А. М. Banti. SUBLIME MADRE NOSTRA. LA NAZIONE ITALIANA DAL RISORGIMENTO AL FASCISMO. Bari: Gius. Laterza & Figli, 2011, X, 216 p.

А. М. Банти. ВЫСОКОЧТИМАЯ МАТЕРЬ НАША. ИТАЛЬЯНСКАЯ НАЦИЯ ОТ РИСОРДЖИМЕНТО ДО ФАШИЗМА. Бари, 2011, X, 216 с.

Альберто Марио Банти, профессор Пизанского университета, известен как автор исследований по истории Рисорджименто - периода национально-освободительного движения, в ходе которого в последней трети XIX в. на Апеннинах возникло единое государство. Рецензируемая книга была удостоена премии Джузеппе Имбуччи за исторические исследования. В ней ученый рассматривает понятие "нация" - один из ключевых терминов, определивших диалектику острой политической борьбы на протяжении двух самых ярких периодов в истории Италии - Рисорджименто и фашизма.

Слово "нация" имело хождение в языках, диалектах и наречиях, на которых изъяснялись жители итальянских земель, задолго до нового времени. Автор обращает внимание на этот малоизвестный факт истории итальянской языковой культуры, относящийся к эпохе средневековья. Он отмечает, что нацией в ту пору могли именоваться общности самого разного типа: корпоративные, профессиональные, сословные и т.п. Во время Великой французской революции понятие "нация", как и производные от него - "национальный вопрос", "национальный характер", "национальная идея" - обрели новую жизнь и в политике, и в историописании.

Нацией стали обозначать коллективный субъект, которому было суждено заместить в качестве политического суверена монарха, дотоле почитавшегося единственным и неоспоримым воплощением суверенности. Революционный пример Франции оказался весьма заразительным: опыт освоения этого понятия был воспринят за ее пределами и не в одной только Италии, повсюду питая идеи вольнодумства, противостоявшего режимам монархической олигархии.

Однако не одним этим заимствованием, как справедливо отмечает А. М. Банти, предопределялась великая историческая судьба новой общности. Военная экспансия революционной, а затем наполеоновской Франции дала мощный стимул национальному дискурсу еще и в странах-жертвах агрессии, став убедительным идеологическим обоснованием различных форм сопротивления иноземному гнету - от художественного творчества до повстанческих движений.

Понятие "нация", подчеркивает автор, было изначально обречено на существование в связке с другим, ставшим ему родственным и чуть ли не синонимичным, - понятием "Родины". И нация, и Родина - оба слова, расхожие и употребительные, присутствовали в повседневном обиходе общественной жизни, прочно войдя в языковую традицию еще в средние века. Первичным и исконным, в Италии благополучно дожившим до наших дней, числилось, разумеется, понятие "малой" родины - той территориальной единицы, с которой человек был связан самим фактом своего рождения. В то время как "большая" родина порождала иную цепь ассоциаций - с политической системой, с государственными институтами, вменявшими индивиду долг и обязанность верноподданнической преданности и лояльности по отношению к власти.

Бесспорно, понятие нации обладало мощным эвристическим потенциалом - источником политического творчества как элитарных, так и массовых слоев общества, притом что, как признает автор, общность, получившая это обозначение, с самого начала обнаруживала признаки искусственности. Действительно, разнородность, даже разношерстность и разномастность ее составляющих, различие и конфликтность интересов - социальных, групповых, этнических, территориальных, таили в себе все риски сильнейших центробежных тенденций.

В Италии эта центробежность заявляла о себе властно и категорично: ведь составляющие ее национальной общности имели между собой, как нигде, мало чего общего. Язык, первичный цементирующий фактор и признак национального единства, был уделом меньшинства, поскольку даже по завершении Рисорджименто в новосозданной стране по-итальянски говорило скромное меньшинство ее жителей - по разным оценкам, приводимым А. М. Банти, от 2,5 до 9,5%. Средством языковой коммуникации большинства населения итальянских земель служили диалекты, сильно различавшиеся между собой как в лексическом, так и в синтаксическом отношениях, а они, как известно, оставались в широком употреблении даже в новейшее время.

Дебют национал-патриотической идеи на территории будущей единой Италии осложнялся еще и сильным сопротивлением со стороны правящих элит больших и малых государственных образований, враждебное предубеждение которых любым планам радикального переустройства общества выражалось, во всяком слу-

чае, поначалу, с предельной ясностью. Между тем, все эти сдерживающие моменты скоро утратили свою былую значимость, оказавшись не в силах противостоять форсированному распространению настроений национал-патриотизма. Об этом историческом обстоятельстве, на котором делала акцент еще грамшианская историография Рисорджименто, А. М. Банти упоминает особо.

Убедительное тому объяснение, предлагаемое автором, кроется в обращении проповедников новой идеи по преимуществу не к разуму, а к чувствам людей, составивших их благодарную аудиторию. То был самый верный путь к массам, поскольку сословное членение общества веками воспроизводило чудовищные формы социального неравенства, которое обрекало низы на маргинальное существование, блокировало им доступ к самым элементарным культурным ценностям. Многие поколения, в особенности сельского населения, были неграмотны и совершенно чужды рациональному образу мысли.

В пропаганде национал-патриотизма демократы эпохи Рисорджименто могли действовать в точном расчете на область иррационального и подсознательного - именно в этих глубинах народной души они имели шанс найти хоть какой-то отклик на свое слово. Добавим к этому, что такой интуитивно найденный способ диалога с массами стал предвосхищением открытий в области прикладных политических разработок более позднего времени, начиная с рубежа XIX-XX вв. В частности, они концептуализировались в теории толпы, оригинальный вклад в которую внесли итальянские политические мыслители Ш. Сигеле, Г. Ферреро, Э. Чиккотти. А в новейшее время на их основе выстраивались политические технологии первого поколения, активно эксплуатировавшие все ту же область иррационального и подсознательного.

Автор умалчивает об одном историческом обстоятельстве, которое предопределило быстрый успех национал-патриотических идей, нашедших живой отклик в различных классах пока что национально разъединенного итальянского общества. Семена проповеди национального единства упали на благодатную почву и глубоко проросли в ней, поскольку Италия к тому времени пережила несколько волн чужеземных завоеваний, каждая из которых оборачивалась сильнейшей травмой для чувства национального достоинства, всякий раз ущемленного и попранного. Завоеватель, посягавший на итальянские земли, имел обыкновение формировать, тиражировать и "экспортировать" во внешний мир уничижительный образ итальянца. Тот, жертва очередного иностранного вторжения, по насаждавшемуся превратному убеждению, был вынужден привычно и безропотно терпеть чужеземный гнет. Он был якобы заведомо не способен создать не то что бы собственную государственность, но даже и какие-то элементарные формы общественной самоорганизации. Напомним, что этот комплекс чуть ли не расового превосходства над итальянцами не так уж редко разделяли и русские путешественники, совершавшие свои паломничества в Прекрасную страну в первой половине XIX в., а то и много позже¹.

На этих чувствительных струнах итальянской души играли проповедники национал-патриотической идеи, искусно варьируя свою аргументацию, уснащенную метафорическими образами и сравнениями, риторическими фигурами большой силы убедительности. Нация, как показал А. М. Банти, уподобляется в этих проповедях общности, внутренне связанной тесными узами кровного, семейного родства, она синонимична понятию семьи, а последняя в свою очередь образует первичную основу национального единства. Нация овеяна ореолом сакральности, борьба за осуществление национал-патриотической идеи предполагает самоотвержение, жертвенную преданность великому делу, мученический подвиг. Национал-патриотический дискурс, парарелигиозный по своей форме, находился, таким образом, в явном родстве с христианской идей, близкой и понятной каждому итальянцу.

Разнообразие этих, говоря современным языком, "политтехнологических" приемов пропаганды национал-патриотизма, обстоятельно рассмотрено автором на разном материале - публицистике, литературно-художественных произведениях, письмах, изобразительных источниках - нередко хорошо известных, но сейчас словно бы прочитанных заново. Их национал-патриотическое слово и по своей эффектной риторической форме подачи, и по самой сути было рассчитано, как следует из повествования А. М. Банти, на носителей архаичной политической культуры, обладавших более чем скудным опытом общественной практики. Это слово имело своим адресатом массовую аудиторию, менталитет которой отличался крайней инфантильностью, которую то же проповедническое слово активно насаждало и культивировало. Оно не иссякло и с завершением объединительного процесса, с созданием той либеральной государственности, которая декларативно возглашала идею политической модернизации, а на деле отдавала все

¹ Kolomiez V. Il Bel Paese visto da lontano... Imma-gini politiche dell'Italia in Russia da fine Ottocento ai giorni nostri. Manduria - Bari - Roma, 2007, p. 65.

той же архаикой патернализма, рассчитанной на безропотную покорность своих граждан, на их легковерие, внушаемость и непротивление социальному гнету.

Национал-патриотизм плавно перетекал в новую общественную реальность теперь уже единой Италии. Подспорьем для его продвижения в массы, отмечал автор, служили такие новые средства коммуникации, как изобретенный к тому времени кинематограф или самый настоящий план "монументальной пропаганды" - повсеместное водружение статуй национальных героев, должных служить повседневным напоминанием об их доблестях. Национал-патриотизм описал к тому времени причудливую параболу, представ в личине национализма, выплеснувшегося в годы Первой мировой войны в движение интервентизма. Национал-патриотическая идея превращалась в еще более мощное средство массовой политической мобилизации. Например, ее именем можно было вывести на улицы толпы интервентистов, как то случилось в мае 1915 г., которые буквально вырвали у правительства согласие на вступление Италии в войну на стороне Антанты, победив "сопротивление многих руководителей Итальянской социалистической партии, уже не имевших ни влияния, ни поддержки Социалистического интернационала, чтобы эффективно противостоять войне" (с. 93).

Заметим, что эта сторона дела несколько скрадывалась в нашей отечественной историографии истории Италии, которая, отдавая приоритет изучению левой политической субкультуры, делала правомерный акцент на антимилитаристском потенциале итальянского общества². Автор же вполне обоснованно настаивает на этих преемственных связях между национал-патриотическими ценностями, порожденными Рисорджименто, и их последующими версиями, получившими хождение в период либерального государства.

Национал-патриотизм был обречен к тождеству с военной составляющей, одним из оснований итальянского национального государства, что было необходимым признаком европейской великодержавной государственности, нацеленной на сохранение внутриполитического статус-кво, на вооруженное противостояние с соседями и на колониальные захваты. Пропаганда национал-патриотических идей взывала уже не столько к чувству, сколько к разуму и воле масс, к человеческой субъективности, создавая у людей стойкую иллюзию относительно собственных возможностей осуществления правильного и самостоятельного политического выбора. Наглядный тому пример, приводимый А. М. Банти, уже упоминавшиеся "солнечные майские дни" 1915 г., когда интервентисты совершили фактический государственный переворот. Добавим к этому, что по тем же путчистским рецептам и "лекалам" был импровизаторски сорганизован и фашистский поход на Рим осенью 1922 г., который поначалу многие не воспринимали всерьез.

В обоих случаях сильной мотивацией к путчистским действиям - прообразу "бархатных" и "цветных" революций нашего времени - выступало все то же национальное чувство, как и во времена Рисорджименто, ущемленное и попранное. В первом - то было несостоявшееся великодержавие Италии, мираж которого вновь обрел свою притягательность в годы войны. Во втором - разочарование итогами победы, "увечной", по меткому определению, за которую, по убеждению многих вчерашних фронтовиков, общество воздало им чисто формальным признанием, а то и полным равнодушием.

Все эти моменты преемственности идей национал-патриотизма автор ставит во главу угла своей концепции, особо подчеркивая общность их содержания, риторических форм, средств коммуникации, продвигавших их в общественное сознание. Разумеется, сущностные характеристики национал-патриотического кредо не оставались полностью неизменными, дополняясь, как, например, во времена Муссолини, идеями расовой исключительности над другими народами, прежде всего колониальных стран. В таком авторском подходе видится дань политической науке с ее склонностью к сведению политики к политической технологии, то есть к формализации политического процесса, порой излишней и чрезмерной, нередко таящей в себе риски отчуждения от исторической реальности. Притом что автор не избежал этих факторов риска, его исследование со всей бесспорностью может быть отнесено к числу наиболее оригинальных явлений в современной историографии истории Италии.

В. К. Коломиец, кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Института социологии РАН

² См.: Яхимович З. П. Итало-турецкая война 1911 - 1912 гг. М., 1967; ее же. Рабочий класс Италии против империализма и милитаризма. Конец XIX - начало XX в. М, 1986; ее же. Национальная идея и ее роль в генезисе и трансформациях итальянской государственности и нации в XIX-XX вв. - Национальная идея: страны, народы, социумы. М., 2007, с. 95 - 115.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - В. К. Коломиец:

Комментарии: