвата фактов и источников, а с другой - историк, сознательно или нет, всегда руководствуется теми или иными принципами, которые подсказывает его опыт.

Таким образом, если подходить к оценке исторического труда с учетом этих двух его аспектов, то, во-первых, нас должна интересовать полнота использования источников, наличие в них нового материала, установление каких-то новых связей, ранее неизвестных исследователям или ускользнувших от них. Во-вторых, мы обращаем внимание на присутствие новых идей, оригинальных методов или приемов исследования, концепции, своеобразно освещающей уже хорошо изученные объекты прошлого.

В труде Броделя о Средиземноморье, как и в его последующих работах, и то, и другое есть. Он написан на основе материалов, собранных почти во всех крупнейших архивах Европы, его автор учитывает историографию по теме во всей ее глобальности, чуть ли не исчерпывающим образом, прочитав все что можно на всех доступных ему шести - семи языках. Стремление к всеохватности, связанное, разумеется, с самим грандиозным замыслом труда, имеет и свои отрицательные стороны. Так, многие темы, как признается сам автор, он вынужден был освещать с чужих слов, страницами излагая содержание посвященных им монографий; вследствие этого он бывал не всегда исчерпывающе понятен и точен. Список использованной литературы также представляется несколько избыточным. Что касается идейной стороны, то здесь работе Броделя была уготована

Юсим Марк Аркадьевич - доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории РАН.

¹ Февр Л. Бои за историю. М., 1991, с. 177. Ср. с современной оценкой этих же методологических принципов у Р. Шартье: "В 1930-х, а затем в 1950 - 1960-х годах эти постулаты (длительная временная протяженность, тотальная история, статистическое моделирование) тяготели над наиболее новаторскими исследованиями... В 1980 - 1990-х годах настало время вопросов и ревизии... новых способов осмысления социальных практик и культурных продуктов: например, отдавать предпочтение не столько статистическим выкладкам, сколько индивидуальным привычкам; изучать, вопреки пресловутой эффективности культурных моделей и норм, специфические модальности их присвоения (appropriation); учитывать репрезентации социального мира как основание тех различий и борьбы, какие характерны для всех типов общества". - Шартье P. Post scriptum, или Двадцать лет спустя (Ответы на вопросы редакции НЛО). - Новое литературное обозрение, 2004, N 66, с. 51.

стр. 34

особая судьба. Использованные в ней концепции антропогеографии, исторического времени, циклов общественного развития, которые историк применял в качестве собственных инструментов освоения исторической реальности, получили широкое распространение в научном обиходе и нашли немало подражателей² .

Иными словами, Бродель вошел в историю исторической науки и как выдающийся представитель традиционного способа работы с источниками, автор масштабных и панорамных трудов, и как создатель новой методологии.

Прежде всего возникает вопрос: как оценивал свою роль в этом плане сам французский историк? В автобиографическом очерке³ и на страницах своих книг он упоминает о трудностях и успехах своих изысканий в архивах и библиотеках: об открывшихся возможностях фотокопирования и о том, что не везде это разрешали делать⁴ ; о недостатке тех или иных данных или об отсутствии доступа к ним (в частности, о невозможности использовать оригинальные турецкие источники, с чем связан важнейший пробел в истории Средиземноморья XVI в.)⁵ . Следует иметь в виду, что первый вариант этой книги был написан Броделем в немецком лагере, куда он попал в 1940 г. как военнопленный, отчасти по памяти. Некоторые из собранных им материалов пропали безвозвратно, хотя в конечном счете это не повлияло на качество его труда.

Что касается новых принципов и методов, то Бродель, с одной стороны, довольно скромно оценивает свои теоретические построения⁶ и подчеркивает, что он не философ⁷ , но с другой - рьяно отстаивает свои методологические принципы и особенно резко именно в "Средиземноморье" противопоставляет их так называемой "традиционной" историографии, олицетворяющей неприемлемый для него подход к описанию событий прошлого. Собственно, он и называет этот подход "событийным" в отличие от своего, который призван показать как саму ткань бытия, так и его "подземные токи", заслоняемые от современников крупными или яркими происшествиями. Например, во "Введении" речь идет об этих "глубинных токах", "смысл которых раскрывается только при охвате больших временных отрезков. Громкие события - часто суть лишь моменты проявления этих общих предначертаний и объясняются только с их помощью"⁸ .

Как раз эта сторона творчества Броделя, как правило, и оказывалась в центре внимания историков, вызывала наибольшие дискуссии, что неудивительно: вопросы о том, как писать историю, в чем ее содержание и насколько эта написанная история отражает реалии человеческого бытия, всегда сохраняют актуальность.

В данной статье высказываются некоторые суждения, относящиеся к решению этих вопросов у Броделя и основанные прежде всего на материалах его первой нашумевшей

² Из наиболее крупных работ Дж. Хекстер в статье "Фернан Бродель и броделевский мир" называет "региональные" монографии французских историков Р. Береля, П. Дейона, Р. Гаскона, П. Губера, Э. Леруа Ладюри, посвященные Нижнему Провансу, Амьену, Лиону, Бовези, Лангедоку, Бретани. Hexter J.H. Fernand Braudel and the Mond Braudelien... - The Journal of Modern History, v. 44, N 4, 1972, p. 532, 538. Сюда можно прибавить еще десятка три имен, перечисленных самим Броделем в предисловии ко 2-му изданию "Средиземноморья". - Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II (далее - Средиземное море...), ч. 1 - 3. М., 2002 - 2004; ч. 1, с. 24.

³ Бродель Ф. Свидетельство историка. - Французский ежегодник. 1982. М., 1984, с. 174 - 189.

⁴ Средиземное море..., ч. 3, с. 447.

⁵ Там же, ч. 2, с. 359, 801; ч. 3, с. 432.

⁶ Как замечает М. Эмар в предисловии к изданию лекций Броделя, последний не забывал открещиваться от профессионального теоретизирования. См. Braudel F. Les ambitions de l'histoire (далее - Les ambitions...). Paris, 1997, p. 15.

⁷ "Мы подошли к расчленению истории на несколько уровней... Пожалуй, за это коллеги обидятся на меня больше всего... эти уровни... представляют собой не что иное, как только средство изложения" (Средиземное море..., ч. 1, с. 2). "Я не испытываю сильного желания, не будучи философом, подробно обсуждать многочисленные вопросы... в связи с ролью событий и свободной воли в истории" (там же, ч. 3, с. 429). Первое высказывание с самого начала находилось во "Введении" к книге, второе вошло и в переработанное издание через 15 лет.

⁸ Там же, ч. 1,с. 21.

стр. 35

монографии. Речь идет главным образом о таком ключевом для большинства исторических теорий - будь то марксизм или "новая историческая наука" - вопросе, как значение человеческого или субъективного фактора в истории, который постоянно оказывается в фокусе полемики.

Скажем сразу: Бродель выступает в роли противника "субъективных" школ в исторической науке, несмотря на декларируемое им утверждение в духе "Анналов", что главное в истории - человек, или, как он однажды выразился, "человек и все остальное"⁹ . Свои мысли на этот счет автор "Средиземноморья" высказывает в "Заключении" к третьей части: "Нужно разделить, по крайней мере, свободу группы и свободу индивида... Свободу каждого из них (исторических персонажей. - М. Ю. ) можно уподобить свободе человека, оказавшегося на маленьком островке или в тюрьме... Поэтому, когда я думаю об индивидууме, мне всегда представляется, что он в очень небольшой степени является кузнецом своей судьбы, будучи элементом ландшафтной среды, встроенным в бесконечную перспективу "большой длительности" ...В историческом объяснении... "большое время" всегда одерживает верх. Отсеивая множество всех тех событий, которые не попадают в его струю и безжалостно отвергаются им, оно, безусловно, ограничивает свободу воли человека и даже роль случая"¹⁰ .

Здесь уместно говорить о двух способах видеть историю - либо глазами наблюдателя, который фиксирует все, что предстает перед ним, и пытается сделать какие-то обобщения относительно наблюдаемого им движения, либо глазами участников, принимая во внимание их планы, поступки, эмоции и оценки. Судя по всему, Бродель является решительным сторонником первого подхода, который допустимо сравнить с естественнонаучным - не зря количественные аспекты описания прошлого так привлекают его внимание и не зря он выражает надежду на дальнейшее развитие математических методов исследования общества¹¹ . Преимущества такого видения истории заключаются, в частности, в оправдании переноса каких-то выводов относительно прошедших событий на настоящее и будущее и, следовательно, в обосновании актуальности исторических наблюдений и их использования для прогнозирования будущего, а также извлечения из истории уроков¹² .

Для историков советской школы такой подход к истории привычен, даже чересчур. Более того, представители отечественной науки, на протяжении десятилетий развивавшейся в рамках формационного детерминизма, критиковали Броделя за чрезмерное принижение роли личности и субъективного фактора в истории. Так, А. Я. Гуревич отмечает, что у Броделя человек - лишь актер исторической драмы, в то время как у К. Маркса он одновременно и актер, и ее автор. Ю. Н. Афанасьев говорил о недооценке Броделем исторических функций классовой борьбы и революций¹³ . Как бы то ни было, нам важно понять, чего хотел Бродель и откуда происходят его идеи, истоки которых прослеживаются и в научных течениях того периода, когда Бродель сформировался как историк, и в некоторых подробностях его биографии.

Учившегося в 20-е годы прошлого века в Сорбонне Броделя интересовал жанр региональной географии, образчики которого были созданы в разное время П. Видаль де Ла Блашем, А. Деманжоном, Л. Февром и М. Блоком; в Германии это направление, соединяющее историю и географию и получившее также название "человеческой географии" (Humangeographie), было представлено К. Риттером, К. Хаусхофером и Ф. Ратце-

⁹ Подобные высказывания Броделя подчеркивает и Февр. См. Февр Л. Указ. соч., с. 181, 185.

¹⁰ Средиземное море..., ч. 3, с. 430.

¹¹ Braudel F. Histoire et sciences sociales. La longue duree. - Les ambitions..., p. 215.

¹² Проблемы истории Средиземноморья "не лишены той "полезности" в узком смысле слова, которой Ницше требовал от истории вообще". - Средиземное море..., ч. 1, с. 18.

¹³ Афанасьев Ю. Н. Фернан Бродель и его видение истории. - Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. Т. 1. Структуры повседневности: возможное и невозможное. М., 1986, с. 18 - 19; Гуревич А. Я. Исторический синтез и школа "Анналов". М., 1993, с. 117.

стр. 36

лем¹⁴ . Молодого историка привлекали также методологические изыскания представителей других наук: в социологии - Г. Гурвича, экономике - Й. Шумпетера, позднее в лингвистике - К. Леви-Стросса, а собственно в истории - деятельность исследователей, группировавшихся сначала вокруг "Журнала исторического синтеза" А. Берра, затем вышеназванных основателей "Анналов экономической и социальной истории". Здесь следует искать корни таких концепций Броделя, как геоистория, тотальная история, т.е. охватывающих все стороны и все конкретные проявления жизни общества в их связи, временные циклы разной длительности, с которыми соотносятся те или иные тенденции экономического и социального развития; наконец, понятие "структура" - ключевое в историческом языке Броделя¹⁵ .

Биографические мотивы творчества французского историка отражены в его собственных высказываниях, прежде всего о том, как в германском плену читавшиеся им лекции помогали ему и его сотоварищам увидеть свет в мрачной череде событий настоящего благодаря их противопоставлению перспективам "большого времени"¹⁶ . Бродель писал: "Лично мне, во время довольно тяжкого пребывания в плену, пришлось немало постараться, чтобы отвлечь свое внимание от хроники этих мрачных лет (1940 - 1945)"¹⁷ . Эти высказывания любопытны тем, что они проливают свет на понимание роли истории у Броделя и на его подход к оценочной стороне работы историка. Апелляция к "величавой неподвижности" и глобальным тенденциям на самом деле не столь утешительна для индивида, ограниченного узкими рамками времени и пространства. Хотя для историка, может быть, и естественна. В стремлении Броделя отрешиться от злобы дня усматриваются элементы сциентистского подхода, требующего от исследователя беспристрастности и отстранения от эмоциональных и моральных суждений. От историка требуется понимание и объяснение.

Характерно в этом смысле то, что пишет Бродель об изгнании морисков¹⁸ из Испании: "Сложность проблемы заключается не в том, чтобы определить, не заплатила ли Испания слишком дорогую цену за удаление морисков и связанные с ним жестокие меры и были ли у нее достаточные основания, чтобы так поступать. Речь не идет об оценке ее действий с позиций сегодняшнего дня: разумеется, все историки сочувствуют мо-рискам... (т.е. Бродель, приступая к историческому объяснению, оставляет в стороне эмоциональную оценку "жестоких мер"¹⁹ . - М. Ю. ). Неважно, правильно ли сделали испанцы, избавив себя от соседства с прилежным и плодовитым народом морисков, главное, почему они так сделали?".

Отметим, что историка занимает здесь не вопрос о возможностях выбора или вероятности другого хода событий (что в принципе Броделем обсуждается по другим поводам в некоторых местах его труда), а объяснение почти неизбежности выбора, сделанного Испанией и обусловленного как субъективными, так и, главным образом, объективными причинами.

"Испанцы руководствовались не расовой ненавистью... а религиозной, культурной нетерпимостью... (мориски. - М. Ю. ) отвергли западную цивилизацию: вот существо

¹⁴ См. Kronsteiner B. Zeit, Raum, Struktur: Fernand Braudel und die Geschichtsschreibung in Frankreich. Wien-Salzburg, 1989.

¹⁵ На использование этого понятия у Броделя повлияла книга Г. Рупнеля "История и судьба" (Roupnel G. Histoire et destin. Paris, 1943), на которую он, будучи в немецком плену, написал рецензию для "Анналов". См. Les ambitions..., p. 28.

¹⁶ Как говорил один из бывших слушателей Броделя, на известия о немецких победах военнопленные могли отвечать: "Это всего лишь событие!". - Aymard M. Preface. - Les ambitions..., p. 21.

¹⁷ Braudel F. Histoire et sciences sociales. La longue duree. - Les ambitions..., p. 223.

¹⁸ Мориски - испанские мусульмане, после Реконкисты обращенные в христианство.

¹⁹ Эта позиция, между прочим, сродни мнению "государственного человека". Ср. цитируемые Броделем слова дона Хуана Австрийского по этому же поводу: "Нельзя отрицать, что изгнание целого народа из королевства являет собой самое прискорбное зрелище, какое только можно вообразить". - Средиземное море..., ч. 3, гл. 3, с. 210.

стр. 37

проблемы... Речь шла не об истреблении ненавистного племени, а о невозможности сохранения в сердце Испании неугасимого очага ислама... Из всех решений Испания приняла самое радикальное: депортацию, полный разрыв связи растения с почвой"²⁰ .

Приведенная цитата свидетельствует об определенном, вероятно, не до конца осознанном оправдании автором выбора, сделанного Испанией, оправдании через объяснение и указание рационально и исторически обоснованной неизбежности такого выбора. Трудно удержаться от сопоставления этого "дискурса" с подходом к оценке и объяснению, а стало быть, и оправданию или определению вероятности того или иного хода событий, опять-таки в марксистской историографии. Учение о закономерном чередовании формаций и о циклической смене менее прогрессивных классов более прогрессивными также делает упор на объективной, научно и рационально познаваемой стороне дела и отодвигает на задний план эмоциональные и моральные оценки, приложимые к "малому миру" повседневных событий, "пыли повседневности", если использовать броделевское выражение.

Однако подобное пренебрежение этикой персонально-человеческого масштаба оборачивается полной зависимостью от ее примитивного и схематизированного варианта, который подталкивает к черно-белой оценке событий, причем распространяет ее и на отрезки "большой длительности" (например, формации), если снова прибегнуть к терминологии Броделя.

Концепция французского историка куда более аморфна (и это, по сути дела, отмечали авторы ряда рецензий на "Средиземноморье"²¹ ), чем марксизм, с его строгими схемами неуклонного движения общественно-экономических формаций по стезе, ведущей через развитие производительных сил и производственных отношений, и сопутствующую ему классовую борьбу. В данном случае "недосказанность" концепции и спонтанность методологических приемов Броделя можно рассматривать и как их достоинства и плюсы.

Первым фундаментальным элементом в историческом здании Броделя является среда обитания людей - главный фактор, определяющий развертывание исторического процесса. Точнее будет сказать, что среда - это неотъемлемая часть истории, потому что человек в изображении Броделя выглядит зачастую как часть пейзажа: в горах -горцы, на пастбищах - пастухи, в море - моряки, но в еще большей степени это относится к такой рукотворной части ландшафта, как корабли. С другой стороны, феномены природы у Броделя одушевлены, антропоморфны, его взгляд на естество - это взгляд художника, который видит в природных процессах одухотворенное начало. Более того, таков и "герой" его книги, особенно в ее первой части, - Средиземное море. В любви к нему автор признается сразу. Для него Средиземное море не географическое пространство, а одушевленное существо.

Природа или географическая среда у Броделя не только часть истории, но нередко и противник человека, в борьбе с которым проходит его историческое существование²² . Для описания последнего автор "Средиземноморья" использует три основные организующие категории - понятия "структура", "конъюнктура" и "событие". Следует заметить, что и в других крупных трудах - "Материальная цивилизация и капитализм", "Что такое Франция" - Бродель применяет трехчленную организацию материала, причем не сов-

²⁰ Там же, ч. 2, с. 636 - 637. Характерна, несмотря на ее общераспространенность, биологическая метафора в конце. Что до отсутствия "расовой ненависти", о которой пишет здесь Бродель, то для этого периода ее трудно, на мой взгляд, отделить и противопоставить религиозной и культурной враждебности.

²¹ См. Hexter J.H. Op. cit., p. 531 - 532.

²² Это особо подчеркивается во "Введении" к первой части "Средиземноморья" 1-го изд. 1949 г. Во втором издании рассуждения о противостоянии людей и природной среды опущены. См. Средиземное море..., ч. 1, с. 29 - 31. Здесь в примечании приведено и "Введение" из первого издания. Правда, нужно отметить, что эти изменения не обязательно свидетельствуют об изменениях и в позиции автора. Бродель рассматривал первое издание своей книги как самостоятельную публикацию и иногда ссылался на него в переизданиях.

стр. 38

сем совпадающую с вышеназванной. Так, в "Материальной цивилизации" отдельные части озаглавлены: "Структуры повседневности: возможное и невозможное", "Игры обмена" и "Время мира". Хотя речь здесь снова идет о процессах разной временной протяженности, которые с некоторой натяжкой можно соотнести с понятиями структуры, конъюнктуры и сиюминутности, на первое место выходят экономические категории "черного рынка" (или натурального хозяйства), рыночного обмена и капитализма.

Такие теоретические построения историка возникают у Броделя как способ упорядочения материала, над которым он работает в данный момент, т.е. они не претендуют на всеобщность и универсальную теоретическую значимость. Среди историков наибольшую известность приобрела именно "средиземноморская" схема освоения разных пластов исторического времени²³ . Это объясняется, надо полагать, тем, что основной предмет истории, собственно, и есть движение времени, или разворачивание тех или иных процессов во времени, и, следовательно, в центре внимания оказывается любой оригинальный подход к освоению инструментов историка, связанных с восприятием времени, с категориями времени.

Наиболее общепринятый в историческом языке термин, из используемых Броделем, но вместе с тем и наименее существенный, с его точки зрения, для понимания истории, это "событие". Отрицая главенство событий в истории, Бродель делает акцент именно на временной составляющей этого понятия, подчеркивая сиюминутный и преходящий характер событий, связанный с индивидуальным, а не с общечеловеческим измерением исторического процесса²⁴ . Такое понимание событий, как отмечали некоторые критики Броделя, несколько суживает их природу: ведь во всемирно-историческом масштабе крупные и долгосрочные явления тоже могут восприниматься как события. Например, феномен Возрождения на этой шкале может считаться событием и одновременно носить структурные черты как устойчивая и повторяющаяся схема социальных и культурных связей. Но используемое в "Средиземноморье" понятие события привязано, главным образом, к отрицанию так называемой традиционной истории, занимавшейся описанием и изучением преимущественно событий политических. Это отрицание было направлено против профессоров Сорбонны, "погруженных в пустые и мелочные изыскания в таких отраслях исторической науки, как политическая история и история дипломатии. Они сочиняли очень толстые тома, посвященные очень малым предметам", - так характеризует это историографическое направление Дж. Хекстер²⁵ . Сам Бродель сравнивает образчики этого жанра с кадрами официальной кинохроники времен первой мировой войны - ее привязанность к правителям и генералам он называет "скорее грустной, чем забавной карикатурой на историю"²⁶ . В полемическом задоре французский историк даже высказывает сомнения в необходимости публикации третьей части своего труда, посвященной событиям. Тем не менее он делает немало оговорок относительно

²³ Любопытно, что в работах, посвященных методу Броделя, упор делается чаще всего только на одну из двух наиболее известных его монографий - или на "Средиземноморье", или на "Материальные цивилизации". См., например, цитированную книгу Б. Кронштайнер или статью руководителя Броделевского центра И. Валлерстайна, последний вариант которой опубликован в электронном виде: Wallerstein I. Le temps, la duree, et le tiers non-exclu: Reflexions sur Braudel et Prigogine. - L'homme devant l'incertain. Paris, 2001, с 159 - 170, fbc.binghamton.edu/iwpsduree.htm. Названные публикации строятся на анализе "Средиземноморья". Зато в списке источников автореферата отечественной диссертации, рассматривающей методологию Броделя, "Средиземноморья" нет. - Изергин А. М. "Глобальная история" Фернана Броделя: вопросы методологии. Томск, 1995. Оно остается за пределами рассмотрения и в статье Б. Г. Могильницкого ""Тотальная история" Ф. Броделя как опыт слияния макро- и микроподходов в историческом исследовании". -Социальная история: Ежегодник 2001/2002 гг. М., 2004, с. 37 - 44. Интересно, что в недавно изданной на русском языке книге Р. Маккеннана "XVI в. в Европе" (М., 2004) первая монография Броделя также не упоминается.

²⁴ Средиземное море..., ч. 1, с. 20.

²⁵ Hexter J.H. Op. cit. p. 483.

²⁶ Braudel F. L'histoire, mesure du monde. - Les ambitions..., p. 33.

стр. 39

значимости и этой сферы исторического познания, особенно во втором издании²⁷ . Из этих оговорок следует, что полемика направлена именно против определенного понимания событий и определенной школы, спор с которой в значительной мере утратил актуальность уже в середине 1960-х годов²⁸ . Кроме того, третья часть книги Броделя вовсе не является изложением событий второй половины XVI в. Это скорее осмысление наиболее ярких событий и фактов в более или менее хронологическом порядке, очень критический по отношению к существующей историографии обзор проблем, связанных с ранжированием и оценкой названных фактов. И поскольку здесь автору приходится прилагать индивидуальные мерки к процессу истории и волей-неволей заниматься настоящими, а не только антропоморфными персонажами, т.е. живыми людьми с их эмоциями и устремлениями, обычному читателю третья часть "Средиземноморья" может показаться самой интересной. При желании полемизировать с декларациями автора можно было бы сказать, что именно первые два тома являются вспомогательными и менее обязательными по сравнению с третьим. Следует добавить, что и в них Бродель также нередко вынужден прибегать к хронологическому, т.е. "событийному" типу изложения, например, когда он говорит об этапах развития мореплавания или истории пиратства, о хлебной торговле или о становлении империй.

Два момента обращают на себя внимание в событийной истории по Броделю: во-первых, он считает, что события образуют поверхностную ткань истории, за которой, в глубинах социальной и экономической жизни, в процессах большой протяженности, скрывается некая подлинная реальность. Во-вторых, автор "Средиземноморья" уделяет много места мелким повседневным фактам (хотя для него все события оказываются, по сути дела, незначительными), ведь именно такие факты в своей массе характеризуют действие вышеупомянутых глубинных и длительных процессов. Таким образом, в работе Броделя привычная иерархия событий лишается своего значения.

Глубинные же факторы, к выявлению и описанию которых стремится Бродель и должен, по его мнению, стремиться любой историк, он характеризует, в первую очередь, понятием "структуры". Но его содержание достаточно расплывчато. Единственной четко определенной характеристикой структуры у Броделя является ее большая длительность. Поэтому и первая часть "Средиземноморья", посвященная географической среде, фактически имеет дело со структурами: ведь и горный рельеф, и линия побережья, и, тем более, климат тоже изменяются, хотя и медленно, в геологическом времени, и эти изменения привлекают внимание автора. Главным образом, однако, наверное, также не без натяжки, понятие структур приложимо к тем устойчивым феноменам, которые характеризуют взаимоотношения среды и людей, описываемые в первой части: осушение земель и прокладывание дорог, завоевание морских пространств и даже относительная политическая независимость горных областей. Это те же явления, которые характеризуют социальную и экономическую жизнь, рассматриваемую во второй части труда Броделя. Однако здесь, в первой части, они описываются с точки зрения своих наиболее постоянных черт, обусловленных природными и географическими факторами. "В рамках географического обзора, - писал Бродель, - я рассмотрел постоянные характеристики, неизменные и повторяющиеся черты и "правильность", присущие средиземноморской истории; но не все структуры и однообразные закономерности жизни людей древности, а только самые главные из них, те, что относятся к повседневности"²⁹ .

От абстрактных понятий, таких, как государство, общество, хозяйство, цивилизация, войны, применимых к любому историческому описанию, а также от конкретных исто-

²⁷ Средиземное море..., ч. 3, с. 16. Здесь же приведено существенно отличающееся "Введение" из первого издания.

²⁸ Средиземное море..., ч. 1, предисловие во второму изданию. Пафос первого издания, говорит Бродель, направлен "против устаревших взглядов, сегодня позабытых не только в научном мире, но в сфере образования" (с. 23). Сегодня, пожалуй, напротив, возрождается интерес и к такого рода исследованиям, т.е. маятник, выражаясь языком Броделя, снова качнулся в другую сторону.

²⁹ Средиземное море..., ч. 3, с. 424 - 425.

стр. 40

рических государств, обществ и цивилизаций структуры отличаются, насколько можно понять, тем, что они привязаны к определенным временным и пространственным реальностям, хотя и не имеют собственного индивидуального лица, т.е. это не конкретное государство, существовавшее с такого-то по такое-то время, а тип государства, с необходимостью воспроизводящийся в определенных условиях и вследствие этих условий, пока они сохраняются.

Итак, структуры занимают важное место как в первом томе "Средиземноморья", посвященном "почти неподвижным" феноменам, так и во втором, где эти малоподвижные феномены описываются еще и в своей подвижности, иначе говоря, в терминах циклических колебаний разного временного уровня - столетних, десятилетних, всеобщих, местных. Их Бродель называет "конъюнктурами"³⁰ . В первом томе структуры сориентированы на квази-неподвижные факторы, их определяющие, во втором их параметры изображены в своих случайных, стихийных, хаотичных и переменчивых проявлениях, относящихся к расширительно рассматриваемому периоду - второй половине XVI в.

Что это дает и как оценивать поставленную Броделем задачу и предложенное им решение, почему предпринятая им попытка имела такой резонанс?

Прежде всего нужно сказать, что это была грандиозная попытка исторического синтеза, создания масштабного, как сейчас говорят, макроисторического труда. Б. Г. Могильницкий считает, что французский историк сочетал в своей работе и макро- и микроисторический подход "в рамках метаисторического дискурса"³¹ . Сам же Бродель отстраняется, как мы уже видели, от методической определенности и, не отвергая микроистории, связывает ее скорее с традиционно-событийной в его понимании сферой, в отличие от микросоциологии. "Я не считаю, что эта сверкающая пыль лишена какой бы то ни было ценности и что целостная историческая реконструкция не может опираться на микроисторию. Микросоциология, которую с ней сравнивают, я полагаю напрасно, вовсе не пользуется дурной репутацией. Верно, что она рассматривает повторяющиеся события, а микроисторию занимают особые, исключительные случаи; речь фактически идет о серии "социодрам", сменяющих друг друга"³² .

Если использовать для определения жанра поговорку "за деревьями не видеть леса", то Броделя интересует не столько лес или деревья по отдельности, сколько состав этого леса, характер пород, их взаимодействие, условия роста. Любопытно, что занимающий французского историка в первую очередь уровень структур, т.е. постоянства, парадоксальным образом совпадает с уровнем событий, взятых в их массовости, т.е. с уровнем повторяющихся событий, или повседневности. В частности, в "Материальной цивилизации" понятие структуры и сиюминутности сливаются: первый том этого труда, наполненный множеством разнообразных фактов, посвящен "структурам повседневности".

Создать в одиночку такой макроскопический труд было очень трудно и в первой половине прошлого столетия, и все труднее становится сегодня. Потребность в синтезе, тем не менее, ощущается еще сильнее, и в труде Броделя мы получаем один из вариантов ответа на вопрос, каким путем можно прийти к обобщенному представлению прошлого. В этом смысле поиски Броделя вполне вписываются в русло требований, предъявляемых к глобальной или тотальной истории школой "Анналов". Главная особенность работы Броделя, на мой взгляд, - это желание дать объективную картину, обрисовать тенденции, постоянно действующие факторы, даже закономерности развития определенного социума. Но не в абстрактных терминах, а на основе непрерывно изменяющихся параметров конкретного места и времени. Другими словами, здесь выдвигалось требование максимальной полноты учета всех фактов, изменений и процессов. Но такое требование оправданно только тогда, когда признается самоценность и неповторимость конкретного и индивидуального. Здесь Бродель, при всей своей тяге к смежным дисцип-

³⁰ См. Там же..., ч. 2, с. 791 - 792.

³¹ См. Могильницкий Б. Г. Указ. соч., с. 39 - 40, 44.

³² Средиземное море..., ч. 3, с. 429.

стр. 41

линам, проявляет себя как исторически мыслящий исследователь, потому что специфика истории заключена именно в этом.

Какова же все-таки роль человека и его усилий, каково место субъекта истории в понимании Броделя? Первоначально его работа была задумана как докторская диссертация, посвященная дипломатии Филиппа II на Средиземном море³³ . Логика, которой руководствовался историк, перенося акцент на геоисторическую сторону проблемы, сродни требованиям, предъявлявшимся в свое время к советским диссертациям по истории, чему бы они не были посвящены: поскольку исторический процесс в целом объясняется взаимодействием базиса и надстройки, исследованию обязательно должен предшествовать очерк социально-экономических обстоятельств для данного периода и региона. В случае с Броделем такой очерк постепенно вышел на первое место и, чрезвычайно разросшись, чуть не вытеснил первоначальный замысел вообще. Но дает ли это право говорить, что исторический процесс в труде Броделя оказался совершенно обезличенным, что в нем из объяснения истории был полностью устранен человеческий фактор?

По нескольким причинам, я полагаю, утверждать этого безусловно нельзя. Прежде всего, как уже было сказано, Бродель одухотворяет своих неодушевленных героев и в то же время использует природные краски для описания социальных процессов, что придает его построениям яркость и образность. Вот как Бродель говорит о цивилизациях: "Цивилизации могут быть дружелюбными и щедрыми и вместе с тем замкнутыми и неприветливыми; они обмениваются визитами друг с другом; они миролюбивы и одновременно воинственны; удивительно устойчивые, они также подвижны, непоседливы, их течение направляют внутренние токи и завихрения; их повседневная жизнь выглядит как хаотическое движение броуновских частиц. Они напоминают песчаные дюны, которые зависят от внешне незаметных очертаний почвы: песчинки перекатываются с места на место, откуда-то улетают и где-то накапливаются по воле ветра, но в итоге бесчисленных перемещений дюна остается все там же". Приведем еще пример, уже не из мира природы, а из мира техники: "Города - это двигатели, они работают, набирают обороты, выдыхаются и снова пускаются в ход... задолго до наступления нового века акселератор заклинило - начались перебои и появились подозрительные стуки, хотя до остановки было еще далеко"³⁴ .

Во-вторых, исторические индивидуальности заметны во всей книге, особенно в третьей части, где содержится ряд колоритных характеристик и сюжетов, сконцентрированных вокруг определенных личностей. В первую очередь это Филипп II, явно или незримо присутствующий на страницах всей книги, это его отец, родственники и приближенные: герцог Альба, кардинал Гранвелла, Маргарита Пармская, дон Хуан Австрийский, папы, дипломаты, вельможи, военачальники, пираты, разбойники, авторы мемуаров, писатели, литературные герои и пр., и пр. Мы видим, что, вопреки декларациям автора, их вклад в историю заметен, велик и не позволяет обойти себя вниманием.

Наконец, индивидуальное и живое начало проявляется еще и по-другому - в тенденции, снова сближающей Броделя с марксизмом, в обращении к коллективным индивидам. Личностью истории в данном случае является народ, этнический, цивилизационный и социальный субъект, который в силу массовости поступков составляющих его индивидов больше связан с глубинными факторами исторического процесса и одновременно в большей степени способен накладывать на них свой отпечаток. Великие деятели - лишь проводники и выразители воли этого коллективного исторического персонажа. Например, таким главным персонажем в ходе объединения Германии был немецкий народ, поэтому решение Бисмарка покончить с собой в случае неудачного исхода судьбоносного сражения при Садовой было не его личным решением, а результатом истории немецкого народа, и поэтому невозможно в данном случае отделить железного канцле-

³³ Там же, ч. 1, с. 18.

³⁴ Там же, ч. 2, с. 59; ч. 1, с. 478.

стр. 42

ра от "народа, вождем которого он был и который был его вождем"³⁵ . Мне представляется интересным сопоставить эту позицию Броделя с тем принципом, который лежит в основе иногда противопоставляемой ему истории ментальностей. Вот характеристика понятия ментальности, данная Р. Шартье со ссылкой на Ж. Ле Гоффа: "Жак Ле Гофф предложил два определения этого термина: "Ментальность любого исторического индивида, сколь бы значимым он ни был, представляет собой то общее, что этот индивид разделяет с другими людьми своего времени". ... Ментальность, имеющая неизбежно коллективный характер и определяющая представления и суждения социальных агентов помимо их собственного знания об этом, последовательно противопоставлена сознательному конструированию индивидуализированного разума"³⁶ .

Подобным размыванием или переносом на коллектив свободы воли и ответственности объясняется нежелание Броделя давать оценки или толковать о Суде истории с большой буквы. К истории, говорит Бродель, следует подходить "не только с меркой одного человека, индивида, но и множества людей, всех людей"³⁷ . Эта позиция, как уже говорилось выше, не является действительным отказом от оценочных суждений, а выражает стремление избежать как Сциллы чистой фактологии и некритического описания событий, так и Харибды морализаторства. Правда, поставленный во главу угла принцип понимания также достаточно расплывчат и может опираться на совершенно разные способы объяснения и установления причин. И главное, причин чего? Получается, что содержание истории как будто бы задано изначально. На самом деле оно меняется от эпохи к эпохе и от работы к работе.

Понимание, действительно, можно считать самоцелью или одной из целей исторической науки, если исходить из того, что она должна помочь людям одной эпохи, с их взглядом на вещи, привычками и интеллектуальным багажом, понять людей другой эпохи - с их образом жизни и мировосприятием. А для этого и нужно описать этот мир другой эпохи, желательно, в его многообразии и изменчивости, т.е. дать возможность читателю взглянуть на историю как с позиций своего времени, так и глазами современника событий. Если предположить, что именно подобный ход мысли заставил Броделя перейти от дипломатической истории к исследованию контекста, в котором она разворачивалась, то получится, что его главной задачей было изображение предельно расширенного контекста изначально избранного сюжета (о политике Филиппа П). Причем этот, если можно так выразиться, "взбесившийся контекст" заполонил всю работу и вытеснил все прочие сюжетные линии, вытеснил само объясняемое.

Однако, сказав так, мы, разумеется, не получили еще ответа на вопрос о том, каким виделось Броделю содержание истории как процесса и как науки, в каких параметрах оно развертывается и в каких терминах должно описываться. Из всего изложенного выше ясно, что для самого историка этот вопрос не был главным - он многократно возвращается к нему и дает те или иные ответы, но не настолько четкие и однозначные, чтобы довольствоваться только ими или считать их полностью совпадающими с практикой исследовательской работы Броделя. Отсюда, вероятно, и проистекают те упреки, которые высказывались по отношению к ней, - чрезмерный детерминизм, в частности, или отсутствие определенного согласования между разными временными уровнями, на которых протекают социальные процессы. Бродель отводил эти упреки, присоединяясь, между прочим, к полемике Сартра с французскими марксистами и признавая в этой свя-

³⁵ Braudel F. L'histoire, mesure du monde. - Les ambitions..., p. 44.

³⁶ Шартье Р. Интеллектуальная история и история ментальностей: двойная переоценка? - Новое литературное обозрение, 2004, N 66, с. 26. Таким образом, мысли Броделя шли тем же руслом, что и у историков ментальностей - действия индивида определяются в конечном счете коллективными представлениями, коллективной волей и коллективной историей.

³⁷ Braudel F. "L'histoire, mesure du monde. - Les ambitions...", p. 33. "Историк должен не судить, а объяснять и понимать. Мы не желаем больше слышать речи о Суде истории с большой буквы С". - Ibid, p. 51.

стр. 43

зи ограниченность общих моделей в приложении к частному и индивидуальному³⁸ . Частное на самом деле больше всего и занимает Броделя, в чем сказывается его образ мысли как историка-профессионала. История сама по себе не устанавливает общих закономерностей, это удел других наук.

Противоречие, с которым сталкивается Бродель, работая над своим материалом, это не противоречие между детерминизмом и свободой частных или индивидуальных проявлений, это альтернатива между определенностью или связностью картины и хаосом. Желая выявить и придать материалу возможную степень организации, историк естественным образом опирается на некие принуждающие факторы (constraintes), причем первыми из таких природных факторов являются для него пространство и время. И если пространство позволяет человеку вступать в борьбу с собой, изменяя скорость и средства передвижения, то время - гораздо более жесткий противник и в материальном смысле не оставляет людям никакой свободы: движение направлено в одну сторону и отсчет идет постоянно. Остается некоторая интеллектуальная свобода, и одно из ее проявлений и есть история.

Вот откуда возникли разные этажи в исторической концепции Броделя и разные действующие лица на этих этажах, обладающие каждый своей степенью свободы и индивидуальности. Такой субъект, например, как Средиземное море, может выйти на авансцену истории и сойти с нее, ему воздается должное или адресуются упреки и т.п. Отдельные этажи или уровни протекания временных процессов - географическое время, уровень "большой истории" (наиболее интересный для Броделя) и повседневность - существуют в действительности, но не настолько автономно, чтобы устанавливать между ними специальную связь; они как бы вложены друг в друга, и жизнь протекает одновременно во многих плоскостях. А так как в книге Броделя о Средиземноморье сохранена и более традиционная схема членения истории на экономическую, социальную, цивилизационную и политическую, то в ней встречается и немало повторов, что можно считать ее вынужденным недостатком.

Такое представление об истории не исключает идеи альтернативности, как на уровне индивидуальных субъектов - менее для него интересном, так и на уровне коллективном - народов, стран и континентов. Бродель задается вопросами, что было бы, если бы Филипп перенес столицу в Лиссабон или если бы Франция выиграла имперские выборы. И поскольку отдельные индивиды и коллективы выступают в качестве актеров или игроков, изложение ведется часто в терминах игры: как театральной, так и азартной, учитывающей случайную и вероятностную составляющую исхода событий. "Ставки", занимающие Броделя, чрезвычайно высоки, это тоже ставки большого времени, непосильные для отдельных лиц, - судьбы стран, регионов, а то и всего мира. Исход игры решается на глубинном уровне, прежде всего экономическом, что заставляет снова вспомнить о теории исторического материализма.

Принципы, исповедуемые Броделем, заставляют его уходить от сюжетности или оставлять за ней только вспомогательную роль, что можно считать еще одной издержкой данного стиля. История без сюжета невозможна, она рассыпается, и у Броделя сюжеты выступают в обличье проблем, которые служат одним из главных связующих компонентов изложения. Тем самым, создавая свое по необходимости дескриптивное полотно, Бродель отдает должное проблемному подходу к истории, за который ратовал, в частности, Февр. Автор постоянно дает понять, что отдельные индивиды, сколь бы подробно он ими не занимался в данный момент, являются все-таки вспомогательным материалом строящегося им здания, и, даже высказывая мимоходом какие-то эмоции по поводу драматических поворотов судеб своих героев³⁹ , историк расстается с ними без сожаления. Глобальные же сюжеты-проблемы у Броделя достаточно аморфны, он не ищет за-

³⁸ Braudel F. Histoire et sciences sociales. La longue duree. - Les ambitions..., p. 227.

³⁹ Например, одного из испанских представителей в Турции, казненного позже в Мадриде. - Средиземное море..., ч. 3, с. 318.

стр. 44

ключительных выводов и не строит жестких схем. В "Средиземноморье" речь идет о том моменте, когда этот регион оказался в центре всемирной истории, в "Материальной цивилизации и капитализме" - о становлении современной мировой экономики. В обеих монографиях собран большой экономический материал, который наводит на мысль (высказанную в свое время К. Бринкманом), что история экономики, а быть может, и история в целом сводится к постепенной смене натурального хозяйства рыночным обменом. Броделя, однако, не совсем устраивает подобная формулировка⁴⁰ , как, вероятно, и однозначные формулировки вообще. Тем не менее высказанные им мысли о характере всемирно-исторических процессов и о сущности капитализма воспринимаются сегодня как чрезвычайно актуальные. Они помогают избавиться от иллюзий, которые историки вынуждены обычно разделять с другими своими современниками. Для Броделя также, вероятно, было бы невозможно, отказаться от своего понимания структур и ограничиться тем представлением о ментальном происхождении капитализма, которое он подвергает критике применительно к В. Зомбарту и М. Веберу.

Историю, которая полностью абстрагируется от эмоций, чувств, оценок и представлений, как коллективных, так и индивидуальных, сегодня писать невозможно. Да и возможно ли вообще? Это было невозможно и 100, и 50 лет назад, так что в книге Броделя о Средиземноморье все это присутствует и при желании без труда обнаруживается. Другое дело, что он намеренно открещивается от такого подхода к истории и объявляет себя сторонником иного, в его понимании, революционного и обеспечивающего новый синтез. Тем не менее Бродель осознает ограниченность возможностей применения своего структурного подхода, в частности, в сфере интеллектуальной истории. "Представим себе, что историк исследует основные элементы этой достаточно простой и очень распространенной доктрины, начиная с ее реального зарождения в середине XVI века. Сколько разрывов и поворотов, даже внутри самой структуры маккиавелизма, встречается здесь на каждом шагу, так как эта система не обладает наглядной и почти неизменной целостностью мифа, она подвержена влиянию перепадов и скачков, бесчисленных капризов истории. Одним словом, она не следует одними проторенными и безопасными путями большой длительности"⁴¹ . Эту новизну и целостность Бродель, как и его старшие коллеги, искал в соединении всех областей исторического знания, и более того, в выходе за границы отдельных наук с тем, чтобы соединить их результаты под эгидой истории, под углом зрения законов ее движения. При этом он стремился мыслить как можно более масштабно, широко⁴² , охватывая взглядом всю панораму "большой истории". Это был взгляд на человека извне, но таково было понимание Броделем исторической истины и путей ее достижения. Я думаю, что этот взгляд не остался односторонним и не привел к мысли о бесполезности человеческих усилий изменить предначертанный маршрут. Подспудная идея, воплотившаяся в монографии о Средиземноморье, заключается, по-видимому, в том, чтобы дать людям возможность освободиться от естественных пут, которые привязывают их к "здесь и сейчас", и приобщиться к глубинным, протяженным процессам, выходящим далеко за ограниченные рамки индивидуального существования. Такой способ общения с историей, не требующий от нас следовать за прогрессом или сильно уповать на будущее, но вместе с тем раскрывающий богатство и значительность в основном уже ушедших в прошлое форм коллективной жизни, вероятно, и сделал труд Броделя классическим. Сегодняшним историкам не обязательно подражать ему, мы можем дополнить его тем, чего требуют наши дни, но отказаться от такого панорамного взгляда мы тоже не сможем и, наверное, не захотим.

⁴⁰ Бродель Ф. Динамика капитализма. Смоленск, 1993, с. 23.

⁴¹ Braudel F. Histoire et sciences sociales. La langue duree. - Annales ESC, 1954, N 4.

⁴² "Нужен широкий взгляд, иначе зачем вообще история?" Эпиграф к лекциям Броделя. - Les ambitions.

Постоянный адрес данной публикации: