В 1998 году в N 11 нашего журнала была опубликована статья А. Хренкова "Между подвигом и авантюрой", посвященная неизвестным страницам истории Эфиопии. В ней автор рассказал о поручике В.Ф. Машкове, первым из отечественных путешественников, проникшим в глубь в то время неизвестной русским Эфиопии. Впоследствии имя выдающегося путешественника отошло в тень. На политической арене возникли имена более удачливых и обласканных славой его последователей, таких как Д.К. Булатович, Н.С. Леонтьев, Л.К. Артамонов и другие.

В 1894 году Н.С. Леонтьев - гвардейский поручик запаса - вместе с известным исследователем Северной Африки, военным врачом, капитаном А. В. Елисеевым выступил организатором экспедиции Русского географического общества (РГО) в Эфиопию. При этом Леонтьев был не только инициатором, но и, употребляя современное слово, спонсором экспедиции. Правда, военное министерство оказало ей некоторую материальную поддержку, снабдив стрелковым оружием и инструментами для топографической съемки местности. В свою очередь, предполагалось, что экспедиция, в составе которой было три офицера (помимо Елисеева и Леонтьева, еще отставной штабс-капитан К. С. Звягин), доставит военному министерству интересующие его сведения об Эфиопии и Судане, который намечался в качестве конечного пункта ¹ .

В особенности интересовал министерство Судан, так как он представлял собой арену военных сражений между англо- египетской армией и войсками восставших махдистов, выступивших против британского владычества. А. В. Елисеев был не новичком в тех краях. Лишь год назад, в 1893-м он вернулся из охваченного восстанием Судана, где путешествовал под личиной лекаря-араба. План новой экспедиции состоял в том, чтобы достичь столицы махдистов - Омдурмана, проникнув в Судан не из Египта, а с юга, со стороны Эфиопии. Финансируя эту экспедицию, Леонтьев принял в ней участие в качестве соруководителя.

В начале января 1895 года, когда экспедиция находилась в Египте по пути в Обок (в то время административный центр Французского Сомали), откуда ей предстояло с караваном добраться до границ Абиссинии, до ее участников дошли смутные слухи о готовящемся нападении на нее во время перехода через сомалийскую пустыню. Источниками распространения этих слухов были, как полагали, итальянцы или англичане, в равной степени заинтересованные в том, чтобы помешать проникновению русских в Эфиопию и не допустить русско-эфиопского сближения, наметившегося после двух поездок туда в 1890-1892 годах русского поручика В. Ф. Машкова, результатом которых стал обмен письмами между монархами двух стран.

Эти слухи заставили участников экспедиции принять некоторые меры предосторожности, в частности, запросить у военного министерства дополнительное количество боеприпасов. Кроме того, Леонтьев счел полезным нанести личный визит представителю Великобритании в Египте лорду Кромеру, возможно, с намерением выведать, каково отношение англичан к русской экспедиции, а возможно, и с какими-то иными целями. В одном из частных писем А. В. Елисеев писал, что Леонтьев предлагал лорду Кромеру свои услуги "по изучению суданского вопроса". Как и следовало ожидать, Кромер от них отказался.

Нельзя не признать, что если слухи о готовившемся нападении на экспедицию имели под собой почву, то его наиболее вероятными организаторами были именно англичане. И в этом случае упомянутый шаг Леонтьева выглядел достаточно нестандартным. Впрочем, А. В. Елисеев отнесся к нему без одобрения. Чрезмерная суетливость Леонтьева, явно стремившегося превратить экспедицию в некую политическую акцию, не вызывала у руководителя экспедиции большого энтузиазма.

11 января 1895 года экспедиция прибыла в Обок, а уже 15-го благодаря содействию французов, заранее подготовивших достаточное число вьючных верблюдов, караван под охраной отряда французской колониальной полиции и нанятых абиссинских ашкеров выступил на Харэр ² . Через десять дней экспедиция РГО благополучно пересекла Сомалийскую пустыню и вступила в границы Харэрской провинции Абиссинии.

Радушный прием во французском Обоке и особенно по вступлении в пределы Эфиопии укрепил в Леонтьеве намерение придать экспедиции политическое направление. 29 января, на последнем привале перед вступлением в Харэр, Леонтьев писал заведующему Азиатской частью Главного штаба генералу А. П. Проценко: "...Несмотря на наше старание быть везде только ученою экспедициею, мы служим предметом большого внимания со стороны французов и англичан и нескрываемых опасений со стороны итальянцев... император Менелик ожидает

стр. 35

нас с нетерпением и весьма преувеличенного мнения о нашем значении. Он дал распоряжение приготовить для нас конвой в Хараре (в настоящее время принято написание Харэр). Вообще я должен сказать, при более близком знакомстве с положением дел, что теперь самый удачный момент для выполнения наших планов, и мы лишь беспокоимся, что придем к негусу с пустыми руками..." ³ .

Хотя Леонтьев и подчеркивал, что он не давал повода к политизации целей экспедиции, и инициатива воспринимать ее как некую политическую миссию исходила от самих эфиопов, однако весьма заметно, что подобный оборот событий его отнюдь не огорчал, и он не торопился выводить официальные эфиопские власти из заблуждения. А. В. Елисеева линия поведения, избранная Леонтьевым, совершенно не устраивала. Однако, поскольку последний финансировал экспедицию и фактически являлся ее хозяином, запретить ему поступать подобным образом он не мог. Но у Елисеева все настойчивее зрело намерение отделиться от остальных членов экспедиции и предпринять самостоятельное путешествие в Судан, если на то последует разрешение военного министерства и будут выделены некоторые средства ⁴ , о чем он и написал 25 января в личном письме генералу А.П. Проценко.

31 января 1895 года при многократных залпах артиллерийского салюта экспедиция Русского географического общества торжественно вступила в Харэр. Наместник Харэра рас Мэконнын встретил русских с невиданным прежде иностранцами почетом и дал в их честь несколько роскошных пиров. Радушный прием только укрепил намерение Леонтьева политизировать задачи экспедиции.

Надо оговориться, что такому приему в Эфиопии она была в немалой степени обязана предшествующим экспедициям В.Ф. Машкова, который установил доверительные отношения с Мэконныном и с негусом Менеликом. Возвращение Машкова в Эфиопию с ответным письмом от русского императора ждали с нетерпением, поэтому появление новой русской экспедиции, более многочисленной и представительной, чем прежде (в ее составе был даже иеромонах, которого пригласил Леонтьев), в критический для Эфиопии период, когда она фактически уже находилась в состоянии войны с Италией, расценивалось здесь, как свидетельство русской поддержки ⁵ . Не будучи осведомленными о частном характере этой экспедиции, эфиопские власти сами в какой-то степени ввели себя в заблуждение, приняв ее за официальную миссию.

Столь многообещающий прием и побудил склонного к авантюризму Н.С. Леонтьева впоследствии уже намеренно утаить от эфиопских властей частный и исключительно научный характер экспедиции, о чем прямо говорилось в рекомендательных письма РГО и министерства иностранных дел. Эти письма даже не показали Менелику ⁶ . По прибытии в Энтото (Аддис-Абебу) обширная научная программа экспедиции, предусматривающая посещение северных провинций Эфиопии с последующим проникновением в Судан, была свернута, принесена в жертву политическим амбициям Леонтьева и свелась только к посещению столицы Эфиопии по многократно пройденному другими путешественниками маршруту: Обок - Дыре - Дауа - Харэр - Энтото.

Елисеев был категорически не согласен с намерением Леонтьева изменить цели экспедиции и шокирован его авантюристическими замашками. Разлад между ним и Н.С. Леонтьевым сделал невозможным дальнейшее совместное путешествие. Поскольку выделение средств военного министерства на самостоятельное путешествие Елисеева в Судан не было подтверждено, он решил из Харэра вернуться в Россию. Чтобы не афишировать конфликт между двумя руководителями экспедиции, отъезду Елисеева был найден благовидный предлог: в министерство иностранных дел телеграфировали, что доктор Елисеев возвращается, чтобы доставить в Россию молодого льва, подаренного ра-сом Мэконныном Николаю II. Однако в частных письмах Елисеев истинных причин не скрывал: "...добрался я со своими товарищами до Харара, но дальше сил моих не хватает, и я возвращаюсь. Леонтьев старается в своих письмах придать какой-то особенный характер моему возвращению, будто имеющему главною целью... ходатайствовать за дальнейшее попущение его квазинаучных предприятий, но я возвращаюсь по собственной воле... и во всяком случае без намека на открытую ссору с товарищами. Причины вам хорошо известны, а роль, которую занял Леонтьев ... стала невыносимой для меня ... В Египте он ходил к хедиву, к лорду Кромеру, предлагая им свои услуги по изучению Суданского вопроса, а на самом деле, чтобы больше нашуметь. В Джибути он стал уже полковником, таинственно совещался с губернатором, совершенно оттер нас и принял роль политического деятеля, в виду этого за нами следили из Зейлы, Адена, Массовы (Массауы) и, говорят, подстраивалась засада в пустыне. В Хараре нас действительно приняли по- царски, и Леонтьев сейчас же, с первого шага, начал вести политическую роль. Он ходил на тайные совещания с расом Маконеном, много ему обещал, устраивал абиссинское посольство в Россию и т. д., так что рас, пользующийся огромным влиянием на негуса, просто возликовал. Они идут теперь в Антото (Энтото, или Аддис-Абеба) обделывать негуса, на что надеются, и бог знает, к чему приведет этот маскарад в черкесках и папахах [...]. В общем, все это смахивает на Ашиниаду ... Иеромонах давно сделан монсиньором, а я - скромным врачом при блестящей экспедиции. Теперь рас Маконен отправляет со мной молодого льва в Россию в подарок Государю, придется везти, но что я буду с ним делать в дороге, и чего он будет мне стоить..." ⁷

После отъезда А. В. Елисеева уже ничто не могло удержать Леонтьева от взятой им на себя роли "политического деятеля". Открыто, без тени смущения он представлялся полковником и распространял слухи, что он "брат царя". Капитан Звягин, по его желанию, сделался "генералом", а иеромонах Ефрем "епископом". О научной экспедиции уже не упоминалось, как- то само собой подразумевалось, что Леонтьев выступает как глава некой официальной миссии.

Подтверждением тому, что экспедицию Леонтьева принимали именно как миссию, может служить не только торжественный прием, оказываемый ей на всем пути следования от восточных границ Эфиопии до ее столицы, но и последовавшее вскоре решение эфиопского двора отправить в Россию "ответную" официальную миссию.

Молва о прибытии "московов" (русских. - А. X.) намного опережала саму экспедицию, по существу, превратив путешествие от Харэра до Энтото в триумфальное шествие. У Энтото экспедицию встречал громадный эскорт из войск императорской гвардии, на улицы для встречи русских вышли столичное духовенство и толпы населения. Леонтьев также постарался обставить свой въезд в столицу Абиссинии возможно более помпезно. Свидетель этого "въезда" писал: "Недалеко от дворца в виду многочисленного народа было совершено торжественное облачение иеромонаха Ефрема в архиерейские ризы. Всех особенно пора-

стр. 36

зил вид разноцветной архиерейской мантии и митры, сверкающей лучами от солнца. Как только облаченный иеромонах двинулся в путь, благословляя направо и налево, вся толпа, как один, преклонила колена. Это "папас москов", то есть русский архиерей, - думал народ, смотря на о. Ефрема. Рядом с иеромонахом шел Леонтьев в одежде черкеса с множеством орденов и звезд на груди" ⁸ . В сопровождении почетного эскорта "гондари" (гвардия эфиопского императора. - А. X.) экспедиционный караван проследовал в Гыби, дворец негуса Эфиопии.

Однако на аудиенции во дворце едва не произошел конфуз. При первом же свидании Менелик спросил Леонтьева, привез ли тот ответ своего монарха на ранее отправленное с офицером Виктором Машковым письмо. Царского письма при Леонтьеве не было, но признаваться императору в том, что он всего лишь частное лицо, прибывшее в Эфиопию по собственной инициативе, явно уже не представлялось для него возможным. Поэтому, набравшись храбрости (или, скорее, нахальства), самонадеянный поручик решил пойти ва- банк: изобразив на своем лице искреннее недоумение, он заявил джанхою (один из титулов императора Эфиопии): "Письмо - это я. Я приехал спасать Эфиопию, а Вы, Ваше Величество, требуете от меня письмо. Или вы не знаете, что с письмом может приехать всякий обманщик" ⁹ . После некоторого замешательства, вызванного подобным заявлением, долженствующим означать, что стоящий перед троном гость из России настолько близок к русскому императору, что у него есть право говорить от имени царя. Менелик спросил Леонтьева, имеет ли он в таком случае сообщить ему нечто секретное. В ответ на утвердительный кивок поручика Менелик приказал всем приближенным удалиться из адераша (тронного зала), оставив лишь придворного переводчика. О чем между ними шел разговор, достоверно установить невозможно. Даже известному своей ловкостью в альковных делах эфиопского двора итальянцу Луиджи Капуччи, оставленному итальянским посланником графом Антонелли при дворе Менелика в качестве соглядатая, не удавалось первое время получить никакой информации о содержании бесед Леонтьева с эфиопским монархом, так как подкупленные им переводчики и другие осведомители на этих встречах не присутствовали ¹⁰ . Даже сама императрица Таиту не допускалась на эти аудиенции, за что страшно сердилась на своего мужа. "Еще никогда, - признавался Капуччи, - европейская миссия в Абиссинии не была окружена такой тайной" ¹¹ .

В связи с этим, весьма любопытными представляются подробности, сообщенные переводчиком экспедиции Леонтьева лиджем (титул ребенка или молодого человека, принадлежащего к аристократическому роду) Редда Агамье ¹² , пользовавшегося полным доверием Леонтьева. Отметим, что лидж имел некоторые связи при дворе эфиопского монарха. В августе 1895 года, по возвращении в Петербург, он сделал заявление российскому министерству иностранных дел, в котором свидетельствовал, что Леонтьев будто бы сообщил Менелику, что он послан в Эфиопию по личному поручению царя специально для того, чтобы заверить джанхоя в том, что российский император готов помочь ему "как своему единоверному брату в предстоящей войне с итальянцами"

стр. 37

и даже уже заготовил для отправки в Эфиопию сто тысяч ружей, а сверх того, предлагает устроить [в Эфиопии] ... патронную фабрику ¹³ .

Впрочем, полностью доверять этим заявлениям Редды Агамье нельзя, хотя бы уже потому, что сделаны они были спустя полгода, когда между Леонтьевым и его бывшим переводчиком произошел разрыв после какого-то серьезного конфликта ¹⁴ . И, естественно, сделанные разоблачения могли быть и заурядным доносом. Однако обилие подробностей в докладной записке лиджа Редды, которые трудно было бы выдумать, говорит в пользу ее достоверности. К тому же и последующая деятельность Леонтьева в Эфиопии и в Европе изобилует примерами подобной его нечистоплотности и обмана.

В результате конфиденциальных переговоров Леонтьева с Менеликом было принято решение об отправке в Россию в сопровождении членов экспедиции Леонтьева "ответной дипломатической миссии" во главе с племянником императора фитаурари Дамто (или Дамтэу), в которую по примеру "миссии Леонтьева" было включено и влиятельное духовное лицо - харэрский священник абба Гэбрэ Егзиабхер ¹⁵ .

По совету Леонтьева Менелик утвердил составленный поручиком список высокопоставленных русских чиновников и высших офицеров, которых, по мнению Леонтьева, обязательно следовало наградить эфиопскими орденами. Кстати, ряд авторов, да и лидж Редда, утверждали, что сами эти ордена были затеей Леонтьева, поскольку обычая награждать орденами и медалями в Эфиопии прежде не существовало, как не существовало и самих орденов ¹⁶ . Отличившихся жаловали львиными или леопардовыми накидками (лемдами), золотым или серебряным обручем на голову, почетным оружием и т. п., но орденов как знаков отличия и доблести не существовало и, таким образом, обычай этот был заведен там лишь с легкой руки Леонтьева. Им же якобы были придуманы и эскизы двух основных орденов Эфиопии: Эфиопской Звезды (трех степеней) и Печати Соломона (двух степеней). Если это, может быть, и не совсем верно ¹⁷ , то уж, во всяком случае, практика широкой раздачи орденов иностранцам (довольно долгое время орденами в Эфиопии награждали исключительно иностранцев) началась именно по почину Леонтьева.

Верил ли правитель Эфиопии заявлениям Леонтьева о своем высоком статусе при особе русского монарха или догадался, что его хотят ввести в заблуждение? Скорее всего, догадался, но предпочел "не заметить" обмана и воспользоваться приездом "миссии", чтобы сделать первый шаг к сближению с Россией. Справедливо рассудив, что любая внешняя поддержка будет для Эфиопии, стоявшей на пороге широкомасштабной войны с Италией, полезной, Менелик решил направить в Россию официальное посольство. Даже если он и не вполне верил обещаниям Леонтьева, сама цель такого посольства - заручиться поддержкой великой державы - представлялась, безусловно, стоящей.

Во время пребывания экспедиции Леонтьева в Аддис-Абебе, которое продолжалось более месяца, Менелик провел несколько совещаний со своими полководцами, на которых обсуждались вопросы подготовки к предстоящей войне. Некоторые зарубежные историки (Э. Вилсон, К. Прута и др.) полагали, что эти вопросы затрагивались императором и в беседах с Леонтьевым и что советы последнего оказали заметное влияние на последующие решения негуса ¹⁸ . В книге журналиста Ю. Л. Ельца, апологета Леонтьева, написанной еще в 1898 году по материалам путевых дневников Леонтьева, последнему прямо приписывалось авторство стратегического плана "заманивания" противника в глубь эфиопской территории ¹⁹ . Однако, эти утверждения представляются весьма сомнительными, хотя бы уже потому, что тактика эфиопской армии в войне против более современной армии европейской державы в то время и в той ситуации не могла быть иной, поскольку всецело основывалась на ее собственной природе и исторических традициях. Поэтому слухи о якобы неоценимом вкладе Леонтьева в выработку военной стратегии Менелика не выдерживают серьезной критики и, скорее всего, являются отголоском нескромных заявлений самого авантюриста.

В апреле 1895 года эфиопское посольство в сопровождении участников леонтьевской экспедиции выехало в Россию. Известие о намерении посольства негуса Менелика прибыть с визитом в Россию явилось для российского министерства иностранных дел совершенной неожиданностью ²⁰ . Ведь по дипломатическому этикету требовалось уведомить об этом принимающую сторону за несколько месяцев. Леонтьев же поставил российский МИД перед фактом. О скором прибытии в Россию эфиопского посольства в Петербурге узнали от генерального консула в Египте А.И. Кояндера, причем, когда само посольство находилось уже в Александрии. Н.П. Шишкин (временно управлявший министерством иностранных дел после смерти Н.К. Гирса в январе 1895 года) оказался в некоторой растерянности: остановить миссию на пути в Россию значило бы вызвать большие осложнения, однако и принять ее, не имея представления о целях визита, также казалось довольно затруднительным. В конце концов, выяснив через Кояндера, что посольство не преследует политических целей и прибудет лишь для того, чтобы возложить золотой венец на могилу скончавшегося Александра III и поздравить нового русского императора с восшествием на престол, и что письмо Менелика, которое везет при себе глава посольства фитаурари Дамто, не содержит каких-либо конкретных просьб к русскому правительству ²¹ , Н.П. Шишкин решился испросить разрешения императора на приезд посольства в Россию. Опасения Шишкина оказались напрасными. Молодой самодержец с готовностью дал свое согласие.

Членов эфиопского посольства разместили в петербургском "Гранд-отеле" и взяли на содержание российской казны. Среди тех, кто пожелал принять у себя членов эфиопской миссии, были: обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев, некоторые из великих князей и княжон, а также митрополит С. Петербургский и Новгородский Палладий. Леонтьев, во время визита состоявший при посольстве, представлял его членов со свойственной ему ловкостью. Он и тут не удержался от преувеличений и без тени смущения "произвел" фитаурари Дамто в "принца" Дамто, кеньязмача Генемье (эфиопский военно-феодальный титул; в соотношении с европейскими табелями о рангах титул кеньязмача считался равным примерно чину полковника) в "генералы", а харэрского священника Гэбрэ Егзиабхера в "епископа Харарского" ²² .

13 июля 1895 года в Петергофском императорском дворце состоялась высочайшая аудиенция, на которой члены эфиопского посольства были приняты императорской семьей. Вместе с поздравлениями фитаурари Дамто преподнес Николаю II массивный эфиопский золотой крест - символ братского единения двух христианских народов, а также орден "Печать Соломона" и различные подарки, в числе которых преобладали образцы эфиопского парадного оружия, старинные манускрипты на пергаменте, украшенные

стр. 38

миниатюрами, и приличествующие случаю дары. На аудиенции присутствовал и Леонтьев, который лично наполнил поднесенный Александре Федоровне от императрицы Таиту мессоб (плетеная корзина, украшенная орнаментом, в исключительных случаях отделывалась драгоценными камнями) громадным букетом цветов. За сим последовали ответные дары царской четы. Дождь наград и дорогих подарков пролился и на всех без исключения членов эфиопского посольства, включая слуг. Не оставлены были без внимания и участники русской экспедиции. Леонтьев, "доставивший" в Россию эфиопское посольство, вместо взбучки за самовольство удостоился одной из высших наград империи - ордена Св. Владимира IV степени, а штабс-капитан К. С. Звягин был награжден Станиславом III степени.

Месячное пребывание эфиопской дипломатической миссии в России получило "хорошую прессу". Интерес русских газет к гостям из далекой Эфиопии объяснялся, по-видимому, экзотичностью и уникальностью самой миссии: первый официальный визит в Россию посольства из Черной Африки; большая открытость членов посольства, сумевших произвести на российское общество весьма благоприятное впечатление, и, не в последнюю очередь, бурная активность их "опекуна" Н. С. Леонтьева, раздававшего многим газетам интервью и сделавшего неплохую рекламу и посольству, и Эфиопии, и самому себе.

Однако страсть Леонтьева везде и при всех обстоятельствах пускать пыль в глаза сослужила посольству дурную услугу и несколько омрачила последние дни его пребывания в России. Через десять дней после императорской аудиенции в газете "Гражданин" появилась заметка об эфиопской миссии, автор которой поставил несколько каверзных вопросов: "Кто такой Леонтьев? Что за личность Дамто? Действительно ли он принц? ... В Эфиопии нет епископов, однако, Леонтьев привез нам одного. Этот так называемый "принц" направо и налево раздает ордена с изумрудами, которые, как выяснила газета, на поверку оказываются цветным стеклом, изготовленным в Петербурге" ²³ . В ответ на одно из очередных интервью Леонтьев назвал эти обвинения бредом сумасшедшего, однако же они застали его врасплох, и он не смог дать на них удовлетворительного объяснения, заявив, что детально все разъяснит после отъезда посольства из России. Относительно фальшивых изумрудов он признал, что 8 из 14 орденов, врученных высшим сановникам империи, были искусственными, "но не все же правительства столь богаты, - заметил он, - чтобы дарить подлинно драгоценные камни" ²⁴ .

Впрочем, на этом газета не успокоилась. В следующих выпусках, черпая информацию из неизвестного, но, очевидно, весьма осведомленного источника, она упомянула про другие неблаговидные поступки Леонтьева, в частности, он был обвинен в том, что от имени царя обещал императору Менелику военную помощь ²⁵ .

Эти разоблачения, став достоянием гласности, бросили тень подозрения на Леонтьева. И хотя они еще требовали доказательств, тем не менее, сам факт их появления наложил на заключительную часть визита эфиопской миссии неприятный отпечаток. После их появления министерство иностранных дел почло за благо побыстрее отослать посольство в обратный путь. Леонтьеву, согласно просьбе, высказанной в письме негуса, было позволено проводить миссию до Джибути, но после этого приказано немедленно вернуться в Россию и представить объяснения по фактам предъявляемых ему обвинений.

Хотя из-за нескромности Леонтьева визит эфиопского посольства был несколько скомкан в финале, сам факт его приема в Петербурге стал серьезной моральной поддержкой Эфиопии в уже начавшейся войне с Италией. Несколькими месяцами позже Россия оказала Эфиопии и некоторую военную помощь.

Несмотря на то, что эфиопская миссия была весьма дружески принята в России, вопрос о дальнейших отношениях с Эфиопией оставался открытым. У Петербурга еще не созрело намерения установить с Эфиопией постоянные дипломатические отношения. Больше того, после вторжения итальянской армии генерала Баратьери в северные области Эфиопии в Европе (и в России также) ожидали скорого подчинения Эфиопии Италии, и в этом случае отношения с Эфиопией вообще теряли всякую перспективу. Не случайно в депеше Шишкина, отправленной А. И. Кояндеру в феврале 1896 года, в самый разгар итало-эфиопской войны, сообщалось: "Считаю долгом предупредить Вас, что если бы до Вашего сведения дошло, что на означенное торжество (коронацию Николая II в Москве. - А. X.) предполагало бы выехать какое-либо посольство или посланец от негуса, то надлежит такое предложение отклонить" ²⁶ .

Однако неожиданное поражение итальянской армии от эфиопских войск в генеральном сражении под Адуа в марте 1896 года в корне изменило ситуацию. Эфиопия убедительно доказала свое право на независимое существование. В России не скрывали своего удовлетворения подобным исходом дела. Военная победа Эфиопии вызвала в России настоящий взрыв симпатий к этой стране. Немедленно родилась идея организовать и послать в Эфиопию отряд российского общества Красного Креста на помощь раненым эфиопским воинам.

Учитывая новые обстоятельства и сильные проэфиопские симпатии в российском обществе и в прессе, правящие круги поддержали эту инициативу. На нужды санитарного отряда было выделено свыше 100 тысяч рублей. Отряд русского Красного Креста проработал в Эфиопии около полугода, с мая по октябрь 1896 года, оказав за это время помощь более чем 30 тысячам больных и раненых и покорив эфиопов своим бескорыстием и самоотверженностью. В числе тех, кто отнесся негативно к идее направить в Абиссинию русский санитарный отряд, был, как ни парадоксально, Леонтьев.

Благодаря высокому покровительству при дворе и в военном министерстве он благополучно отвер-

стр. 39

телся от всех обвинений и нападок на него и вновь возвратился в Эфиопию, предложив свои услуги Менелику. В частности, при его активном участии коммерческому агенту Менелика французу А. Шефнэ удалось в декабре 1895 года закупить в России крупную партию стрелкового и холодного оружия для армии. Пользуясь своими связями в военном министерстве, Леонтьев устроил эту продажу по самым минимальным ценам, что было нетрудно, поскольку в России полным ходом шло перевооружение армии на новую трехлинейку и устаревшие берданки, заполнявшие военные склады, надо было куда-то девать. Вернувшись в марте 1896 года в Эфиопию, Леонтьев за оказанные услуги был приближен ко двору Менелика и пользовался определенным влиянием на негуса, одновременно приняв на себя роль полуофициального представителя России, хотя на таковую его никто не уполномочивал. Однако он по собственной инициативе регулярно отправлял свои депеши директору Азиатского департамента МИД, а также в военное министерство, заведующему Азиатской частью генералу Проценко.

Появление в Эфиопии санитарного отряда во главе с генерал- майором Н. К. Шведовым грозило Леонтьеву потерей монополии единственного посредника в русско-эфиопских отношениях и утратой его исключительного положения при эфиопском дворе. Кроме того, Леонтьев считал, что Абиссинии более всего нужны оружие и боеприпасы, а не пилюли и бинты. И только так можно надежно привязать Эфиопию к России и заставить ее следовать в фарватере последней ²⁷ . В замечаниях на вышедшую в 1896 году брошюру своего бывшего спутника К. С. Звягина "Очерк современной Абиссинии..." Леонтьев писал: "Вооружите Абиссинию и толкните ее в какую хотите сторону - она разгромит все, что у нее окажется на дороге, даже Индию и Австралию, если перевести туда ее войска. Будучи ... волею судеб расположенной к России, Эфиопия является для нас драгоценнейшей союзницей, которою грех пренебрегать. Кто вооружит Абиссинию и заручится ее дружбою, может считаться вершителем судеб Африки..." ²⁸ .

Однако и Леонтьев прекрасно понимал, что Россия едва ли сможет утвердиться в Эфиопии, не имея своего порта на Красном море. В данном вопросе Леонтьев выступал продолжателем дела Ашинова. Но то, что не удалось Ашинову путем самовольного захвата, Леонтьев попытался осуществить политическим путем. Учитывая давнее стремление последних императоров дать своей стране выход к морю, некогда утраченный ею, Леонтьев внушил Мене-лику, что помочь ему в этом может только русский царь. Летом 1896 года он убедил эфиопского монарха направить в Петербург специального посланца, чтобы просить русское правительство оказать Эфиопии дипломатическое содействие в приобретении Рахейта на Красном море для обустройства порта. Сопровождая ато Иосифа, Леонтьев выехал в Россию.

Ознакомившись с письмом негуса, Николай II распорядился исследовать данную бухту на предмет возможности устройства в ней морского порта. В конце 1896 года туда была направлена канонерская лодка "Запорожец", экипаж которой провел исследования донного грунта, фарватера бухты и прилегающего побережья. По завершении гидрометрических изысканий бухта Рахейта была признана малопригодной для оборудования в ней надежного морского порта (мелководна и слабо защищена от восточных ветров) ²⁹ . Факт гидрометрических исследований бухты русской канонеркой, хотя и проводимых негласно, стал известен итальянцам и весьма насторожил итальянские власти, претендовавшие на эту территорию. Римский кабинет направил по этому поводу запрос в министерство иностранных дел России, вследствие чего в Петербурге решили воздержаться от дальнейших действий, а эфиопскому монарху была дана рекомендация пользоваться для внешних сношений французским портом Джибути.

Параллельно с этим Леонтьев предпринимает еще одну попытку втянуть Россию в "эфиопские дела". Как и в первом случае, он действует через Менелика. Все в том же 1896 году, через три месяца после разгрома итальянцев под Адуа, когда военные действия уже прекратились, но окончательный мир заключен еще не был и в плену у эфиопов по-прежнему находилось несколько сотен итальянских пленных, Леонтьев внушает Менелику мысль просить русского императора быть посредником в заключении этого мира. Поскольку посредничество русского царя было бы для Эфиопии весьма почетно, негус охотно согласился с предложением Леонтьева. Прежде чем обратиться к царю с этим предложением, Менелик, по совету Леонтьева, решил сделать своеобразный подарок ко дню коронации Николая II (27 июля 1896 года). Он без всяких условий добровольно отпустил на родину 50 итальянских пленных ³⁰ . Такой жест, сопровождаемый реверансом в адрес российского монарха, выглядел особенно демонстративным, поскольку буквально за неделю до этого специальному посланцу папы, коптско-католическому епископу Кириллу-Макарию, прибывшему в Эфиопию просить от имени Святого престола об освобождении итальянских пленных, в просьбе было отказано ³¹

За этим дружественным жестом Менелика последовало его письмо царю с просьбой принять на себя мирное посредничество между Эфиопией и Италией, написанное при участии Леонтьева и переданное Николаю II во время уже упомянутого визита в Петербург ато Иосифа. Российский самодержец изволил изъявить свое согласие, но поскольку римский кабинет к России с аналогичной просьбой не обратился, то со стороны российского правительства никаких дальнейших шагов в этом направлении не предпринималось. Таким образом, на деле российское посредничество оказалось невостребованным и, по сути, свелось к непрошеному посредничеству самого Леонтьева, который в продолжении всей второй половины 1896 года без устали курсировал между Аддис-Абебой, Римом и Петербургом, развивая самую бурную деятельность ³² . Несмотря на это, договор между Эфиопией и Италией, подписанный в октябре того же года в Аддис-Абебе, был заключен в результате прямых переговоров между императором Менеликом и представителем Италии майором Нерацци-ни без участия каких-либо посредников и даже в отсутствие Леонтьева в Эфиопии ³³ .

ЭФИОПСКИЙ ГРАФ

Развивая эти политические инициативы, Леонтьев никогда не забывал о себе. 9 мая 1896 года он сделался графом Эфиопской империи, получив экзотический для Эфиопии титул, который сам для себя придумал, поскольку графов в Эфиопии на протяжении ее трехтысячелетней истории никогда не существовало. Но Менелик охотно исполнил эту безобидную причуду своего тогдашнего русского фаворита, тем более, что она ему ничего не стоила. Выполняя разнообразные, порой весьма конфиденциальные, поручения эфиопского императора в России, Турции или в Европе, выступая в качестве неофициального посланника "негуса негести" ("царь царей" - титул императора Эфиопии), Леонтьев одно время пользовался большим

стр. 40

доверием Менелика. Ему доводилось оказывать императору и весьма значительные услуги, связанные, в частности, с доставкой крупных партий оружия, что, впрочем, обеспечивало немалые барыши и самому Леонтьеву. Когда Менелик пожелал вознаградить Леонтьева за эти услуги, тот упросил эфиопского императора взять его к себе на постоянную службу и дать в управление какую-нибудь провинцию Эфиопии, которую Леонтьев обязался весьма скоро развить, введя всевозможные улучшения на европейский манер. Поколебавшись некоторое время, Менелик поддался на уговоры и отдал ему в управление недавно присоединенные и еще не освоенные территории в южной провинции Борана (округа Убо и Бако) ³⁴ .

В Эфиопии, в конце XIX века еще сохранявшей в неприкосновенности средневековый феодальный строй, получение подобных жалованных владений (гультов) сопровождалось присвоением соответствующего военно- феодального титула. Леонтьеву также был присвоен один из высших феодальных титулов в Эфиопии - дэджазмача.

Получив в управление значительные неосвоенные территории, Леонтьев, будучи по натуре азартным игроком и авантюристом, не мог удержаться от того, чтобы не использовать свое положение в целях личного обогащения и немедленно пустился в разного рода финансовые аферы. Первым шагом в этом направлении была фальсификация письма-патента Менелика II, выданного Леонтьеву на управление вышеназванными областями. Французский перевод письма, сделанный подкупленным Леонтьевым придворным переводчиком Менелика Габриэлем Гобэна, содержал существенные отступления от оригинала в сторону значительного расширения владельческих прав Леонтьева на этих территориях ³⁵ . Этот "документ" использовался Леонтьевым в Лондоне, Брюсселе и Париже для привлечения европейских капиталов в свое предприятие ³⁶ .

Финансовые махинации Леонтьева в Европе довольно скоро стали известны Менелику. Однако он смотрел на эти аферы сквозь пальцы, не предпринимая никаких серьезных санкций. Такая позиция объяснялась, во-первых, желанием Менелика не спешить с выводами и более основательно убедиться в достоверности слухов о злоупотреблениях Леонтьева. Во- вторых, в его снисходительности к махинациям Леонтьева усматривался и несомненный политический расчет, направленный на то, чтобы через Леонтьева привлечь официальную Россию к более активному участию в делах Эфиопии ³⁷ , поскольку долгое время Менелик считал, что за спиной Леонтьева действительно стоят влиятельные силы в России. Эфиопский император полагал, что появление у России торговых и промышленных интересов в Эфиопии обеспечит ему поддержку царя на случай войны с Англией, которая после поражения Италии представляла главную угрозу эфиопскому суверенитету. Не случайно Менелик выделил Леонтьеву территории, расположенные вдоль границ с английским протекторатом Уганда.

Намерение подтолкнуть Россию к более активной политике в Эфиопии отвечало интересам обоих - и Менелика, и Леонтьева. Последний в октябре 1897 года, едва получив патент на управление "экваториальными провинциями", немедленно окрестил свои владения и обратился с докладной запиской к министру финансов С. Ю. Витте, в которой, описывая богатства края, данного ему в управление, призывал к созданию русской акционерной компании для его эксплуатации ³⁸ . Записка называлась "Экваториальные провинции Абиссинии, как возможная опора нашего влияния в этой стране и на востоке Африки" ³⁹ . Однако министерство финансов уклонилось от сотрудничества с Леонтьевым. Нельзя не признать, что чутье опытного финансиста не подвело С. Ю. Витте. Богатства края оказались в значительной степени преувеличенными, европейские компании, которые все же соблазнились на предложение Леонтьева, понесли впоследствии значительные убытки ⁴⁰ . Единственное содействие, которое тогда министерство финансов оказало Леонтьеву, состояло в предоставлении ему краткосрочного денежного кредита на закупку пробной партии русских товаров для последующей продажи их в Эфиопии ⁴¹ . Однако и эта коммерческая операция оказалась для Леонтьева неудачной ⁴² .

В своих мемуарах С. Ю. Витте так отозвался о Леонтьеве: "Леонтьев был по натуре большой авантюрист. Сначала он был офицером, потом начал пускаться в разные аферы ... попал в Абиссинию и уверил некоторые русские высшие сферы, что он чуть ли не ближайший советник и руководитель короля Абиссинии Менелика ... Леонтьев объявил себя там графом ... причем он все время делал какие-то аферы, основывал какие-то концессии, брал промессы и всегда путался..." ⁴³

ДЕДЖАЗМАЧ ЛЕОНТЬЕВ И ЕГО ПОКРОВИТЕЛИ

После завершения в конце 1896 года в Эфиопии деятельности санитарного отряда на повестку дня был поставлен вопрос об установлении дипломатических отношений с этой страной. Летом 1897 года соответствующее решение было принято Государственным Советом и одобрено императором. Посланником в Эфиопию назначили бывшего российского генерального консула в Мешхеде П. М. Власова. В феврале 1898 года он прибыл в Аддис-Абебу, к новому месту службы.

Появление в Эфиопии официального русского посланника неминуемо должно было заслонить собой фигуру Леонтьева, на протяжении ряда лет пытавшегося выступать здесь в качестве неофициального представителя России. С приездом Власова эта монополия была Леонтьевым утрачена. Однако он не слишком был этим огорчен, поскольку в то время претендовал уже на большее - на роль первого политического советника Менелика, этакого серого кардинала при эфиопском императоре, надеясь занять место швейцарца Альфреда Ильга, долгие годы состоявшего при Мене-лике почти официальным советником по европейским делам. Одновременно Леонтьев продолжал и свои финансовые аферы. Потерпев, как уже было сказано, неудачу с российским министерством финансов, Леонтьев той же осенью 1897 года вошел в Брюсселе и Лондоне в соглашение с бельгийскими, французскими и английскими финансовыми кругами и организовал международное акционерное "Общество по эксплуатации Экваториальных провинций Эфиопии" ⁴⁴ . К этому предприятию он привлек еще одного международного авантюриста - принца Анри Орлеанского, авантюрам которого в Африке негласно покровительствовало французское правительство. Леонтьев предложил Орлеанскому стать его заместителем и вице- губернатором управляемых им провинций ⁴⁵ .

В марте 1898 года Леонтьев и Орлеанский появились в Джибути в сопровождении роты сенегальских стрелков, нескольких русских и французских офицеров и унтер- офицеров запаса и десятка казаков ⁴⁶ . Из Джибути этот военный контингент направился в Экваториальные провинции.

Все это насторожило Менелика, который не скрывал своей озабоченности. По словам Власова, специально вызванного императором во дво-

стр. 41

рец, Менелик сказал ему: "По настоятельным просьбам Леонтьева я согласился дать ему звание "Дадьязмача" и управление обширной местностью ... лежащей к Юго-Востоку от Кафы ... с обязательным условием дать предварительную подписку ... на правах прочих правителей ... признавать над собой только мою власть и только передо мною одним нести ответственность ... но при чем здесь принц Генрих Орлеанский со своими сенегальцами" ⁴⁷ . На это Власов заметил, что российское правительство к предприятиям Леонтьева никакого отношения не имеет, и отставной офицер Леонтьев действует на свой собственный страх и риск. Однако в то время Менелик, кажется, не поверил Власову и продолжал думать, что за Леонтьевым стоят в России влиятельные силы, поддерживаемые правительством.

Между тем, обстановка на западных границах Эфиопии становилась все более взрывоопасной. После подавления в 1898 году англичанами махдистского восстания в Судане борьба за раздел Африки вступила в свою последнюю стадию. Предметом соперничества держав стали не занятые еще области вдоль берегов Белого Нила между южными границами англо-египетского Судана и озером Рудольф. Области эти вплотную примыкали к западным и юго-западным границам Эфиопии. На них претендовала Великобритания, чьи войска под командованием генерала Китченера после взятия Хартума двинулись на юг, и Франция, отряд которой под командованием капитана Маршана выступил к Нилу из Западной Африки. Однако Менелик не желал оставаться сторонним наблюдателем дележа колониальными державами территорий, которые он считал исторически принадлежащими Эфиопии. В 1897 году в письме правительствам европейских государств он вновь подтвердил свои претензии на эти территории и уже в 1898 году направил туда свои военные экспедиции, чтобы фактически закрепить за собой территории, прилегающие с востока к Белому Нилу и с севера к озеру Рудольф. Деджазмач Леонтьев, чьи владения примыкали с востока к недавно завоеванной Менеликом Каффе, а с юга - к еще не занятым областям между Эфиопией и Угандой, также решил предпринять самостоятельную военную экспедицию, навербовав в свой отряд, костяком которого был батальон сенегальцев, значительное число абиссинских ашкеров. Менелик не стал препятствовать Леонтьеву, рассчитывая на территориальные приращения владений империи.

Однако вскоре выяснилось, что цели, которые преследовали Менелик и Леонтьев заметно отличались друг от друга. Если Менелик организовывал свои экспедиции в государственных интересах, стараясь не допустить захвата европейскими колонизаторами территорий, некогда принадлежавших или исторически связанных с Эфиопией, то Леонтьев действовал в целях личной наживы. Одному из соотечественников, находившихся в составе его отряда, он откровенно говорил: "...выберу все слоновые клыки, выморю все силы моих будущих рабов, а потом подумаю и об истории Абиссинии" ⁴⁸ .

Методы, применяемые им в управляемых провинциях, вполне соответствовали этим целям: самый беззастенчивый грабеж подвластного ему населения, хищническая эксплуатация, драконовские меры сбора дани и выколачивания налогов, жестокое подавление всякого сопротивления и недовольства, даже среди собственных солдат. Сообщая в МИД о деятельности Леонтьева в Эфиопии, П. М. Власов писал: "...касательно поддержания порядка среди своих солдат Леонтьев выражался открыто так: "Если восстанут против меня мои сенегальцы, я буду расстреливать их из митральез (первые модели станкового автоматического оружия, прототип пулемета) абиссинцами и наоборот, если последние выйдут из повиновения" ⁴⁹ . "При такой системе, - резюмировал Власов, - сам он и сопровождающие его европейцы могут первыми попасть под выстрелы митральезы..." ⁵⁰ . Слова Власова оказались пророческими: во время испытания в Харэре нового пулемета системы "Максим" эфиопский ашкер вроде бы "случайно" прострелил Леонтьеву обе ноги навылет, в результате чего Леонтьев был вынужден на полгода покинуть Эфиопию для лечения в Европе ⁵¹ .

Заранее разрекламированный Леонтьевым поход на юг, который состоялся после его возвращения в Эфиопию, превратился, по словам его же подчиненных, в настоящую бойню. Очевидцы говорили, что отряд Леонтьева "грабил и избивал немилосердно все попавшееся в его руки население; ...с женщин и детей срывались браслеты, серьги, кольца, амулеты, причем, чтобы не терять времени, разрывались уши, ломались пальцы; мужчины подвергались жестоким наказаниям с целью принудить их указать места, где зарыты слоновьи клыки..." ⁵² Леонтьев оправдывался тем, как писал русский посланник, что "все жестокости над населением чинились, будто бы без его ведома и согласия" ⁵³ .

Обещания улучшить управление, поднять агротехнику, внедрить европейские новшества, данные Леонтьевым Менелику, были забыты. Эксплуатация провинций, проводившаяся с бессмысленной жестокостью средневекового феодала и близорукостью жадного временщика, привела к разорению населения. Регулярное избиение подвластных и постоянные жалобы на деджазмача Леонтьева других эфиопских владетелей на грабежы и угон его ашкерами скота с их территорий стали все чаще беспокоить Менелика. После очередной совершенной Леонтьевым экзекуции император сделал ему суровый выговор и послал в управляемые им провинции вооруженный отряд во главе с губернатором Анкобера азаджем Уольде Тсадыком, чтобы "помочь" Леонтьеву "организовать управление" ⁵⁴ , тем самым заметно урезав его самостоятельность как правителя.

С эксплуатацией минеральных богатств своих провинций у Леонтьева также ничего не вышло. Дела основанной им компании с самого начала шли неважно, в особенности же они ухудшились после того, как Менелику стало известно о совершенном Леонтьевым подлоге его письма-патента. Узнав об этом, император запретил агентам компании появляться в экваториальных провинциях. К тому времени он уже убедился, что за всеми предприятиями Леонтьева стоит только он сам, а отнюдь не правительство России, и решил избавиться от бывшего фаворита. Запутавшись в собственных финансовых аферах и в бесконечном вранье всем: Менелику, акционерам, кредиторам и даже компаньонам, Леонтьев в 1902 году был вынужден объявить себя банкротом и покинуть Эфиопию, на некоторое время, как думал он, но впоследствии оказалось, что навсегда.

ГРОССМЕЙСТЕР МИСТИФИКАЦИИ

В июне 1902 года, когда банкротство Леонтьева стало очевидным, он в личном письме-прошении на имя Николая II предложил передать русскому правительству безвозмездно все свои права и привилегии в Эфиопии, лишь бы ему помогли уладить дело с кредиторами ⁵⁵ . Царь заинтересовался предложением и поручил разобраться в этом деле министрам иностранных дел и финансов. Однако когда в Петербурге через российскую миссию в Аддис-Абебе выяснили, что

стр. 42

принадлежащие Леонтьеву права являются временными, а его привилегии - это привилегии всякого эфиопского феодала- ленника (гультення), передать которые кому бы то ни было он не имеет права ⁵⁶ , то благоразумно отказались от подобного "данайского дара".

Следует отметить, что русская дипломатическая миссия в Аддис-Абебе никогда не солидаризировалась с действиями Леонтьева в Эфиопии и не оказывала ему никакого содействия. Напротив, П. М. Власов постарался раскрыть глаза как Менелику, так и российскому правительству на истинную подоплеку действий авантюриста. Он отлично сознавал тот вред, который наносили престижу России, авторитету русского имени в Эфиопии нечистоплотные махинации и скандальные аферы Леонтьева, и, как официальный представитель России, призванный защищать престиж направившей его страны, старательно дистанцировался от авантюриста, не поддерживая с ним никаких отношений.

Для Власова, как официального посланника России, деятельность Леонтьева в Эфиопии была опасна тем, что она, как уже говорилось, достаточно продолжительное время отождествлялась Менеликом, а также и европейскими дипломатами, аккредитованными в Эфиопии, с закулисной неофициальной политикой российских верхов ⁵⁷ . Некая доля истины в этом была. Леонтьев, действительно, несмотря на свой невысокий чин, имел довольно влиятельные связи в военном министерстве, а также в окружении некоторых великих князей, наиболее амбициозные из которых не отказывали себе в удовольствии делать свою "маленькую внешнюю политику". В военном министерстве к "эфиопским похождениям" Леонтьева вообще относились весьма снисходительно. Вновь назначенный военный министр, генерал А. Н. Куропаткин в переписке с министром иностранных дел графом М. Н. Муравьевым однажды даже высказал сожаление по поводу того, что правительство не сумело должным образом использовать влияние Леонтьева в Эфиопии и направить его деятельность на пользу российским интересам ⁵⁸ . Куропаткин ссылался на многочисленные примеры того, как прекрасно европейские правительства используют разного рода авантюристов в своих интересах. Интересен ответ Муравьева, отражающий официальную точку зрения МИД. "Вам угодно было высказать несколько соображений, - писал М.Н. Муравьев военному министру, - относительно того, как надлежит нам относиться к деятельности и личности поручика запаса Леонтьева, в течение нескольких лет являющегося в качестве русского "авантюриста" в Абиссинии. Вы, Ваше Превосходительство, полагаете, что "вряд ли будет ошибкою, если нами будет поколеблено доверие, которым Леонтьев пользуется у Менелика", и высказываете сожаление, "что нам не удалось взять в руки эту бесспорно энергическую личность", ибо тогда, по заключению Вашему, "дело наших отношений с Абиссинией пошло бы гладко". "Вследствие всего, - продолжает далее министр, - почитаю долгом сообщить следующее: Не входя в обсуждение вопроса о том, какими авантюристами пользуются иностранные правительства для открытия новых земель и новых рынков, и будучи далек от мысли отрицать энергию и настойчивость в характере г. Леонтьева - я, во всяком случае, полагаю, что наличность этих качеств в нем при полном отсутствии правдивости и добросовестности вряд ли может служить основанием, чтобы признать в г. Леонтьеве деятеля, полезного правительству, либо способного усилить значение России в каком бы то ни было углу мира... Ваше Превосходительство, без сомнения согласитесь, что при таких обстоятельствах нашему посланцу предстояло не колебать весьма сомнительное доверие Менелика к г. Леонтьеву, а оградить честь русского имени заявлением, что г. Леонтьев и его сподвижники действуют на свой страх и риск, и убедить негуса в том, что императорская миссия в Абиссинии не имеет ничего общего с самозванным эфиопским генерал- губернатором. Все высказанные по этому поводу г. Власовым соображения удостоились полного Высочайшего одобрения, в силу коего мною и были преподаны нашему посланцу в Абиссинии указания об отрицательном отношении к деятельности и личности Леонтьева" ⁵⁹ .

Несмотря на столь решительную позицию министерства иностранных дел, у Леонтьева были в России и сторонники. Использовать его влияние на негуса, впрочем, значительно им преувеличенное, для проникновения на внутренний рынок Эфиопии рассчитывали, в частности, отдельные представители торгово-промышленных кругов России, в особенности, текстильные промышленники Москвы и Лодзи, оказавшие ему на первых порах некоторую финансовую помощь ⁶⁰ . Другие же искренне считали, что управляемые Леонтьевым экваториальные провинции действительно могут стать опорой русского влияния в Эфиопии. Об этом, например, свидетельствует проект, поданный в 1899 году в военное министерство и в министерство иностранных дел поручиком К.Н. Арнольди. В нем на многих страницах подробно обосновывается возможность для России утвердиться в Эфиопии, так сказать, на "законных основаниях", выкупив у Леонтьева контрольный пакет акций основанного им франко-бельгийского акционерного общества" ⁶¹ . Следующим шагом на пути закрепления этих территорий за Россией должно было бы стать сооружение железной дороги, соединяющей экваториальные провинции с портом на Красном море. Для этого Арнольди предлагал выкупить у Италии бухту Рахейта.

План Арнольди, направленный на создание в экваториальных областях Эфиопии экономического анклава России, мотивировался при этом заботой об Эфиопии и приобщении ее к европейской цивилизации. Однако колонизаторские ослиные уши явственно проглядывали сквозь возвышенные слова о благе Эфиопии. Весьма характерен следующий пассаж автора: "Если мы кинем взгляд несколько дальше и предположим, что ... в будущем столкновении с Англией отпор Абиссинии окажется недостаточно сильным и первая начнет брать верх, то ... мы ничего не потеряем ... Не ввязываясь в борьбу по поводу посягательств на самостоятельность Эфиопии, нам следует протестовать со всей энергией немедленно после попытки британских войск захватить Экваториальные провинции или одну из стран, лежащих по пути железнодорожной линии Рахэйта - р. Омо. Таким образом (предположив крайний случай), после гибели Абиссинии у нас образуется прекрасная колония..." ⁶²

Проект Арнольди был лишь утопией в колониальном духе. Предполагая многомиллионные затраты на его реализацию, он совершенно не учитывал ограниченные возможности российской государственной казны. К тому же, в основу проекта было положено иллюзорное предположение: Великобритания, Франция и Италия станут спокойно наблюдать, как Россия превращает часть эфиопской территории в собственный анклав, а император Менелик спокойно отнесется к тому, что целый кусок территории его страны станет фактически собственностью другой державы.

стр. 43

Проект Арнольди не имел серьезных предпосылок для осуществления, но он интересен как пример того, насколько далеко простирались амбиции сторонников Леонтьева, которые рухнули вслед за финансовым и политическим крахом самого Н. С. Леонтьева.

ДРАМАТИЧЕСКИЙ ФИНАЛ

Хотя близкий финансовый крах Леонтьева для всех более или менее посвященных был очевиден, тем не менее, он все-таки оказался неожиданным.

Каплей, по-видимому, переполнившей чашу императорского терпения, стало появление в Эфиопии представителей франко-бельгийской акционерной компании, прибывших сюда с финансовой инспекцией. Они на месте тут же установили, что все предприятие - дутое и кредитов, выданных Леонтьеву под обещание будущих доходов, никогда не вернуть. И поспешили сделать то немногое, что еще было в их силах, а именно, - попросили Менелика наложить арест на принадлежащее лично Леонтьеву в Эфиопии имущество, что император и распорядился сделать с видимым удовлетворением. Одновременно он объявил, что не желает более видеть деджазмача Леонтьева в Эфиопии и запретил ему въезд в свою страну.

Несмотря на полный финансовый крах, Леонтьев, похоже, еще надеялся использовать преимущества своего положения губернатора и при случае оправдаться перед негусом. Но именно этого-то шанса - предстать перед очами монарха и вновь, уже в который раз, оправдаться - как раз и не выпадало. Менелик не желал больше видеть своего бывшего фаворита и не отвечал на его письма.

Наивно было бы полагать, что Леонтьев сразу с этим смирился. Это было совсем не в его характере. Кое-как урегулировав свои отношения с акционерной компанией (возможно они просто махнули на него рукой), он принялся бомбить письмами российский МИД, русскую миссию в Аддис- Абебе и самого Менелика, прося разрешить ему приехать и представить объяснения. Но всякий раз получал категорический отказ: Менелик не желал его видеть. Не помогла даже поддержка российского внешнеполитического ведомства, которое Леонтьев фактически вынудил вступиться за него перед негусом своими еженедельными на протяжении целого ряда лет ходатайствами. Это было похоже на паранойю. Возможно, это и была паранойя. Опальный фаворит добивался приезда в Абиссинию с маниакальной настойчивостью целых семь лет. Но все его усилия разбивались, как о каменную стену. Не выдержав более, он на свой страх и риск без разрешения попытался проникнуть в 1909 году в Эфиопию, чтобы добиться встречи с императором, но был задержан эфиопами в Дире-Дауа и выдворен из страны. Он и тогда не смирился, и с упорством бульдога начал вынашивать новый проект нелегального проникновения в Эфиопию. Похоже, от стремления попасть туда его могла удержать только смерть.

Смерть настигла его годом позже. Летом 1910 года Леонтьев в возрасте 42 лет скончался в Париже от раны, полученной за несколько дней до этого на дуэли. Разбитый параличом Менелик пережил его на три года.

¹ РГВИА, ф. ВУА, коллек. N 452, д. 29, лл. 9-9 с об.

² РГВИА, ф. ВУА, коллек. N 452, д. 30, л. 12 с об.

³ РГВИА, ф. ВУА, коллек. N 452, д. 29, лл. 11-11 с об.

⁴ РГВИА, ф. ВУА, коллек. N 452, д. 30, лл. 22 об. - 23.

⁵ Ch. Jesman. Russians in Abyssinia. L. 1956, p. 85.

⁶ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], oп. 482, д. 2012,л. 71 об.

⁷ РГВИА, ф. ВУА, коллек. N 452, д. 30, лл. 18 об. -19 об.

⁸ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 2013, л. 69 с об.

⁹ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 2013, л. 70.

¹⁰ Chris Prouty. Empress Taytu and Menilek II. Ethiopia 1883-1910. Trenton: The Red Sea Press. 1986, p.122.

¹¹ Chris Prouty. Empress Taytu and Menilek II. Ethiopia 1883-1910. Trenton: The Red Sea Press. 1986, p. 122.

¹² Н. С. Леонтьев нашел Редду в Петербурге, куда знающий французский язык эфиоп прибыл из Европы для получения в России военного образования, и нанял его переводчиком в свою экспедицию.

¹³ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 2013, л. 70.

¹⁴ Там же, л. 81 с об.

¹⁵ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 2013, л. 70 об.

¹⁶ Там же.

¹⁷ Полковник Козлов в докладной записке от 6 октября 1895 года начальнику Азиатской части Главного Штаба генералу А.П. Проценко сообщил, ссылаясь на свидетельства итальянского путешественника А. Чекки, о существовании ордена "Печати Соломона" еще якобы при шоанском дворе негуса Менелика, в 70-80-х годах XIX в., до его коронации императором. Однако хотелось бы отметить в этой связи, что как полковник Козлов, так и генерал Проценко были заинтересованы в том, чтобы найти опровержение доносу лиджа Редды против Леонтьева, особенно в том, что касалось наград, поскольку к тому времени и тот и другой (не говоря уже о военном министре и начальнике Главного штаба) являлись кавалерами упомянутого ордена. Генштабистам не хотелось выглядеть одураченными и думать, что они носят награды, лишь за полгода до этого придуманные отставным поручиком-аванюристом. Хотя, в общем, если их утвердил сам император, то казалось бы, какая разница, кто их придумал и когда.

¹⁸ Chris Prouty. Empress Taytu and Menilek II. Ethiopia 1883-1910. Trenton: The Red Sea Press. 1986, p. 124.

¹⁹ Елец Ю. Л. Император Менелик и его война с Италией (по документам и походным дневникам Леонтьева). СПб., 1898.

²⁰ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 833, л. 56.

²¹ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 833, л. 57. / Кояндер - Шишкину от 8/20.06.1895.

²² Chris Prouty. Empress Taytu and Meniiek II... p. 125.

²³ Chris Prouty. Empress Taytu and Meniiek II... p. 127.

²⁴ Chris Prouty. Empress Taytu and Meniiek II... ,p. 128.

²⁵ Ibid.

²⁶ АВПРИ, ф. Генеральное консульство в Египте, оп. 820, д. 121, л. 152 об.

²⁷ Записка Леонтьева министру иностранных дел князу А. Б. Лобанову-Ростовскому - АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 138, л. 75 с об.

²⁸ РГВИА, ф. ВУА, коллек. N 452, д. 30, л.102.

²⁹ РГА ВМФ, ф.417, оп. 1, д. 1566, 42.

³⁰ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 2022, л. 59.

³¹ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 2022, л. 98.

³² АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 138, лл. 59, 76.

³³ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 138, л. 115 с об.

³⁴ РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, л. 140.

³⁵ Тексты обоих писем, подлинного и фальшивого, см.: АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 142, л. 248-249 с об.

³⁶ РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, л. 132.

³⁷ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 147, лл. 71-72.

³⁸ РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, л. 13.

³⁹ Там же.

⁴⁰ РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, л. 141 об.

⁴¹ РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, л. 30.

⁴² РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, л. 105.

⁴³ Витте С. Ю. Воспоминания. М., 1960, т. II, с. 128- 129.

⁴⁴ РГИА, ф. 560, on. 28, д. 22, л. 100-101.

⁴⁵ Архив Института Востоковедения РАН (С.- Петербург), разряд III, опись I, д.34, лл. 2-7.

⁴⁶ РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, л. 67.

⁴⁷ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 142, лл. 52-56. - Донесение Власова от 20.02.1898.

⁴⁸ РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, л. 99.

⁴⁹ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 147, л.73 с об.

⁵⁰ Там же.

⁵¹ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 142, л. 264.

⁵² АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 147, л. 377 об. - 378.

⁵³ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 147, л. 379.

⁵⁴ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 147, л. 380 об.-381.

⁵⁵ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 58. л. 158- 160 с об.

⁵⁶ РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, лл. 140-142.

⁵⁷ РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, л. 73.

⁵⁸ РГИА, ф. 560, оп. 28, д. 22, л. 90.

⁵⁹ Там же.

⁶⁰ РГВИА, ф. ВУА, коллек. N 452, д. 30, л. 45 об.

⁶¹ АВПРИ, ф. 151 [Политархив], оп. 482, д. 2022, л.23 об.

⁶² Там же, л. 25.

Постоянный адрес данной публикации: