Вопросы истории кочевых народов, их роль в общем историческом процессе и положение в современном мире занимают видное место в трудах А. Тойнби. В наиболее полном и систематизированном виде его концепция по указанным вопросам изложена в третьем томе "Исследования истории", где имеется ряд специальных очерков о номадизме и номадах¹ .

Обзор истории номадов Тойнби начинает с тех далеких времен, когда человек впервые научился приручать диких животных, что сделало в дальнейшем возможным переход первобытных охотников и земледельцев к кочевому скотоводству. В степях Евразии и в Африке это произошло, по его словам, 5 - 6 тыс. лет назад. Обозрев многотысячелетнюю историю кочевников, их взаимосвязи с природной средой и оседлыми соседями, Тойнби пришел к выводу, что в наше время номадизм обречен на насильственное вытеснение оседлыми народами, которое в евразийской степной полосе началось еще в XVII в., а в современном обществе, возглавляемом и руководимом "западной цивилизацией", близко к своему полному завершению. "Эта западная цивилизация, - пишет он, - стирает с лица земли номадизм.., как один из эпизодов той грандиозной социальной революции, в ходе которой за последние 150 лет все обитаемые на нашей планете земли, все судоходные моря, все поколения людей были объединены в единый всемирный экономический порядок... В этом всемирном обществе с его динамичной экономикой нет места для недоразвитой цивилизации и застойной экономики кочевых орд"² .

Вывод о неминуемом вытеснении номадизма носителями оседлых культур является логическим следствием всей его концепции, главное место в которой занимает тезис об извечной противоположности и непримиримости материальных и духовных интересов кочевых обитателей степей и населения оседлых оазисов, причиной чему служат якобы объективные, не зависящие от воли тех и других природные и физические факторы³ , которые обусловливают самую природу кочевого скотоводства и вынуждают кочевников вечно двигаться по одной и той же орбите, неизменно повторяя одни и те же операции, вследствие чего кочевое общество лишено внутренних стимулов для развития. Такое общество, по мнению Тойнби, не имеет истории⁴, что, однако не означает, что

¹ A. Toynbee. A Study of History. Vol. III. L. 1934. "A. The Problem of the Growth of Civilisations: The Esquimaux; The Nomads; The Osmanlis". "Annex I. The Conductivity of Nomadism". "Annex II. The Causes of the Occasional Eruptions of the Nomads Out of Their Domain on the Steppes into the Adjoining Domains of the Sedentary Societies Round About Them". "Annex III. The Political Career of Mohammed".

² Ibid., pp. 20 - 21.

³ Ibid., p. 17.

⁴ Ibid., p. 16.

стр. 88

кочевники не оставили следа во всемирной истории. Неизменность их жизни, как полагает он, время от времени нарушалась, состояние покоя уступало место вспышкам бурной активности, они вторгались во владения оседлых народов, становились на путь завоеваний. Но всегда, во всех без исключения случаях переход от покоя к активности был следствием не внутренних, а внешних причин, связанных или с природными факторами, то есть климатическими изменениями, или с факторами социальными, под которыми Тойнби подразумевает политическую обстановку в соседних оседлых обществах.

Основу первой группы причин он видит в объективном законе смены периодов аридизации (усиление засушливости) периодами гумидизации (чрезмерное увлажнение). В условиях аридизации кочевники покидают обычные орбиты передвижений и пускаются на поиски новых пастбищ для своих стад, что неминуемо влечет за собой вторжение в пределы оседлых соседей. Но когда аридизация сменяется гумидизацией и степные районы становятся пригодными для хлебопашества, тогда оседлые народы, стремящиеся к расширению пахотных угодий, вторгаются во владения кочевников, лишают их пастбищных территорий, вынуждая их переходить к оседлым формам хозяйства и быта. Что касается "социального фактора", который автор "Исследования истории" сводит к изменениям внутриполитической обстановки в оседлых обществах, то речь у Тойнби идет о таких периодах, когда это оседлое общество переживает состояние упадка, что образует своеобразный вакуум, в который стихийно всасываются кочевники. Обе группы причин активизации кочевников, по словам Тойнби, действуют как слепые силы природы, определяющие всю историю кочевников, всю систему их взаимоотношений с народами оседлых культур как в далеком прошлом, так и в современном мире. Таковы конечные выводы, вытекающие из концепции Тойнби. Эти выводы он пытается подтвердить большим числом произвольно подобранных примеров из древней, средневековой, новой и новейшей истории.

Известно, что в самой сердцевине историософии Тойнби лежит утверждение, что начальный толчок развитию общества дают так называемый "вызов" со стороны внешней среды и "ответ" на него общества. История, по мнению Тойнби, представляет собой непрерывную смену таких "вызовов" и "ответов". Неспособность общества должным образом ответить на очередной "вызов" кладет конец его развитию, оно гибнет. Исходя из этого, он утверждает, что кочевое общество возникает как "ответ" на "вызов" со стороны природных условий степей, подобно тому как культура эскимосов своим появлением обязана "вызову" со стороны окружающих их льдов, а культура полинезийцев - со стороны океана. Климатические изменения, усиление аридизации и т. п. обусловливают превращение первобытных охотников и земледельцев в кочевых скотоводов.

Эта концепция базируется главным образом на материалах американской экспедиции Р. Пампелли, производившей в 1903 - 1904 гг. изыскания в Закаспии, и на выводах американского климатолога Э. Хантингтона⁵ . Но насколько оправдан такой подход? Археология не была главной целью этой экспедиции. В 1903 г. в ее составе вообще не было ни одного археолога, все ее участники были физико-географами или геологами. Сам руководитель экспедиции также геолог. В 1904 г. в ее состав был включен немецкий археолог Г. Шмидт. Остановившись у селения Анау (около Ашхабада), экспедиция 26 марта на-

⁵ "Explorations in Turkestan: Expedition of 1903 under the Direction of Raphael Pumpelly". Washington. 1905; "Explorations in Turkestan: Expedition of 1904. Prehistoric Civilisation of Anau". Washington. 1908. В этих двух книгах специальные разделы написаны Э. Хантингтоном.

стр. 89

чала и 7 июня закончила раскопки двух холмов, затратив на всю работу около 75 дней⁶ . Совершенно очевидно, что автор "Исследования истории" проявил по меньшей мере поспешность, конструируя свою концепцию на столь зыбком фундаменте.

Экспедиция Пампелли, пишет Тойнби, "...пролила яркий свет на происхождение и культуру номадизма"⁷ , доказав, что в Закаспии, так же как и в долинах Нижнего Тигра, Евфрата и Нижнего Нила, древние поселенцы, столкнувшись с "вызовом" аридизации, были вынуждены отказаться от охоты как главного источника средств существования и перейти к обработке земли. Таким образом, превращение первобытного охотника в земледельца изображается как "ответ" тогдашнего общества на "вызов" изменившихся климатических условий. Но самым важным открытием, сделанным в Анау, было, по мнению Тойнби, то, что земледелие предшествовало кочевому скотоводству, хотя земледельцы того времени уже умели приручать и разводить скот. Приручив жвачных животных, утверждает Тойнби, евразийский человек обнаружил, что вернул себе мобильность, которую утратил было в процессе своего превращения из охотника, не связанного с постоянным местом обитания, в оседлого земледельца, лишенного возможности надолго оставить распаханное поле. Эту мобильность в условиях новой волны аридизации обитатели евразийской степи использовали двояко. По одному пути пошли те общины, которые покинули наиболее пораженные засухой глубинные районы степи и обосновались на ее окраинах, где могли вести привычную жизнь оседлых земледельцев-скотоводов⁸ , по другому - общины, которые, отделившись от первых, отказались от поисков места для новых оседлых поселений и начали передвигаться по степи с семьями, стадами и табунами, положив начало кочевому скотоводству и кочевому образу жизни. Произошло это, по его мнению, в IV - III тыс. до н. э., одновременно с зарождением древних цивилизаций Шумера и Египта⁹ .

Кроме материалов экспедиции Пампелли, Тойнби широко использует литературу о кочевниках, начиная с трудов древнегреческих, римских и византийских историков и кончая сочинениями современных западноевропейских авторов. Оригинальная литература народов Востока, труды русских и советских ученых, не переведенные на западные языки, остались вне его поля зрения. Не уделил он внимания и трудам классиков марксизма- ленинизма. Между тем ведущая роль в раскрытии тайн далекого и близкого прошлого народов Евразии принадлежит ученым нашей Родины. Невозможно перечислить русских и советских археологов, этнографов, лингвистов, литературоведов и историков, труды которых пролили свет на многие важные проблемы ранней истории этих народов. Особенно широко развернулись научные изыскания в этой области в период между 1935 и 1960 гг., когда в Средней Азии, Казахстане, Киргизии, Сибири, на Дальнем Востоке советские ученые выполнили многочисленные археологические, антропологические и этнографические исследования, давшие богатейший и вполне достоверный материал, на базе которого были написаны и опубликованы многочисленные монографии и капитальные обобщающие труды по истории Туркмении, Каракалпакии, Таджикистана, Узбекистана, Казахстана, Киргизии, Хакасии, Тувы, Бурятии, Башкирии, Калмыкии и т. д. В результате этих трудов на исторической карте Евразии, в прошлом ее народов - кочевых и оседлых - стало гораздо меньше "белых пятен" и уже достаточно отчетливо определились объективно-исторические

⁶ "Explorations in Turkestan: Expedition of 1904...", p. XXVII.

⁷ A. Toynbee. Op. cit., p. 8.

⁸ Ibid., pp. 11, 67.

⁹ Ibid., p. 404.

стр. 90

закономерности их развития с древнейших времен до наших дней¹⁰ . Тойнби не использовал этих выводов. В последнем томе "Исследования истории", опубликованном в 1961 г., он, рассматривая проблемы истории Евразии и номадизма, опирается по- прежнему на материалы экспедиции Р. Пампелли.

Другой главный источник, питающий концепцию А. Тойнби, - климатологическая теория Э. Хантингтона, согласно которой расположение климатических зон на земле подвержено периодическим изменениям. Климат как бы непрерывно пульсирует, и это непосредственно отражается на жизни людей, неся им в одном случае процветание, в другом - упадок. Хантингтон является последовательным географическим детерминистом с отчетливо выраженным уклоном в сторону расизма и геополитики. Говоря о судьбах народов Центральной Азии, о причинах гибели древних цивилизаций Востока, великих передвижениях народов и завоевательных походах кочевников, Хантингтон утверждал, что во всех этих событиях решающую роль играли факторы климатического характера, в частности прогрессирующая аридизация соответствующих территорий. Климатологическая теория Хантингтона встречала и встречает серьезные возражения со стороны крупнейших представителей географической науки не только в СССР, но и в США и Англии. Подавляющее большинство советских ученых во всеоружии научной аргументации решительно отклонило взгляды Хантингтона как противоречащие объективным фактам¹¹ . Итак, теория Хантингтона, как выясняется, является в научном отношении также источником более чем ненадежным. Автор же "Исследования истории" прошел мимо обширной литературы, посвященной климатическим проблемам.

Так выглядит лаборатория Тойнби с точки зрения ее источниковедческого оснащения. Что касается методики его исследовательской деятельности, то она почти вся сводится к аналогиям, которыми буквально заполнены страницы "Исследования истории", посвященные номадам и номадизму. Произвольные соединения, сравнения и сопоставления различных исторических фактов, хотя бы и отделенных друг от друга столетиями и тысячелетиями, равно как и континентами, но сходных какими-либо внешними чертами, - таковы приемы, с помощью которых Тойнби создал свою концепцию.

Характеризуя сезонные перекочевки номадов, Тойнби устанавливает, что в обычных условиях кочевая община передвигается в пределах данных пастбищных территорий, вновь и вновь возвращаясь на свои сезонные стойбища, одолевая при этом расстояния от сотен до тысяч миль. "Вот эти годичные периодические передвижения в пределах определенных территорий и есть то, что буквально и по существу называется

¹⁰ См. Б. Я. Владимирцов. Общественный строй монголов. М. -Л. 1934; А. А. Марущенко. Архитектурные памятники Туркмении. Вып. 1. М. -Л. 1939; С. В. Киселев. Древняя история Южной Сибири. М. -Л. 1949; В. М. Массой. Древнеземледельческие племена Южного Туркменистана и их связи с Ираном и Индией. "Вестник древней истории", 1957, N 1; его же. Средняя Азия и Древний Восток. М. -Л. 1964; С. И. Руденко. К вопросу о формах скотоводческого хозяйства и о кочевниках. "Материалы по этнографии". Вып. 1. Л. 1961; И. Я. Златкин. История Джунгарского ханства. М. 1964, и др.

¹¹ См. Л. С. Берг. Об изменении климата в историческую эпоху. "Землеведение", 1911, N 3; его же. Климат и жизнь. М. 1947; А. И. Воейков. Продолжается ли высыхание Туркестана, Центральной Азии? "Метеорологический вестник". Т. XXX. Птгр. 1921, N 1 - 2; В. К. Яцунский. Историческая география. М. 1955; А. В. Шнитков. Общие черты циклических колебаний уровня озер и увлажненности территории Евразии в связи с солнечной активностью. "Бюллетень Комиссии по исследованию Солнца". М. -Л. 1949; его же. Изменчивость общей увлажненности материков Северного полушария. "Записки Географического общества Союза ССР". Т. 16, новая серия. М. -Л. 1957, и др. Особую позицию занимает Л. Н. Гумилев. См. И. Я. Златкин. Не синтез, а эклектика. (По поводу концепции Л. Н. Гумилева). "Народы Азии и Африки", 1970, N 3.

стр. 91

"номадизм" (греческое слово, означающее пастьбу скота)"¹² . С этим определением нельзя не согласиться. Однако, по утверждению Тойнби, номадизм включает в себя и передвижения другого типа, происходящие с интервалами не в 12 месяцев, как первые, а в десятки и даже сотни лет, и протяженностью маршрутов, которая не идет ни в какое сравнение с обычными передвижениями кочевых орд. Под движениями этого типа Тойнби имеет в виду вторжения номадов во владения оседлых народов. При этом он утверждает, что такого рода агрессивные акции не являются проявлением собственной инициативы и воли номадов, а представляют собой неизбежное следствие меняющихся климатических условий или нажима со стороны их оседлых соседей¹³ . Таким образом, согласно концепции А. Тойнби, природа номадизма и оседлого крестьянского хозяйства антагонистична. Вторжения оседлых крестьян в пределы кочевых обществ и вторжения кочевников в районы оседлых цивилизаций, по Тойнби, похожи друг на друга тем, что подчинены действию одних и тех же факторов, не поддающихся контролю ни номадов, ни оседлых крестьян.

Отнеся начало номадизма к IV - III тыс. до н. э., Тойнби с того же времени ведет историю вооруженных конфликтов между номадами и оседлыми народами, которую он свел в хронологическую таблицу, охватывающую время с 2025 г. до н. э. и кончая 1875 годом н. э. Этот огромный, почти четырехтысячелетний промежуток времени он разделил на 13 трехсотлетних отрезков, отражавших чередование периодов военной активности кочевников, вторгавшихся во владения оседлых народов, и периодов контрнаступлений оседлых народов, вторгавшихся во владения кочевников. В этой таблице упоминаются походы халдеев и арамеев, иудеев и ливийцев, фракийцев и ассирийцев, киммерийцев и скифов, сарматов и готов, агафирсов и арабов, иберийцев и хунну, сяньби и кельтов, карфагенян и нумидийцев, саков и массагетов, аваров и мадьяр, хазар и булгар, башкиров и якутов, печенегов и куманов, русских и монголов, франков и кипчаков, словаков и сельджуков, гузов и китайцев, узбеков и казахов, малийцев и туарегов, калмыков и ногаев, маньчжуров и джунгаров и т. д. и т. п.

Даже самый поверхностный анализ этой таблицы обнаруживает в ней чисто механическое нагромождение самых разнообразных событий, часто несопоставимых по масштабам и историческому значению, по характеру и целям, когда в один ряд ставятся завоевательные войны и мирные переселения, акты открытой военной агрессии и... смена религиозных верований. Несмотря на эти очевидные слабости таблицы, Тойнби строит на ее основе ряд серьезных выводов. К их числу относится утверждение о последовательной смене в степях Евразии индоевропейских номадов тюркоязычными, тюркоязычных - монголоязычными, причем номады индоевропейского происхождения - современники шумерийской и пракитайской цивилизации - были, по его мнению, монопольными владетелями евразийских степей вплоть до III в. до н. э., когда появившиеся здесь и непрерывно усиливавшиеся тюркоязычные кочевники стали их теснить и к IV - V вв. н. э. окончательно вытеснили их оттуда. Тюркоязычные номады безраздельно господствовали в Евразии до XIII в., до появления монголоязычных номадов, положивших начало постепенному поглощению своих предшественников. Процесс, начатый монголами в XIII в., был продолжен, по словам Тойнби, в XVII в. калмыками. Но если в XIII в. монголы стремились подчинить себе тюркоязычных кочевников, но не имели в виду их изгнание, то калмыки якобы намеревались превратить степи от Восточной Гоби до р. Дон и от Кукунора до р. Обь в огромный монголоязычный домен.

¹² A. Toynbee. Op. cit., p. 395.

¹³ Ibid., pp. 15 - 16.

стр. 92

Однако их "агрессия" была в третьей четверти XVIII в. прервана одновременным вторжением в степи Евразии Китая и России. И если бы не сокрушительные удары, нанесенные этими державами, экспансия калмыков, несомненно, развивалась бы дальше, и тогда их жертвой стали бы тюркоязычные казахи, которые в XVIII в. повторили бы судьбу ираноязычных сарматов, изгнанных в IV в. н. э. хунну из их обиталищ.

Итак, Тойнби решает проблемы истории довольно просто, руководствуясь принципом: если что-то похожее было в прошлом, то иначе не может быть в настоящем и будущем, независимо от конкретно-исторических условий. Только этим можно объяснить происхождение фантастического заключения Тойнби о том, что калмыки в XVII в. планировали создание грандиозного монголоязычного домена от Дона чуть ли не до Хингана и от Оби до Кукунора с изгнанием из Евразии казахов и что только "одновременное вторжение" Китая и России помешало им реализовать этот план. Этот вывод противоречит непреложным историческим фактам¹⁴ . Та же хронологическая таблица навела Тойнби на мысль о синхронности важнейших исторических событий, имевших место в степях Евразии и Африки. Он приводит множество примеров более или менее одновременного вторжения кочевников в пределы оседлых народов, начиная с VII в. до н. э. и кончая XVIII веком. И в этом случае он ставит завоевания жуан-жуаней и арабов, хунну и калмыков, хазар и монголов, турок-османов и куманов и т. д. на одну доску. Бросается в глаза и то, что он игнорирует случаи асинхронности некоторых важных исторических событий (например, активизация хунну, затем тюрков и монголов в Евразии не вызвала никаких откликов в Африке, выступление арабов в VII в. н. э. никак не отразилось в Евразии и т. д.), на что уже обратили внимание некоторые из критиков Тойнби¹⁵ . Далее, он отмечает, что в середине XIV в. против власти Чингисханидов почти одновременно выступили подвластные им народы: китайцы изгнали монголов из Китая, в Средней Азии Тимур опрокинул потомков Чагатая и Джучи, а еще раньше Хазарский каганат и держава уйгуров были завоеваны иудаизмом и манихейством (?!)

"Установив синхронность, - заключает Тойнби, - как в ряду прорывов номадов из степи в оседлые оазисы, так и в ряду вторжений их оседлых соседей из оазисов в степь, мы можем убедиться, что прорывы номадов и вторжения обитателей оазисов имеют тенденцию чередоваться, сменяя друг друга"¹⁶ . В подтверждение этой мысли он вновь приводит целую серию примеров. Вот лишь некоторые из них. В XVI в. русские отвоевали у преемников монгольских завоевателей стратегически важные позиции на Волге, которые шестью столетиями раньше уже принадлежали славянам, отобравшим их тогда у преемников хазар. Но в XVII в. только что установленная граница по нижнему течению Волги была внезапно нарушена новой ордой кочевников, которых Тойнби именует "торгутскимй калмыками". И лишь после 1771 г., когда этот калмыцкий поток откатился назад, доминирующее положение оседлой цивилизации было окончательно установлено, хотя "и сегодня, - пишет он, - было бы опрометчиво заявлять, что последняя глава этой шахматоподобной истории полностью себя исчерпала"¹⁷ .

А. Тойнби убежден, что его таблица доказывает наличие определенной регулярности вторжений номадов в пределы их оседлых сосе-

¹⁴ "Очерки истории Калмыцкой АССР". М. 1967; М. Кичиков. Образование калмыцкого государства в составе России. Элиста. 1968; И. Я. Златкин. История Джунгарского ханства, и др.

¹⁵ A. Toynbee. Op. cit., p. 454. Здесь автор пространно цитирует личное, нигде не опубликованное письмо Хадсона, в котором содержатся указанные критические замечания.

¹⁶ Ibid., p. 425.

¹⁷ Ibid., p. 428.

стр. 93

дей и вторжений оседлых народов во владения номадов. Это, по его мнению, говорит о том, что взрывы активности кочевников так же ритмичны и регулярны, как и их сезонные перекочевки. Для объяснения этой ритмичности он обращается к климатологической теории Хантингтона. Причинные связи рассматриваемых явлений рисуются ему так: в благоприятный климатический год жизнь в степи и в оазисах течет нормально и спокойно, в степи растет численность стад и населения, в оазисах расширяются посевы; но вот начинается переход к усыханию; первыми это чувствуют кочевники, на жизнь и хозяйство которых оказывает все более сильное влияние сокращение и ухудшение пастбищных угодий, между племенами возникают конфликты, вызываемые их общей стихийной тягой к лучшим пастбищам и водным источникам; в ходе этих конфликтов слабые терпят поражение и изгоняются, но конфликты обостряются и учащаются; кончается дело тем, что бедствующие племена вытесняются из степи и в поисках выхода обрушиваются на оседлые народы. Этим Тойнби объясняет нередкие в истории факты, когда вторжения кочевников следовали волнами, когда первую орду подталкивала вторая и т. д. Таким именно образом, вследствие аридизации, иранцы вытеснили из степи арийцев, скифы - киммерийцев, юэчжийцы - саков, хунну - юэчжийцев, хазары - аваров, печенеги - мадьяр, куманы - гузов, племя Аназа - шамаров и т. п.¹⁸ . Согласно диаграммам Хантингтона, первые десятилетия XIV в. характеризовались быстрым ростом гумидизации. Это дает Тойнби основание заявить, что если аридизация первых десятилетий XIII в. привела к бурной активизации монголов, то усиление гумидизации спустя сто лет с большой точностью совпало с их отступлением по всему евразийскому фронту, сопровождавшимся вторжениями валахов, молдаван, литовцев и днепровских казаков во владения Золотой Орды, обращением в ислам ее ханов, правителей улуса Чагатая, иль-ханов Ирана и ханов Джунгарии, а также изгнанием Юаньской династии из Китая и поражениями Чагатаидов и Джучидов в боях с войсками Тимура.

Таким образом, физико-географические факторы позволяют, по мнению Тойнби, ответить на вопросы, на которые никаким иным путем невозможно дать убедительных разъяснений, а именно: почему монголы в XIII в. с такой беспрецедентной силой поднялись на всех евразийских фронтах, а спустя всего лишь одно столетие с таким исключительным смирением сдали все позиции своим недавним противникам? И он отвечает: "В то время, когда они продвигались вперед, овладевая странами, бедствия засухи и голода подстегивали их, и они шли вперед. Тогда же, когда они оставили Украину, оазисы Трансоксании и Китай, они знали, что родные их степи... были вновь изобильны, покрыты посланной небом роскошной растительностью"¹⁹ . Такое "объяснение" причин монгольских завоеваний XIII в., равно как и причин крушения их империи в XIV в., далеко от истины. Во-первых, по данным исторической географии, отнюдь не бесспорно относить начало XIII в. к периоду аридизации, а в связи с этим повисают в воздухе ссылки на засуху как на причину монгольских завоеваний. Во-вторых, Тойнби игнорирует такой факт, как борьба завоеванных и угнетаемых народов против завоевателей и угнетателей, отводя ей роль простого орудия стихийных сил природы. Тойнби сам приводит ряд примеров кочевой активности, вызванной не климатическими, а "социальными" факторами, а также комбинацией тех и других. Согласно его общему выводу, все известные науке случаи вторжения кочевников в оседлые оазисы и обитателей последних во владения кочевников могут быть сведены к

¹⁸ Ibid., p. 437.

¹⁹ Ibid., p. 440.

стр. 94

трем причинам - климат, социальный вакуум и комбинация первых двух.

Заслуживает внимания и то, как Тойнби трактует вопрос о влиянии религий оседлых народов на кочевые. Он делает вывод, что это влияние может быть двояким, в зависимости от того, происходит ли обращение в новую религию в условиях, когда кочевники осваивают завоеванную территорию, или оно застает их в старых местах обитания и в традиционных условиях перекочевок с одного сезонного пастбища на другое. В первом случае, как о том якобы свидетельствует история Хазарского каганата, Золотой Орды, державы иль-ханов и улуса Чагатая, иудаизм и ислам, ставшие официальными религиями кочевников, играли роль "социальных растворителей", смягчали воинственные черты их характера и тем ускоряли политическое крушение. Во втором случае новые религии оказывали на кочевников противоположное влияние, играли роль стимулятора в переходе от состояния покоя к активности. Например, проповедям Мухаммеда и грандиозному взрыву активности арабов-мусульман предшествовало проникновение в Аравию иудаизма и христианства. Вторжение сельджуков во владения Аббасидов в Азии в XI в. было предварено просачиванием в северо-восточные области Евразии буддизма, манихейства и несторианства, а выступление калмыков в XVII в. произошло непосредственно после их перехода к желтошапочному ламаизму и т. д. Не имеем ли мы в этом случае дело с особой, духовной формой движения "вызов-и-ответ", ставит вопрос Тойнби. И если да, то не означает ли это, что номадов нельзя относить к народам, не имеющим истории? И отвечает: в той мере, в какой духовное движение "вызов-и-ответ" может быть прослежено в случаях подобного рода, - лица, испытывающие влияние этого движения, принадлежат не к самим номадам, а к обитателям оседлых оазисов²⁰ . Прибегая к недопустимой модернизации, он пишет, что Мухаммед был не кочевым скотоводом, а странствующим "коммерсантом", его сородичи в Мекке - "бизнесменами", а последователи в Медине - земледельцами, и если кочевники-арабы в VII в. встали на путь великих завоеваний, то объясняется это тем, что среди них находились чуждые в определенной степени кочевым арабам группировки, взявшие в свои руки духовное и военно-политическое руководство движением. Так же, по мнению Тойнби, обстояло дело в степях Евразии. Религиозные влияния, затронувшие и, вероятно, ускорившие выступления монголов в XIII в., происходили из оазисов, населенных уйгурами. И желтошапочный ламаизм, воспринятый монголами и калмыками в конце XVI - начале XVII в., оказывал влияние на новообращенных благодаря тому, что опирался на созданные им искусственные оазисы в виде ламаистских монастырей.

Все эти конструкции нужны Тойнби для того, чтобы еще раз подкрепить свое главное положение, согласно которому кочевники - это народы без истории, а их вторжения из степей в оазисы - всего лишь механическое проявление мощных физических и социальных сил, подобно извержениям вулканов.

Исходя из этой концепции, а также из тезиса об извечном и непримиримом антагонизме между кочевыми и оседлыми народами, Тойнби решает современные проблемы жизни кочевых народов. Этот процесс "ликвидации номадизма" служит ему общим знаменателем, к которому он сводит самые различные процессы современной истории кочевых народов: и укрепление политического и экономического положения правителя вахабитов в Аравии, и подавление итальянскими фашистами национально- освободительного движения в Ливии в 1931 г., и социально-экономические процессы во Внутренней Монголии и в Маньчжурии,

²⁰ Ibid., p. 452.

стр. 95

и многие другие явления, связанные в действительности отнюдь не с мифической схемой "вызов-и-ответ", а с совершенно конкретными экономическими, социальными и политическими факторами, составляющими существо современной эпохи.

"Закономерности", установленные Тойнби для Старого света, обнаруживаются им и в истории Америки. Здесь для подтверждения своей схемы он привлекает ковбоев, которых тоже относит к категории кочевых народов. По его мнению, история американского кочевого скотоводства, то есть ковбойства, в сокращенном виде повторяет историю номадов Старого света. И если бы, считает Тойнби, в силу той или иной причины рост оседлого общества в Северной Америке был остановлен и прерии остались в распоряжении ковбоев, мир увидел бы в Новом свете полное повторение истории номадизма Старого света²¹ . Столь же фантастична попытка А. Тойнби объяснить с позиций своей концепции историю образования и развития Османской империи.

Выше уже говорилось, что Тойнби относит возникновение кочевого скотоводства к IV - III тыс. до н. э. и считает его появление "ответом" тогдашнего общества на "вызов" со стороны аридизации климата. Но ведь наша планета в те далекие времена была населена далеко не так плотно, как в XIX - XX вв., и свободной земли было много; какая же необходимость принуждала людей менять более благоприятные условия жизни на менее благоприятные, что мешало им селиться в оазисах, испытывая значительно меньшие невзгоды от аридизации? Ответов на эти вопросы Тойнби не дает.

Ф. Энгельс, как известно, считал выделение из общей массы варварских племен, у которых разведение скота и уход за ним стали главной отраслью труда, великим прогрессивным актом, знаменовавшим первое крупное общественное разделение труда. Для него было несомненно, что накопление одомашненных животных было причиной перехода к пастушеской жизни, что переход к кочевому скотоводству был естественным следствием роста численности стад²² . Климатические факторы, конечно, играли и играют немаловажную роль в жизни кочевников, как и в жизни земледельцев, особенно на заре их общественного развития; эти факторы решающим образом влияли на формирование травянистых равнин, без которых не могло сложиться кочевое скотоводство, отражавшее рост производительных сил и производительности труда. В дальнейшей истории кочевого скотоводства климатические факторы играли и продолжают играть свою роль в той мере, в какой от них зависела и все еще зависит кормовая продуктивность пастбищных территорий. "Восточный материк, так называемый Старый свет, - пишет Ф. Энгельс, - обладал почти всеми поддающимися приручению животными и всеми пригодными для разведения видами злаков, кроме одного; западный же материк, Америка, из всех поддающихся приручению млекопитающих - только ламой, да и то лишь в одной части юга, а из всех культурных злаков только одним, но зато наилучшим, - маисом. Вследствие этого различия в природных условиях население каждого полушария развивается с этих пор своим особым путем..."²³ . В этом высказывании содержится ответ и на вопрос о том, почему история Америки не знает кочевого скотоводства, подобного евразийскому и африканскому, хотя смена эпох аридизации и гумидизации, казалось бы, должна была одинаково влиять на обитателей как Нового, так и Старого света.

Положения, высказанные Ф. Энгельсом еще в 1884 г., полностью подтверждаются исследованиями советских и многих зарубежных исто-

²¹ Ibid., р. 21.

²² См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 31.

²³ Там же, стр. 30.

стр. 96

риков, в первую очередь и главным образом материалами археологических раскопок. Множество неоспоримых данных, добытых наукой и достаточно освещенных в литературе, позволяет считать вопрос о факторах, обусловивших складывание в древности кочевого скотоводческого хозяйства и быта в степях Евразии, в достаточной мере выясненным и решенным. Позиция Тойнби в этом вопросе является несостоятельной. Что касается вопроса о временя появления кочевого скотоводства, то, относя его к IV - III тыс. до н. э., Тойнби вступает в противоречие с собственным определением номадизма как хозяйства, отличительной особенностью которого являются периодические сезонные передвижения с целью обеспечения скота кормами, откуда вытекает, что кочевое скотоводство становится таковым только тогда, когда оно вполне отделилось от земледелия и превратилось в главный вид производственной деятельности определенного общества. Но таким скотоводство не было ни шесть, ни пять и ни четыре тысячи лет назад. Даже раскопки в Анау, на материалы которых ссылается Тойнби, не дают оснований для утверждений о столь древнем происхождении номадизма. Наоборот, они свидетельствуют, что скотоводство там было не кочевым, а оседлым, сочетавшимся с земледелием. Советская археология убедительно показала, что кочевое скотоводство в степях Евразии зародилось не ранее начала I тыс. до н. э. и сложилось в развитую систему лишь на рубеже нашей эры, причем в разных районах Евразии этот процесс шел неравномерно и разновременно.

Ошибочность тезиса Тойнби о том, что кочевые народы не имеют истории, поскольку их развитие не укладывается в схему "вызов-и-ответ", убедительно раскрывается при рассмотрении эволюции форм экономической, общественной и культурной жизни такого кочевого народа, как монголы. Прошлое этого народа дает исследователю обширные возможности для выявления объективных закономерностей развития кочевых обществ. Конечно, процесс развития других кочевых народов Евразии и Африки более или менее существенно отличается от истории монголов, и тем не менее именно путь этого народа, о котором можно судить на основании большого числа монгольских летописей и исторических сочинений, дает надежный материал для изучения общих закономерностей развития кочевых цивилизаций. И как раз факты, твердо установленные монголоведением, опровергают концепцию А. Тойнби.

Известно, что монголы впервые упоминаются в письменных источниках в конце I тыс. н. э. К тому времени евразийские степи уже послужили ареной деятельности хунну, сяньби, жуань-жуаней, тюрков, кыргызов, уйгуров, киданей и чжурчженей. На смену им шли монголы, образовавшие свое государство в начале XIII века. Ныне хорошо известно, что держава Чингис-хана была государством, во главе которого стоял молодой, полный сил и хищнических аппетитов класс феодализирующейся монгольской аристократии; в этой державе окончательно утвердился феодализм как определенный способ производства; здесь к середине XIII в. закончился переходный период от первобытнообщинного к феодальному обществу. Но где и когда начался этот переходный период? Сегодня историческая наука еще не располагает достаточными данными для ответа на этот вопрос. Однако все известия о союзе хунну, сложившемся в III в. до н. э., позволяют утверждать, что это первое крупное государственное образование кочевников в Восточной и Центральной Азии было вехой на пути перехода от доклассового строя к феодализму. Итак, полтора тысячелетия (от III в. до н. э. - предполагаемого начала переходного периода - до XIII в. н. э. - бесспорное его завершение) - таково то время (а в действительности, по-видимому, еще более продолжительное), которое понадобилось кочевым обитателям этой части Евразии, чтобы одолеть путь от примитивного охот-

стр. 97

ничье-собирательского и оседлого земледельческо-скотоводческого Хозяйства к сложившемуся раннефеодальному обществу, в котором кочевое скотоводство было главной отраслью труда. В этом состояла основная объективная историческая закономерность этого полуторатысячелетнего периода в развитии указанных народов. Одновременно шло формирование тюркоязычных, монголоязычных и тунгусоязычных народностей. Было бы, конечно, ошибкой представлять себе этот переходный период как некое равномерное и однолинейное движение. Типичным для исторического процесса в рассматриваемое нами время в Евразии являлось движение зигзагообразное, с чередованием прогрессивных сдвигов и попятных шагов.

Тойнби же не видит в истории кочевых народов ничего, кроме однообразного развития по кругу, перемежающегося войнами. Он проходит мимо фактов, рисующих прогрессивные сдвиги в технике и технологии кочевого скотоводства, в быту и культуре кочевников. Если бы он был менее зависим от созданной им схемы, он составил бы вместо сомнительной хронологической таблицы военной активности номадов таблицу их технических, социальных и культурных завоеваний. В ней ему пришлось бы отметить, что в степях Южной Сибири в первой половине I тыс. до н. э. впервые в истории начала внедряться кибитка с запряженной лошадью, получили развитие ткачество и металлообработка, что в V - III вв. до н. э. лошадь стала играть ведущую роль в хозяйстве, появились клейма для скота и верховая сбруя; что на рубеже новой эры через степи Евразии был проложен "Великий шелковый путь", способствовавший вовлечению кочевников в тогдашний мировой оборот товаров и идей, что в начале новой эры верховая сбруя пополнилась такими важными техническими новинками, как седло и удила; что в VI в. н. э. у тюркских кочевников сложилась своя письменность, что у кочевников Восточной и Центральной Азии в VI в. впервые возникли города как военные и торговые центры; что в XIII в. своя письменность появилась и у монголов, что она положила начало богатой литературе, что монголы создали свое обычное и писаное право, богатое устное народное творчество, давшее миру такие образцы, как "Гесер" и "Джангар"; что возникли поселки городского типа, получило развитие домашнее ремесло, совершенствовалась техника скотоводства, что в XVII - XVIII вв. у западных монголов в Джунгарии появились зачатки мануфактурного производства, и т. д., и т. п.

История монголов дает основание утверждать, что кочевая форма скотоводческого хозяйства и кочевой быт отнюдь не являются абсолютным препятствием на пути прогрессивного развития экономики, общественного строя и культуры. Опыт монголов убеждает, что феодальный способ производства у кочевых народов может выйти за рамки раннего феодализма и вступить в стадию развитых феодальных отношений. История западных монголов (ойратов) показала, в частности, что и в условиях полного преобладания кочевого скотоводства возможны зачаточные формы мануфактурного производства и развитый торговый обмен. Из всего этого следует, что объективные возможности развития кочевого общества, не будучи, разумеется, безграничными, позволяют ему двигаться вперед до той ступени, на которой начинается отделение ремесла от сельского хозяйства и переход к машинному производству. Дойдет общество до этой ступени или не дойдет, зависит отнюдь не от того, кочевой или оседлый тип хозяйства в нем преобладает, а от многих других факторов международного и внутреннего характера, подлежащих изучению и выяснению в каждом отдельном случае особо.

Тойнби рисует общество номадов как состоящее из ничем друг от друга не отличающихся пастухов, имеющих одни и те же интересы, одинаково испытывающих антипатию к оседлым крестьянам, одинаково

стр. 98

заинтересованных в господстве над оседлыми народами. Однако, рисуя эту далекую от истины картину, Тойнби игнорирует такие общеизвестные факты, как деление монголов на "белую" и "черную" кость, на "благородных" (нойоны) и "чернь" (харачу), он проходит мимо указов Чингис-хана и его преемников, мимо монголо-ойратских законов 1640 г. и указов Галдан-хана, мимо многочисленных показаний монгольских летописей, давно описанных и проанализированных в литературе²⁴ . Он проходит мимо многочисленных свидетельств о борьбе рядовых монголов против феодализации в дочингисханский период, о крепостническом характере законодательства Чингис-хана, о бегстве рядовых монголов от нойонов и жестоком преследовании последними беглых и т. д. Тойнби не хочет признать, что общество номадов, как и любое другое, в эпоху феодализма состоит из класса феодалов, монопольно владеющих главным средством производства - землей, и класса трудящихся кочевников, лишенных собственности на землю и потому экономически, а значит, и политически, зависимых от феодалов. Так обстояло дело не только у монголов, такой была тенденция развития всех кочевых народов, хотя не у каждого из них эта объективно-историческая закономерность проявилась в полном виде. Обозревая историческое прошлое монголов, можно отчетливо выяснить, что в завоевательных походах всегда был заинтересован главным образом класс феодалов, который и выступал в роли их инициатора и организатора, что именно ему доставалась львиная доля военной добычи, именно он превращался в господина завоеванного народа, труд которого он паразитически эксплуатировал.

Читая рассуждения Тойнби о взаимосвязях кочевых и оседлых народов, нельзя не поразиться упорству, с которым он стремится во что бы то ни стало подогнать исторические факты под сконструированную им абстрактную схему, уложить живую историю народов в ее прокрустово ложе.

Еще Ф. Энгельс, говоря об историческом значении выделения пастушеских племен из общей массы варваров, писал: "Они имели, сравнительно с теми, не только молоко, молочные продукты и мясо в гораздо больших количествах, но также шкуры, шерсть, козий пух и все возраставшее с увеличением массы сырья количество пряжи и тканей. Это впервые сделало возможным регулярный обмен. ...После выделения пастушеских племен, мы находим готовыми все условия для обмена между членами различных племен, для его развития и упрочения как постоянного института. ...Скот сделался товаром..."²⁵ . К. Маркс, в свою очередь, исследуя исторический процесс развития обмена, установил: "Кочевые народы первые развивают у себя форму денег, так как все их имущество находится в подвижной, следовательно непосредственно отчуждаемой, форме и так как образ их жизни постоянно приводит их в соприкосновение с чужими общинами и тем побуждает к обмену продуктов"²⁶ .

Все монгольские, русские и китайские источники - летописи, архивные документы, труды древних и средневековых авторов - полностью подтверждают эти высказывания основоположников научного социализма, неопровержимо свидетельствуют об огромном значении торговли в жизни кочевых обществ и в их взаимоотношениях с оседлыми соседями. И чем более специализированным кочевым скотоводческим стано-

²⁴ E. Bretschneider. Mediaeval Researches from Eastern Asiatic Sources. L. 1888; A. Mostaert. Erdeni-yin Tobci. Mongolian Chronicle by Sagang Secen. Cambridge (Mass.). 1956; S. Y. Schmidt. Geschichte der Ost-Mongolen und ihres Furstenhauses. Leipzig. 1829; Ch. R. Bawden. The Mongol Chronicle Altan Tobci. Wiesbaden, 1958, и др.

²⁵ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 21, стр. 160

²⁶ К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 23, стр. 99.

стр. 99

вилось такое общество, тем большее значение приобретала для него проблема обмена с оседлыми народами. Эта торговля была необходимым условием и предпосылкой развития кочевого скотоводческого хозяйства, без такой торговли было невозможно само кочевое скотоводство²⁷ . Именно с торговым обменом, как правило, был связан вопрос о мире или войне между кочевым народом и его оседлым соседом. И если характер взаимоотношении России с ее кочевой периферией был во все времена в значительной мере иным, чем у Китая с его периферией, если количество и острота вооруженных конфликтов между Россией и ее кочевыми соседями были во много раз меньшими, чем у Китая с его соседями, то одним из главных факторов, объясняющих это различие, является разная торговая политика этих стран. Китай экономически был мало заинтересован в торговом обмене с кочевниками, тогда как для последних, в частности для монголов, он вплоть до XVII в. был единственным возможным рынком сбыта излишков их продукции и таким же единственным возможным источником снабжения продуктами земледелия и городского ремесла. Множество данных позволяет утверждать, что единственным товаром кочевников, на который в Китае предъявлялся некоторый спрос, были лошади, закупавшиеся для нужд армии. По-видимому, именно отсутствие серьезной экономической заинтересованности в торговом обмене с соседями объясняет традиционную китайскую трактовку его, как выражения вассалитета и сюзеренитета. Иной характер имела торговля России с ее кочевой периферией. Россия была экономически гораздо более Китая заинтересована в торговом обмене с кочевыми соседями, благодаря чему острота отмеченного выше противоречия в значительной мере смягчалась, а в иные периоды, например, в XVI - XVIII вв., и вовсе сводилась к минимуму. Торговля между Русским государством и кочевыми обитателями пограничной степной полосы никогда надолго не прекращалась, в результате чего исчезала одна из важных причин для вооруженных конфликтов. Можно думать, что благодаря именно этому обстоятельству взаимоотношения кочевой "степи" и "российского оазиса", употребляя терминологию Тойнби, на протяжении всей истории развивались далеко не столь драматически, как у Китая с его кочевой периферией.

Конечно, было бы ошибкой объяснять все войны кочевых народов с оседлыми, все набеги кочевников на оседлые поселения только и исключительно отсутствием меновых рынков. С тех пор, как общество кочевников разделилось на классы, внешняя политика его стала прерогативой господствующего класса. Не кочевники вообще, а их феодальные правители задумывали и осуществляли завоевательные войны. Монгольские хроники много раз сообщают о съездах ханов и князей, на которых решались вопросы о войнах, походах, но нет в них ни одного сообщения, которое говорило бы об участии в подобных совещаниях трудящихся монголов. Монгольские завоевания XIII в. организовывались феодалами; их причиной была не аридизация и гумидизация, не извечная вражда между кочевниками и оседлыми крестьянами, не коренные различия в их образе жизни, способах хозяйствования и общественной структуре, не антагонизм между "степью" и "оазисом" и даже не отсутствие рынков для сбыта скотоводческой продукции, а именно хищнические интересы класса монгольских феодалов, видевших в этих

²⁷ См. Б. Я. Владимирцов. Указ. соч.; Н. Я. Бичурин. Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние, времена. Чч. I - III. М. -Л. 1952 - 1953; Д. З. Покотилов. История восточных монголов в период династии Мин. 1368 - 1634. СПБ. 1893; В. Л. Котвич. Русские архивные документы по отношениям с ойратами в XVIII в. "Известия" Российской Академии наук, 1919, NN 12 - 15, 16 - 18; И. Я. Златкин. История Джунгарского ханства; "Очерки истории Калмыцкой АССР".

стр. 100

войнах средство для завоевания новых источников обогащения. В этом отношении монгольские феодалы ничем не отличаются от любых других, в том числе и некочевых феодалов.

Говоря об истории взаимоотношений кочевой степи и оседлых оазисов, Тойнби допускает много фактических неточностей, которые невозможно перечислить. Достаточно сослаться, например, на его рассказ о мнимой агрессивности "торгутских калмыков" в XVII - XVIII вв., будто бы пытавшихся образовать обширный монголоязычный домен от Гоби до Дона и от Кукунора до Оби, не подтвержденный никакими доказательствами, как и версия о происходившем тогда же вторжении в степь Китая и России. На самом деле все было совершенно иначе, в чем можно убедиться, познакомившись с документами, в том числе и опубликованными в специальных изданиях и использованными в многочисленных исследованиях²⁸ .

Остается выяснить, прав ли Тойнби, говоря об исторической обреченности номадизма. Да, в известном смысле прав. Объективная специфика экономики и общественного строя кочевых скотоводов на определенном этапе их развития делает неизбежным их переход к оседлым формам хозяйствования и быта как непременному условию и решающей предпосылке дальнейшего их прогресса. К переходу на оседлость кочевники подводятся в силу фактов, присущих их собственному внутреннему развитию; кочевые формы производства и быта на определенной ступени исчерпывают свойственный им потенциал развития. В наше время кочевое скотоводческое общество является, конечно, анахронизмом, и нации, ушедшие вперед, должны считать своим долгом оказание помощи отставшим народам с тем, чтобы и они получили возможность ускорить движение и догнать передовые нации. Но, придерживаясь тезиса о неизбежности насильственных методов вытеснения кочевников, автор "Исследования истории" предлагает как единственно возможный тот способ решения проблемы номадизма, которым шли и идут капитализм и его спутники - империализм и колониализм. Этот путь испытали и продолжают испытывать на себе не только номады, но и многие оседлые народы мира. Тойнби сам признает, что в Кении кочевые племена массаи были изгнаны, чтобы дать место европейским плантаторам, в Ливии итальянские колонизаторы силой оружия подавили сопротивление кочевников, самолеты и бронемашины "решали проблему номадизма" в областях Сахары и т. д. Можно без труда увеличить число подобных примеров, указав, в частности, на роль "западной цивилизации" в недавних нигерийских событиях, в попытках свержения прогрессивных режимов в ряде африканских и азиатских стран, населенных более или менее значительными массами кочевников, и т. п. "Из всех оседлых цивилизаций, - пишет Тойнби, - с которыми кочевые общества сталкивались в течение почти пятитысячелетних контактов... только наша западная цивилизация доводит братоубийственную войну между ними до конца"²⁹ . Он считает эту войну закономерной и неизбежной. Однако в политической жизни современного мира действуют силы, которые дают возможность решить проблему номадизма непутем насильственного вытеснения. Достаточно обратиться к опыту народов Советской Средней Азии, а также Монголии, которые либо давно перестали быть кочевыми скотоводами, либо перестанут быть таковыми в недалеком будущем. Нельзя сказать, что Тойнби ничего не знает об этом опыте. Тем не менее он и этот вариант эволюции стремится втиснуть в

²⁸ Н. Н. Бантыш-Каменский. Дипломатическое собрание дел между Российским и Китайским государствами. Казань. 1882; В. Л. Котвич. Указ. соч.; И. Я. Златкин. История Джунгарского ханства; "Очерки истории Калмыцкой АССР"; "Материалы по истории русско-монгольских отношений". М. 1959; М. Кичиков. Указ. соч.

²⁹ A. Toynbee. Op. cit., p. 20.

стр. 101

рамки своей надуманной схемы с помощью тезиса о "социальном растворителе", к которому Тойнби относит и коммунистическую идеологию, уподобляемую им религиям оседлых народов³⁰ .

Можно ли сказать, что все это писалось в 1934 г., и объяснить странные выводы Тойнби отсутствием в его распоряжении достаточной информации? Нет, дело не в этом. И четверть века спустя, в 1960 г., когда он дописывал XII том своего "Исследования истории", он не счел нужным внести какие-либо поправки в свои рассуждения. Надо ли здесь говорить о грандиозных преобразованиях в области экономики, общественных отношений, культуры, науки, домашнего быта бывших кочевников, происшедших в Советском Союзе и в Монгольской Народной Республике? О глубине и размахе этих преобразований свидетельствуют многочисленные документальные публикации, монографические исследования, рассказы очевидцев - советских и зарубежных. Опыт среднеазиатских республик СССР, а также МНР позволяет считать доказанным, что в современном мире есть два варианта решения проблемы номадизма. Одним из них является путь насильственного вытеснения номадов, другим - путь революционной ломки архаических форм хозяйства, социального строя и домашнего быта, совершаемой самими трудящимися кочевниками под руководством марксистско-ленинских партий. Опираясь на бескорыстную помощь стран социализма, на союз и поддержку международного рабочего класса, кочевые народы в более или менее короткие сроки совершают переход к оседлым формам жизни, переход, подсказанный опытом бывших кочевников, убедившихся в его своевременности и целесообразности. Этим путем пошел, в частности, народ Монголии.

³⁰ Ibid., р. 19.

Постоянный адрес данной публикации: