Казаков Ю. Легкая жизнь. СПб.: Азбука-классика, 2007

Юрия Казакова будут любить всегда - пока существует русская речь, пока очарованные странники бродят по просторам Руси. Трудно припомнить, чтобы дебют какого-либо еще писателя за последние полвека был встречен с такой же радостью и с такими ожиданиями. Ему навстречу встрепенулись все: молодежь - от столичных "звездных мальчиков" до окраинных пэтэушников, маститые советские писатели - от Катаева до Паустовского, совписовские "секретари", будто очнувшиеся от наркоза соцреализма, литературные мэтры эмиграции Борис Зайцев и Георгий Адамович.

Первая книга рассказов Казакова "Голубое и зеленое" вышла в 1956 году. То есть в том году, когда состоялось громоподобное разоблачение культа личности на XX съезде партии. Началась оттепель, над подмороженной страной пролилась пришвинская "Весна света". И как раз в тот год студент Литинститута Юрий Казаков был впервые командирован на Север - по следам путешествий полувековой давности Михаила Пришвина, которого - наряду с Буниным - избрал себе в учителя и путеводители. Он вернулся оттуда с очерками и рассказами, которые были восприняты как возрождение классической русской прозы. Вдруг оказалось: неведомо почему, каким чудом, но она выжила под серыми бетонными плитами Главлита с водруженными на них лозунгами. Им, этим лозунгам, подчинились в конце концов и такие могучие мастера, как Шолохов и Алексей Толстой, а другие, не подчинившиеся, как Платонов, Зощенко, Ахматова, Пастернак, были загнаны в полуподполье. И вдруг является юноша с давно утраченной вроде бы, навсегда смолкнувшей тургеневской, бунинской лирой, и всем становится ясно: эта лира жива, как та голубая и зеленая Русь, о которой она поет.

Впечатление было ошеломительное, сравнимое разве только с освежающей музыкой Свиридова той же поры. Словно прежние, золотого - или серебряного - века райские песни ожили и по-новому зазвучали. Одни названия казаковских рассказов настраивали на по-старинному теплый, какой-то пастельный, душевный русский лад. Именно так могли назвать свои рассказы Тургенев и Бунин: "Голубое и зеленое", "Плачу и рыдаю", "Долгие крики", "Соловецкие мечтания", "Ангел небесный", "Осень в дубовых лесах"...

Был в этих рассказах и какой-то новый, современный тон - радость узнавания родимых мест, будто возвращение домой из нестерпимо долгого плена. А ведь таким и было, кто помнит, главное настроение тех, оттепельных, лет. У

стр. 100

Бунина мир - данность, как в древнем эпосе. Только в эмиграции он осознал, насколько дивная вечная жизнь, данная ему при рождении, преходяща и хрупка. У Казакова происходит открытие мира заново. Приглядывание, прислушивание к нему - жив ли, дышит ли еще прежний, так любимый по книгам мир? И всплеск радости: еще как жив! А стало быть, и мы еще живы. Лирический герой Казакова был не просто интересным и ладно выписанным литературным героем, он был типом своего времени. Настолько очевидным, что и сама власть обомлела от невозможности на него посягнуть.

За ледяной период вмененного в обязанность соцреализма жизнь и искусство, казалось, были разведены навсегда. Между реальностью и запечатлением встало кривое зеркало регламентированных идей. Результатом стало то, что жизнь и искусство со временем страшно соскучились друг по другу. Юрий Казаков был первым, кто учинил им свидание, кто вернул русской речи классический строй, напомнил о сыновней чуткости к вечно живой Традиции. Влюбленная в родные просторы словесность влюбила в них и целое поколение его читателей. Не счесть тех из них, кто тоже сорвался с места и отправился греть юную душу на холодном русском Севере - вослед Казакову, как сам он двинулся туда вослед Пришвину.

Просто удивительно, что глашатаем и вестником оживающих русских полей стал этот задумчивый мальчик из коммуналки на московском Арбате, происходивший из самой простецкой семьи, помыкавшей немало горя. Его почин тут же подхватил Солоухин ("Владимирские проселки"), за ним Георгий Семенов, Лихоносов, Астафьев, а там подтянулись и "деревенщики" - Белов, Шукшин, Распутин, Абрамов, Носов.

Судьба, увы, баловала его недолго. "Легкая жизнь" (название одного из его рассказов) давалась ему под конец совсем нелегко. Личная драма, одиночество, вынужденная разлука с маленьким сыном - все это, казалось, навсегда выбило его из колеи. Однако и в самые последние годы случилась будто вольтова вспышка его негасимой творческой лампады: его рассказы о маленьком сыне ("Свечечка" и "Во сне ты горько плакал") - из самых пронзительных и каких-то совершенно новых по форме, неведомых прежней русской литературе. Они, что называется, хрестоматийны, то есть достойны войти и в самую краткую антологию русского рассказа о детстве, заняв там место рядом с Буниным ("Митина любовь"), Чеховым ("Степь"), Платоновым ("Июльский дождь", "Возвращение") или Распутиным ("Уроки французского").

Словом, Юрий Казаков - это пусть и малая, но несомненная драгоценность отечественной культуры. Неотменимая веха, важное звено в златой цепи русского слова о русском человеке и русской природе - от Тургенева до Личутина и еще неведомых будущих, чаемых всеми нами творцов.

Юрий Архипов

Умыв тебя, обвязав салфеткой, усадив за стол, я вдруг понял, что с тобой что-то произошло: ты не стучал ложкой по столу, не смеялся, не говорил "скорей!", - ты смотрел на меня серьезно, пристально и молчал! Я чувствовал, как ты уходишь от меня, душа твоя, слитая до сих пор с моей, - теперь далеко и с каждым годом будет все отдаляться, отдаляться, что ты уже не я, не мое продолжение и моей душе никогда не догнать тебя, ты уйдешь навсегда.

"Во сне ты горько плакал"

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - Юрий Архипов:

Комментарии: