Преобразовательная деятельность Петра I в той или иной мере затронула все сферы российской жизни. Коснулась она и области образования, подготовки специалистов. Наряду с открывавшимися учебными заведениями, готовившими специалистов, существовала практика обучения молодых людей нужным России профессиям за границей. С этой целью в первые десятилетия XVIII в. за рубежом побывало не менее тысячи наших соотечественников. Большая часть волонтеров постигала секреты морского дела и множества ремесел, касавшихся кораблестроения. Десятки студентов, позднее названных пенсионерами Петра Великого¹, изучали в Голландии и Италии свободные науки и художества. В их числе был и П. М. Еропкин - будущий архитектор, один из строителей Петербурга.

Петр Еропкин родился в 1689 г. в семье вотчинника средней руки Михаила Федоровича Еропкина. Он вел свою родословную от внука Владимира Мономаха - великого князя Смоленского Ростислава. Со временем многие потомки Рюриковичей утратили княжеское достоинство, то же произошло и с предками архитектора.

Мы не знаем, где обучался и где служил Петр Михайлович до 1715 года. Очевидно, однако, что какое-то образование к этому времени он получил и, обнаружив склонность к наукам и рисованию, был принят в только что открывшуюся Морскую академию. Но морская карьера Еропкина не состоялась. Петр I уготовил ему иную судьбу - стать архитектором, одним из строителей Петербурга. Учиться архитектурному искусству, как повелел царь, ему надлежало в Италии, в Риме. Как сообщала о своем родственнике В. В. Еропкина², в их семье сохранилась икона Спаса Нерукотворного, которой, по преданию, монарх благословил будущего архитектора.

Летом 1716 г. Еропкин с группой товарищей - Тимофеем Усовым, Федором Исаковым и Петром Колычевым - прибыл в итальянский порт Ливорно. Сопровождать молодых людей и устроить их на месте царь приказал Ю. И. Кологривову. Для этой цели он, казалось бы, подходил как нельзя лучше. Незадолго перед этим Кологривов около года обучался в Риме архитектуре, выполнял различные поручения царя по закупке произведений ис-

Карпов Герман Михайлович - историк. Москва.

кусства (благодаря его стараниям была приобретена, в частности, знаменитая скульптура Венеры Таврической) и приглашению в Россию иностранных мастеров. Однако это как раз помешало ему надлежащим образом выполнить свою миссию. Доставив подопечных в Ливорно и обязав их учиться итальянскому языку, Кологривов отбыл для выполнения очередных поручений царя. Еропкину, как старшему по возрасту, видимо, пришлось взять на себя роль устроителя быта и времяпрепровождения компании.

Большую часть времени молодые люди проводили вне дома, осматривая город и окрестности, общаясь с местными жителями. Еще не обладая профессиональными познаниями, они не могли вполне оценить Ливорно как образец возрожденческого идеального города. Но в их сознании должны были запечатлеться крепостные стены звездчатого очертания, регулярная планировка застройки, обширная центральная площадь, распадавшаяся на соподчиненные ячейки. Вскоре молодые люди освоили разговорный язык (могли "нужду говорить") и, не дождавшись Кологривова, покинули Ливорно. По пути в Рим они посетили Венецию, Флоренцию и, видимо, Сиену.

И, наконец, - Рим, куда прибыл и Кологривов. Полуторагодичная одиссея пенсионеров по городам Северной Италии не была потерянным временем. Увиденное отложились в их творческом воображении. Теперь же им предстояло шаг за шагом овладевать будущей профессией. Кологривов определил подопечных к своему бывшему учителю Л. Чиприано. Программа обучения включала наряду с профессиональными курсами архитектурных наук изучение языков (итальянский, французский, латынь), философии, истории, рисунка, математики.

На отпущенные средства были закуплены необходимые инструменты и пособия. Рим являл собой живую предметную энциклопедию мирового искусства. Ученики, последовательно знакомясь с памятниками прошлого и как бы перелистывая страницы этой живой архитектурной энциклопедии, получали профессиональное образование и вместе с тем оттачивали свой вкус и глаз.

Но основное внимание будущих архитекторов сосредоточивалось на современной им архитектуре и сооружениях недалекого прошлого с причудливыми экстравагантными фасадами. Это для начала XVIII в. был новый стиль, позднее получивший наименование барокко. Отдельные сооружения в этом вкусе им довелось наблюдать в Венеции. Наверняка им запомнилась Santa Maria Salute, расположенная на Grand Kanale. Но в Риме барочные здания и целые ансамбли преобладали, заслонив сооружения минувших эпох. Современники воспринимали тогдашний новый стиль позитивно, как антитезу несколько суховатому искусству кватроченто. Не случайно родоначальником барокко считают выдающегося мастера возрождения Микеланджело Буонаротти. Новый стиль привлекал творцов возможностью максимально полно проявить творческую фантазию, а зрителей - богатством и помпезностью форм.

"Итальянская манера", воспринимавшаяся как эталон мастерства и красоты, пришлась по вкусу не только на родине, но и в других странах Европы. Ее "прививали" на национальных почвах итальянские мастера и их местные выученики. В России привлекательность итальянской архитектуры проявилась задолго до начала регулярного пенсионерства. Наиболее обстоятельные сведения об этом мы находим в путевых дневниках П. Н. Толстого³, побывавшего в Италии и некоторых других странах Европы в конце XVII века. Везде, где он видел здания, сооружения, достойные внимания, он идентифицировал их "итальянскою работою". Ему нравились постройки с рельефными фасадами, отделанные мрамором и украшенные лепниной, резьбой, скульптурой. Богатый декор, "преузорность" радовали глаз еще и потому, что напоминали "дивное узорочье" палат и церквей у себя на родине.

Первоначальные наблюдения будущих архитекторов в силу полученной ими профессиональной подготовки должны были быть более предметными, нежели впечатления стольников, к тому же побывавших за границей двумя десятилетиями ранее. Но те и другие сходились в ценностных предпочтениях, почитая эталоном мастерство и красоту ("казистость", по выражению Толстого) современной им итальянской архитектуры или сооружений недалекого прошлого - творений мастеров барокко и позднего Возрождения. Более ранняя архитектура не вызывала интереса. Главным, как заметила И. А. Евсина, было узнать современный мир Западной Европы, а прошлое мировой культуры отходило на второй план⁴. Чувство историзма с присущим ему пониманием непреходящей ценности каждого этапа историко-культурного процесса придет к нашим соотечественникам много позже.

Поэтому в качестве образцов в занятиях по учебному проектированию привлекались наиболее характерные сооружения мастеров "новой манеры" - Лоренцо Бернини и Карло Борромини. На исходе первого года Кологривов отправил в Петербург в качестве отчета чертежи своих подопечных. Для этой цели, видимо, не случайно была выбрана одна из самых характерных построек развитого барокко - церковь Сан Карло (у Четырех фонтанов) Борромини (закончена в 1667 г.). Думается, не будет преувеличением видеть в ней апофеоз нового стиля, барочную симфонию в камне. Волнообразная лепка объемов, устремленных к высокому куполу, вызывала у зрителей сильный эмоциональный отклик, современников приводила в экзальтированное состояние. В чисто архитектурном отношении выразительные средства и использованный Борромини прием нарастания криволинейных форм снизу вверх были восприняты коллегами мастера не только в Италии, но и в других странах Европы⁵.

Еропкин изобразил церковь в разрезе, наиболее выразительно передававшем динамизм композиции и богатое оформление интерьера. Усов представил план, Колычев - фасад.

Средств, отпускаемых пенсионерам казной, едва хватало лишь на полуголодное существование. Установленное ежемесячное жалование в 15 ефимков вскоре было снижено до 10 (5 руб. по тогдашнему курсу), но и оно выплачивалось с задержкой. Кологривов жаловался на это кабинет-секретарю Л. В. Макарову и еще просил посла в Голландии Б. И. Куракина ходатайствовать перед государем о прибавке подопечным денежного содержания. Еропкину и Усову, получавшим помощь из дома, было полегче. Колычеву, не имевшему никаких дополнительных средств, после полуторагодичного голодного существования стало совсем невмоготу. Он самовольно ("бегом") покинул Рим и в конце концов добрался до Петербурга.

Еще раньше завершил учебу Исаков. Он с разрешения Кологривова отправился в Россию вместе с архитектором Н. Микетти в качестве его сопровождающего и переводчика. По возвращении в Петербург Исаков продолжил учебу у Микетти, затем у Земцова и в 1730 г. в звании "гезеля" был назначен помощником Мордвинова.

На попечении Кологривова и сменившего его в 1719 г. С. В. Рагузинского остались двое пенсионеров - Еропкин и Усов. По отзыву нового "попечителя", эти "ребята преизрядные" заметно продвинулись в изучении архитектурного дела.

Еропкин подметил важную с точки зрения архитектора особенность топографии и планировки Рима - сочетание старой хаотичной застройки и прорезавших город прямых магистралей. Они давали возможность обозревать пышные фасады наиболее представительных сооружений и целых ансамблей, сообщая тем самым парадность папской резиденции. Кроме того, прямые улицы, связывавшие главные святыни и общественно значимые ме-

ста города, облегчали к ним доступ горожан и прибывавших в Рим паломников и просто путешественников.

Будущий строитель Петербурга Еропкин, бывая на площади дель Пополло у северных главных ворот города, наблюдал замечательное архитектурное и планировочное решение этой части города. Площадь украшал выполненный Бернини барочный фасад ворот. В центре площади возвышался обелиск (установил в 1589 г. Доменико Фонтана), к которому сходились три магистрали, уводящие взгляд в перспективу, - удачный опыт трехлучия, организующего застройку города⁶. Большая часть площадей Рима сложилась или была реконструирована в эпоху барокко. Каждая из них имеет свое лицо. Но все они по сравнению с более ранними замкнутыми площадями активно взаимодействовали с окружающей застройкой.

Благодаря акцентам в виде обелисков, фонтанов, украшенных рельефами и скульптурой, в сочетании с величественными постройками, римские площади того времени представали впечатляющими ансамблями, определявшими лицо города. Еропкин впитал эти образы Вечного города, через несколько лет они воплотились в камне на берегах Невы.

Летом 1723 г. прибывший из Петербурга Микетти привез приказ императора: ученикам архитектуры завершать учебу и возвращаться на родину. До конца лета они задержались в Неаполе, а осенью прибыли в традиционное место сбора пенсионеров - Амстердам. Получив у российского агента X. Брандта переведенные для них 870 ефимков на уплату долгов и переезд, весной 1724 г. они, наконец, возвратились в Петербург.

За восемь лет их отсутствия город заметно изменился. По берегам Невы как витрина новой столицы выстроился ряд представительных домов и дворцов. На Васильевском острове копали каналы. На стрелке рядом с дворцом А. Д. Меньшикова возводилось длинное здание 12-ти коллегий. На берегах Невы было где приложить свои знания и силы.

Толком не осмотревшись в Петербурге, друзья отбыли в Москву, где в связи с коронацией Екатерины находился царь. Он проэкзаменовал выучеников Чиприано и поручил им реконструировать усадьбу в Преображенском. Через три месяца напряженной работы они направили на имя кабинет-секретаря Макарова проектную документацию обновления усадьбы и макет дворца. Но исполнение проекта на время было отложено.

В декабре 1724 г. Тимофея Усова и Петра Еропкина по указу императора затребовали в Петербург. Они предстали перед комиссией, которая должна была определить уровень их квалификации. Двое членов комиссии - Б. К. Растрелли и Г. Киавери признали экзаменовавшихся достойными звания архитектора. М. Земцов и Д. Трезини высоко оценили теоретические познания соискателей, но из-за отсутствия у них практического опыта предложили им пока побыть в звании "гизелей" (помощников архитектора). Однако уже осенью 1725 г. та же комиссия, созванная по инициативе Земцова, признала, что они и "в практике" архитекторами достойны быть. Необходимое профессиональное "достоинство" Еропкин показал в Петергофе, где он "отправлял смотрение" за строительством дворцово-паркового комплекса (в этой роли до него выступали Микетти и Земцов). Самостоятельных работ до 1727 г. он не вел, но постоянно участвовал в экспертизе проектов и возведенных зданий.

Осенью 1727 г. оба "итальянца", как признанные "ученые архитекторы", отправляются в Москву для устройства архитектурной части торжеств по случаю коронации Петра II, назначенной на 24 февраля 1728 года. Еропкин представил проект трех Триумфальных ворот.

Традиция возведения подобных сооружений зародилась во времена Петра I. Несмотря на временный характер построек, им придавалось большое

значение как весьма существенным компонентам различных "триумфов" и коронационных торжеств в особенности. Сохранившиеся рисунки свидетельствуют о способности автора творчески, с чувством меры и вкуса применять классические формы. Ворота Еропкин украсил различными полагавшимися к подобным случаям аллегориями. Слегка подновленные, арки были использованы и во время торжеств по поводу восшествия на престол Анны Ивановны.

В это время Еропкин уже был в чине полковника архитектуры (незадолго до этого за свой труд в качестве архитектора-строителя Петербурга таким чином был пожалован Доменико Трезини).

Почти четыре года Еропкин, как и большинство тогдашних деятелей, прожил в старой столице. В архитектуре это были годы безвременья, когда ничего значительного не строилось. Видимо, без дела он не сидел, выполняя какие-то частные заказы. А в феврале 1730 г. был вовлечен в события, связанные с воцарением Анны Иоанновны. Он, вероятно, участвовал в составлении дворянских проектов. Достоверно известно, что он в числе 166 дворян подписал прошения о восприятии Анной Ивановной самодержавия, поданные князьями И. Ю. Трубецким и А. М. Черкасским 25 февраля 1730 года⁷.

Активная профессиональная деятельность Еропкина возобновилась после возвращения двора и правительственных учреждений в Петербург. В качестве главного архитектора Полицмейстерской канцелярии он руководил работами по благоустройству города, остававшегося без должного "смотрения" четыре года. Осушались заболоченные участки, мостились дороги, укреплялись речные сходы и оплывшие берега.

Реализовать свой талант, приобретенные знания, накопленные наблюдения Еропкин получил возможность с 1735 года. Указом императрицы ему было поручено руководство возобновленным строительством Александро-Невского монастыря. Не имея семьи и своего благоустроенного дома, архитектор поселился в монастыре и неотлучно находился на этом, одном из главных, строительном объекте. Вместе с тем он выкраивал время и для выполнения частных заказов. По его проектам и под его наблюдением было построено несколько домов сановников.

Почти все эти дома в сильно перестроенном виде сохранились. Их первозданный вид установили Н. В. Калязина и Е. А. Калязин по рисункам, хранящимся в собрании Стокгольмского музея в коллекции Ф. -В. Бергольца (в свое время камергер наследника престола, будущего императора Петра III), который вывез их из России в числе других подобных материалов)⁸.

Судя по рисункам, свидетельствующим об авторстве Еропкина, наиболее представительными постройками являлись дома кабинет-министра князя А. М. Черкасского и фельдмаршала И. Ю. Трубецкого. Наряду с ранее построенными роскошными дворцами они украшали набережную. Трехэтажный на 19 осей (окон) дом (дворец) Черкасского, как полагают авторы публикации, ближе к барочным постройкам, чем к паллацо эпохи раннего Возрождения. На это указывают лестница сложной, полукруглой формы, лучковый фронтон с картушем посередине, балюстрада и вазы по верху здания, нарядные наличники окон шести видов.

Довольно богатое барочное оформление имел и дом Трубецкого. Заметно скромнее выглядели двухэтажный особняк А. И. Остермана и дом А. П. Волынского на Английской набережной (владелец в то время еще не был кабинет-министром). Более нарядным был его загородный дом с балюстрадой и резными наличниками (в этом доме происходили собрания "конфидентов").

Эти проекты дают представление об освоении в России господствовавшего тогда в Европе стиля барокко еще до начала активной деятельности ведущего мастера этого направления Растрелли.

Напряженная творческая деятельность Еропкина еще усилилась в конце 1730-х годов. 10 июля 1737 г. была учреждена Комиссия о Санкт-Петербургском строении. Ее возглавил действительный тайный советник барон Х. -В. Миних (брат фельдмаршала). Еропкин состоял главным специалистом-архитектором комиссии⁹. На нее возлагалась грандиозная задача: разработать генеральный план столицы, согласно которому предстояло упорядочить прежнюю и регулировать новую застройку. Эта давно назревшая задача стала неотложной после пожаров, случившихся в 1736 и 1737 годах. Они почти полностью опустошили Адмиралтейский остров (из 520 домов уцелело 173). В работе Комиссии наибольшая нагрузка и ответственность выпала на долю главного специалиста. Если сановные члены комиссии присутствовали в конторе три дня в неделю, то Еропкин бывал "во все дни неисходно", оставляя для сна из-за навалившейся работы три-четыре часа, "а некоторые ночи были, что и вовсе не спал"¹⁰.

Разработке генерального плана предшествовала топографическая съемка, проведенная инженер-майором И. Ф. фон Зихгеймом. На ее основе был составлен план, фиксировавший реально существовавшую тогда застройку (такая работа была проведена впервые, ранее составленные планы фиксировали как реальную застройку, так и проектные соображения).

"Еропкин составлял проекты перепланировки районов города по мере получения от группы Зихгейма планшетов с топографической съемкой" ". Первой работой архитектора-градостроителя стал проект планировки Адмиралтейского острова. Выгоревшую территорию, примыкавшую к владениям морского ведомства, предполагалось предоставить исключительно состоятельным петербуржцам, располагавшим средствами для постройки каменных домов. При этом новые домовладельцы освобождались от исполнения петровского указа о застройке Васильевского острова. Прежним жителям "погорелых" мест - "морским служителям", морякам и мастеровым морского ведомства - предписывалось осваивать район к западу от Адмиралтейского острова. Эти мероприятия и план перепланировки острова закрепили стихийно обозначившуюся еще при Петре I тенденцию основания центра города на левобережье.

Другая тенденция, также намеченная при жизни основателя Петербурга, - наличие в теле города магистралей-лучей радиального направления - также получила законченное оформление в плане Еропкина: две крайние перспективы - Вознесенская и Невская - были дополнены Средней (позднее получившей название Гороховой улицы). Эти три луча в сочетании с пересекавшими их кольцевыми магистралями создавали планировочный "каркас" для роста города в южном направлении.

Происхождение трехлучия одни авторы объясняют влиянием планировочных композиций Рима и Версаля. Другие, напротив, находят его истоки в радиально-кольцевой системе городов Московской Руси. В качестве возможного источника Петербургского трезубца указывают на эскизный набросок Петра I с трассировкой аллей Петергофа, исходивших из одного центра.

Автор труда по истории градостроительного искусства А. В. Бунин концентрирует внимание на своеобразии, отличии лучевой системы Петербурга от соответствующих западноевропейских планировочных структур. "Если в Риме и Версале лучевые системы обладают симметрией, при которой средняя улица становится главной, то в Петербурге такой симметрии нет. Наоборот, решающую роль в петербургской лучевой композиции играет боковой, косо направленный Невский проспект".

Чем вызваны эти особенности планировки центральной части левобережья? Бунин полагает, что лучевая планировочная система Петербурга явля-

ется не вариантом римской или версальской систем, а "независимым и живым решением, целиком принадлежащим русскому градостроительному гению"¹².

Это утверждение не вполне согласуется с реальной градостроительной ситуацией раннего Петербурга. Основа трехлучия (два боковых луча) сложилась, действительно, без прямого внешнего влияния и явилась результатом стремления основателя города к прямизне прокладываемых улиц и его установки на регулярность. Но завершение веерообразной структуры произошло при участии Еропкина, наблюдавшего в Риме классический образец трехлучия. Что же касается отсутствия или наличия симметрии в трехлучии, то это зависело от обстоятельств (разумеется, при стремлении планировщиков к регулярности) - складывалось ли оно постепенно, приспосабливаясь к сложившейся застройке, или сразу, подчиняясь заранее составленному плану. Кстати, перепланировка российских городов, начатая во второй половине XVIII в., дала немало примеров строго симметричных веерных систем.

Оригинальность петербургского трехлучия в другом. Она связана с работой еще одного пенсионера Петра I - И. К. Коробова. Его Адмиралтейская башня со сверкающей иглой является "оптической целью" сходящихся к ней лучей. Она производит "несравненно более сильное впечатление, чем римский обелиск или пустынный почетный двор Версальского дворца"¹³.

В документах Комиссии о строении Еропкин так сформулировал эстетическую значимость трехлучия: "Те улицы ведены прямо на Адмиралтейскую спицу... для лучшего... вида и красоты"¹⁴. Эти широкие прямые улицы дальними концами упирались в военные городки - места расположения гвардейских полков.

Еропкин предполагал применить радиально-лучевую систему на Выборгской стороне. На плане отчетливо видно пять лучей, прорезавших еще не застроенную территорию; три из них сходятся к купольной церкви Морского госпиталя¹⁵. Правда, этот замысел Еропкина по каким-то причинам не был реализован.

Комиссия о строении и ее архитекторы продолжили градостроительные начинания предшественников на Васильевском острове. Основатель города предполагал реализовать здесь свое мировоззренческое и градостроительное кредо. На равнинной местности острова, как на природном планшете, "в чистом виде" воплотилась идея регулярности. Остров прорезывала строго геометризированная сетка каналов и линий. Возможно, Петр I в дальнейшем думал использовать ее как образец для застройки других частей города.

Идея центра города на Васильевском острове оказалась нежизненной. Но принцип регулярности, опробованный там, Комиссия и ее архитекторы широко применяли при разработке генерального плана. Что же касается Васильевского острова, то несколько однообразный геометризм его планировки был "подправлен" усилением акцента на главной магистрали - Большом проспекте. Согласно замыслу, он превращался в широкую аллею, обсаженную деревьями, с двумя каналами по бокам; в оконечностях проспекта - площади с церквями. Существенно преобразился восточный мыс острова, знаменитая Стрелка. На чертеже Еропкина показана территория полукруглого очертания, которая по существу стала если не главной площадью города, то главной смотровой площадкой. Отсюда открывался широкий обзор на все части столицы и наиболее приметные сооружения - крепость, Городской остров, Выборгскую сторону, через реку - на Адмиралтейство, набережную с ее примечательными зданиями. Остров, таким образом, приобретал вид целостной, законченной композиции и как составная часть органично входил в общегородскую структуру¹⁶.

Принципу регулярности Еропкин следовал и при разработке отдельных территорий левобережья. В этом отношении особенно показателен и интересен опыт планировки нового района, получившего наименование Коломны. Туда, к к западу от Вознесенского проспекта, переселяли погорельцев - "морских служителей". Прямоугольно-прямолинейно застроенное селение смыкалось с природной средой местности, изрезанной речными путями сообщения. Их органическому соединению способствовали и предусмотренные планом кольцевые магистрали - Садовая улица и параллельная ей улица, отходившая к западу от Вознесенского проспекта (ныне улица Декабристов); ранее разрозненные территории, обнимавшие подковой Адмиралтейство, объединялись в городской комплекс со сплошной застройкой.

Большое внимание уделялось устройству площадей, в оформлении которых отобразились итальянские наблюдения Еропкина. В Риме со времен античности площади были средоточием общественной, культурной, торговой жизни, местом, где проходили различные увеселительные массовые религиозные действия. Так и в Петербурге, по словам Еропкина, пространство перед Адмиралтейством организовывалось для "лучшего вида и гулянья по обычаю чужестранных городов"¹⁷. Вокруг композиционного центра городской структуры - Адмиралтейства - архитектор планировал расположить "россыпь" площадей, образующих своеобразное ожерелье. Он мечтал украсить их зелеными насаждениями и фонтанами¹⁸.

Жизнь Еропкина трагически оборвалась в 1740 году. Главный труд его жизни - сводный генеральный план Санкт-Петербурга - еще не был закончен. Но этот талантливый и трудолюбивый человек успел немало сделать для исполнения воли Петра I - создать на Неве град святого Петра, "величайший и славнейший более всех градов на свете". Творчество Еропкина питали живые образы Италии, приобретенные там основательные знания, сочетавшиеся с уважительным отношением к отечественным традициям. Недаром последующая застройка Петербурга проводилась по слегка подправленным порайонным планам, составленным архитектором Комиссии о строении. (В этом легко убедиться, если их сопоставить с планами 1753, 1769, 1776, 1792 годов¹⁹.)

Город на Неве, построенный по этим планам на началах регулярности, сохранил свойственную русской традиции "пейзажную картинность" (П. Н. Петров), к чему располагала сама топография дельты Невы - наличие больших и малых водных пространств, значительных массивов свободных участков, природной и парковой зелени. Все это дополнялось сознательной установкой на вариант смягченной регулярности. Плотная, "сплошной фасадой" планировка набережных сочеталась с застройкой большинства улиц домами-усадьбами, окруженными садами.

В указе 1737 г. об учреждении Комиссии о строении была поставлена еще одна задача: "Учинить обстоятельную и порядочную Инструкцию Полиции" (Полицмейстерская контора), которой в качестве важнейшей функции вменялось управлять всем архитектурно-строительным делом в столице.

Но вместо краткого служебного документа родился обстоятельный труд - руководство для предполагаемого сообщества (корпуса архитекторов) - "Должность Архитектурной экспедиции", составленный Еропкиным совместно с М. Земцовым, И. Коробовым, М. Башмаковым, И. Шумахером, Е. Тишиным В первой главе трактата отмечалось, что "немалые неудобства и конфузии" в строительстве проистекают "за разностью команд и за разлучением (разобщенностью) архитекторов". Поэтому предлагалось их "собрать в один корпус по подобию инженерного". 135-страничный трактат рассматривался как руководство для предполагавшегося сообщества - корпуса архитекторов. Основным автором труда был Еропкин - и как архитектор Комиссии

о строении, и вообще как наиболее образованный специалист. Его друзья и коллеги завершили работу после трагической кончины руководителя коллектива.

В окончательном варианте трактат проводил идею государственного начала в организации строительства и планировки города. Предлагалась система воспитания будущих архитекторов, формулировался кодекс строительно-технических правил, очерчивался круг прав и обязанностей архитектора, приводились также практически полезные сведения о материалах и механизмах, используемых при строительстве.

Интересам Еропкина в этом труде ближе всего могли быть исторические и теоретические вопросы, разработанные в разделе "Об архитектуре и архитекторах и что их должность при строении". Теорию архитектуры он определял как "всегдашнее в созидании движение мысли и рассуждения"; архитектору необходимо уметь "имеющее в мысли здание разными рисунками изобразить как в планах, фатчатых и профилях, с достаточными мерами и симметрию". Архитектор должен быть "сведом о прошедших веках, разных земель обычаях и поступках" и применять свои знания при сооружении триумфальных ворот, церквей, театров, в оформлении помещений, административных и общественных зданий. Архитектор, в особенности обер-директор (главный архитектор "Экспедиции") "должен быть правдолюбив, бескорыстен, кроток и с чистой совестью"²⁰. То немногое, что мы знаем о Еропкине, позволяет утверждать, что он во многом соответствовал этому идеалу. Но реальная жизнь от него отклонялась. Ту же наивность, утопизм, свойственные веку Просвещения, проявлял и другой пенсионер (Академии художеств), побывавший в Италии тремя десятилетиями позднее Еропкина - В. И. Баженов. Он также наделял "доброго" архитектора высокими моральными качествами, среди которых на первом месте стояла честность. Рассуждения о пользе образования и умении архитектора изобразить сооружаемый объект в чертежах и рисунках не должны вызывать удивления: в то время, когда только формировались кадры отечественных архитекторов и не было профессиональной школы, эти истины не были банальны. Строители, каменных дел мастера предыдущего поколения возводили культовые, нередко выдающиеся сооружения, руководствуясь не проектными чертежами, а существующими образцами построек. Палаты "на каменное дело" конструктивно повторяли более привычное строение из дерева, основу которого составляла рубленая клеть. Умением возводить здания в ином, более крупном масштабе прежние мастера не владели. В начавшемся "дворцовом периоде" архитектуры мастеру требовалась научная подготовка; как утверждал Баженов, архитектор должен иметь "хорошее понятие о словесных науках и об истории, уметь рисовать, знать математику, камнетесательство и перспективу"²¹.

Еропкин предполагал учредить Академию архитектуры, в которой молодые люди по предложенной программе осваивали бы основы профессии. Одной из непременных форм обучения воспитанников Еропкин считал диспуты, в которых каждый убедительными "резонами" отстаивал бы свою точку зрения. Эта рекомендация мастера основывалась на его собственном опыте учебы в Риме и на известных ему сведениях об организации учебного процесса в Королевской академии архитектуры в Париже. Еропкин советовал воспитанникам постигать секреты профессии не только в классах и при прохождении практики на стройках столицы, но и постоянно "упражнение иметь в смотрении и примечании строениев кто где какого похочет.., а по возвращении свои записки или рисунки объявлять своему архитектору"²².

Проблема предмета архитектуры - "Что есть архитектура?"²³ - вставала перед авторами трактата каждый раз, как только изложение выходило за

пределы чисто утилитарных вопросов. Зодчество - это наука, художество, ремесло, искусство... Преобладает же в понимании сущности архитектуры тема строительства. Эстетическая сторона зодчества рассматривается пока еще с точки зрения полезности.

Авторы сочинения проявили знакомство с классическими трудами по архитектуре мастеров античности и Возрождения, имевшимися в Библиотеке Академии наук и в личном книжном собрании Еропкина. Книгу Альберта "Об архитектуре" Еропкин приобрел в Италии. Теоретический фрагмент пятой главы "О архитектуре и архитекторах" является, по существу, свободным изложением ряда положений трактата Витрувия. В тексте заметно влияние идей Палладио (его трактат как раз в это время начал переводить Еропкин; черновой вариант перевода был помещен в единый переплет с "Должностью").

В распоряжение Комиссии и авторов "Должности" по указу 1737 г. были предоставлены из всех учреждений все "ведомости и дела", которые могли бы пригодиться при написании Инструкции. Среди этих бумаг было и "До-ношение о управлении строениев тако как оное практикуется во Франции" Ж. -Б. Леблона. Этот документ был составлен известным французским архитектором вскоре по приезде в Россию для "Канцелярии от строений", руководившей в петровское время строительством Петербурга. Основы французского законодательства в сфере архитектуры и градостроительства, а также эстетические и технические критерии, какими надлежит руководствоваться архитектору, таким образом, учитывались при составлении первого отечественного трактата-кодекса.

Создавая документ, авторы выполняли царскую волю; при этом их внутренним убеждением являлось признание необходимости государственного руководства всем комплексом архитектурно-строительных мероприятий. Здесь мы подошли к одной загадке, которая обычно выносится за скобки. Какое государство имел в виду Еропкин: то реальное, возглавляемое императрицей, или некую идеальную структуру, предоставляющую свободу художнику? Думается, что при некоторой доле утопизма воззрений Еропкина, он все же апеллировал к реальному государству, которое признало благоустройство столицы одной из важнейших своих функций.

Эпоха дворцовых переворотов, и особенно десятилетие правления Анны Иоановны, как правило, характеризуется как мрачная страница в истории России, время немецкого засилья, бироновщины, забвения петровских начинаний. Как связать одно с другим? В литературе нередко обходятся без малейшей попытки объяснить эту противоречивую ситуацию. Но последнее время наметился подход, лучше согласующийся с принципом историзма. Факты свидетельствуют, что не было забвения деяний первого императора. Продолжалось движение общественной жизни, культуры, государственности в выбранном Петром ("дядей нашим") направлении - европеизации и регулярности²⁴. Разумеется, не во всех сферах это движение было одинаково успешным. Но в области архитектуры и градостроительства мероприятия, рассчитанные на перспективу, с некоторой долей корректировки вполне вписываются в это направление.

Из Кабинета министров выходили все основополагающие документы, приравненные к именным императорским указам; именные указы, как правило, создавались там же, Кабинет "сделался сосредоточением всех дел верховного управления империи... В 1738 г. его власть достигла полного апогея"²⁵. Самой деятельной и влиятельной фигурой в Кабинете был Остерман. Как отмечает Л. А. Маркина, этот деятель "не принадлежит к любимцам истории. Он вошел в русскую историографию с неблаговидной репутацией великого интригана и лицемерного политика"²⁶. Между тем, по мнению Н. И. Павлен-

ко, степень влияния Остермана на жизнь государства "не имела прецедентов", он "держал в своих руках все нити управления внутренней и внешней политикой государства". Так же и В. Строев, ссылаясь на свидетельства современников графа, считал его "душой правительства" и "воспитанником Петра Великого". Подчеркивая "чрезвычайную работоспособность" Остермана, историк одновременно указывал на "скудность общих идей об управлении государством" руководимого им правительства. Поэтому оно могло "преследовать исключительно реальные практические, а не идейные общие задачи", собственно законодательная инициатива из-за множественности дел и отсутствия общих идей занимала в деятельности Кабинета скромное место²⁷.

Эти предварительные выводы столетней давности отчасти подтверждаются упомянутым указом от 10 июля 1737 года. Своевременно подмеченная Кабинетом потребность в срочных градостроительных мероприятиях (что является, несомненно, его заслугой) получила выражение в словесной форме, не отвечавшей масштабу и значимости предстоящих мероприятий. Напротив, высочайшие резолюции на доношения (доклады) Комиссии о строении отличаются, как и доклады Комиссии, профессионализмом и четкостью предписаний²⁸. Согласно принятой практике, и то и другое составляли профессионалы, среди которых первую скрипку играл Еропкин.

К концу 1740 г. друзья и коллеги Еропкина закончили работу над рукописью. Будучи изданной, она могла бы стать значительным фактом культурной жизни и практическим руководством для зодчих. Однако труд не увидел свет. Елизавета не дала хода этому полезному начинанию предшествующего правления, хотя могла бы это сделать, зная о трагической судьбе основного автора коллективной работы.

25 июня 1740 г., в 30-ю годовщину Полтавской победы Петр Михайлович Еропкин в числе других "важных злодеев" сложил голову на плахе. Оборвалась жизнь одного из немногих просвещенных, художественно одаренных натур, деятельных и благородных личностей тогдашней России.

В чем заключалось его "злодейство"? Был ли заговор? Если был, то какое отношение к нему мог иметь архитектор Еропкин?

Кабинет-министру А. П. Волынскому приписывался замысел государственного переворота, намерение "через возмущение" стать государем. В действительности он стремился занять первенствующее место у трона, оттеснив фаворита царицы Бирона и фактически первого министра Остермана. Он донес императрице, что некоторые близкие к трону лица пытаются опорочить ("помрачить") верных и полезных слуг государыни и представить себя единственно способными вершить государственные дела. Отвечая на требование открыть этих лиц, Волынский назвал главным "помрачителем" Остермана и тем самым объявил открытую войну против него. Вскоре Волынский восстановил против себя и Бирона. Фаворит настоял на расследовании деятельности кабинет-министра, который "насочинял много проектов, а в действие мало приведено". Действительно, став министром по протекции фаворита, Волынский стал подавать императрице один за другим проекты реформ (некоторые из них - по указанию царицы).

Знавшие Волынского как человека неусидчивого, импульсивного, а главное малообразованного, не могли не поражаться этой его плодовитости. Объяснялось все просто. Кабинет-министр привлек к сочинительству образованных людей, ставших его конфидентами, в числе которых был его шурин (брат жены) Еропкин.

Вместе с А. Ф. Хрущевым Еропкин принимал участие в работе над главным "прожектом" Волынского под многообещающим названием: "Генераль-

ное рассуждение о поправлении внутренних государственных дел" и над "Рассуждениями о приключившихся вредах особе государя и обще всему государству и отчего происходили и происходят".

Располагая довольно значительной библиотекой и владея европейскими языками, Еропкин знакомил друзей с сочинениями Н. Макиавелли, голландского писателя XVI в. Юста Липсия, немецкого правоведа XVII в. Бесселя. Из них и черпал реформаторские идеи кабинет-министр, приправляя их, разумеется, анализом состояния различных сфер государственного управления в России. Все, что он предлагал, не содержало ничего крамольного и вписывалось в обычные рамки бюрократических процедур. Однако претензия Волынского на первенствующее место нажила ему врагов и привела его к падению и гибели. Он потянул за собой помогавших ему людей, стремившихся, как и он, искоренить "непорядки" в хозяйственном механизме и управлении государством и знавших, что он пользуется доверием и симпатией императрицы. Кроме того, конфидентов Волынского связывали с ним приятельские и родственные отношения.

Участники кружка в той или иной мере разделяли антинемецкие настроения Волынского. С некоторых пор он в узком кругу не скрывал неприязненное отношение к Бирону, Остерману, Миниху и вообще высказывался против привлечения иностранцев к управлению страной. Еропкин, хотя он и не был лично обижен Бироном, говорил, что из "бедной России" иностранцы кровь сосут, и хотел действовать²⁹.

В литературе значение бироновщины долгое время преувеличивалось. Как писал Д. Н. Корсаков, "кроме своей национальности Бирон ничем не отличался от большей части русских временщиков", столь же жестоких и корыстолюбивых³⁰. По своим моральным качествам Волынский мало чем отличался от фаворита - то же корыстолюбие, высокомерие; его грубость перерастала в жестокость (его обвиняли, в частности, в избиении В. К. Тредьяковского). Остерману Волынский уступал и по деловым и отчасти моральным качествам.

Наряду с прожектерством Волынский не упускал любую возможность для того, чтобы укрепить мнение императрицы о своей незаменимости. Не он измыслил такую шутовскую затею, как свадьбу М. А. Голицына и калмычки Авдотьи Бужениновой, но он был ревностным организатором этого действа. К устройству свадебного места - Ледяного дома - он привлек шурина. Еропкин, понимая, что, в сущности, выполняет высочайший заказ, мобилизовал свой богатый профессиональный опыт и фантазию художника. Увлеченный работой, он, видимо, потерял из виду шутовское назначение своего творения. Судя по описаниям современников, ледяное сооружение производило сильное впечатление не столько своими размерами (8 х 2,5 сажени), сколько внутренней отделкой и обстановкой. Не только мебель - кровати, столы, стулья, кресла, но и комнатные цветы, померанцевые деревья с птичками на ветках - все было изготовлено из льда. Перед домом два ледяных дельфина изрыгали огненные потоки. Из хобота слона, изготовленного в натуральную величину, по временам вырывались струи горящей нефти, слон издавал при этом трубные звуки.

Позабавившее царицу ледяное действо не поколебало ее намерения расправиться с Волынским. Спустя два месяца он был отлучен от двора, началось следствие, затем суд, признавший его виновным в том, что он питал злобу на государыню, сочинял разные "злодейские рассуждения" и антиправительственные письма, хотел "поселить раздор в правящей фамилии", избил Тредиаковского в государственных палатах и т.д. Вместе с ним казнили и гоф-интенданта П. М. Еропкина и советника Берг-коллегии А. Ф. Хрущева,

как близких Волынскому людей, помогавших в составлении разных "злодейских рассуждений".

Долгое время не без влияния знаменитого романа И. И. Лажечникова "Ледяной дом" в литературе Волынский представал как идеализированный герой, бескомпромиссный борец против немецкого засилья. Сейчас очевидно, что на роль национального героя Волынский не тянет: в своих поступках руководствовался не столько национальными, сколько своекорыстными интересами³¹. Приходится, однако, сожалеть, что с ним погибли такие выдающиеся люди - представители нарождавшейся интеллигенции - как П. М. Еропкин.

Примечания

1. Имеются отдельные работы о деятелях Петровской эпохи, получивших образование за границей. Но в целом тема "Пенсионерство Петра Великого" ждет своего исследователя.

2. ЕРОПКИНА В. В. Один из птенцов Петра Великого. - Исторический вестник, 1903, N 5, с. 566.

3. Путешествие стольника Толстого. 1697 - 1699. - Русский архив, 1888, вып. 2 - 8; ЕВСИНА Н. А. Архитектурная теория в России. XVIII в. М. 1975, с. 26 - 31.

4. ЕВСИНА Н. А. Ук. соч., с. 30.

5. Всеобщая история архитектуры. Т. 7. М. 1969, с. 84 - 85.

6. Там же, с. 60.

7. Большинство дворян, как родовитых, так и мелкопоместных, прибывших тогда в Москву по случаю предполагавшейся свадьбы Петра II и Екатерины Долгорукой, не поддержали "затейку" верховников, по мнению прусского посла Ш. Марденфельда, "желая себе лучше одного правителя, чем восьмерых" (КОРСАКОВ Д. А. Воцарение императрицы Анны Иоанновны. Казань. 1880, с. 58).

8. КАЛЯЗИНА Н. В., КАЛЯЗИН Е. А. Петр Еропкин. В кн.: Зодчие Санкт-Петербурга. XVIII век. СПб. 1997, с. 166 - 170.

9. ПСЗ-1. Т. 10. N 7323.

10. Цит. по: КАЛЯЗИНА Н. В., КАЛЯЗИН Е. А. Ук. соч., с. 172; О плане Зихгейма см.: ШИЛКОВ В. Проекты планировки Петербурга 1737 - 1740 гг. - Архитектурное наследство, 1953, N 4, с. 7; Петербург и другие российские города. М. 1995, с. 100, 166 - 167, 179. Порайонная съемка Зихгейма была сведена в единый план, видимо, не ранее 1741 г. (см.: Очерки истории Ленинграда. Т. 1. Л. 1955, вклейка).

11. БУНИН А. В., САВАРИНСКАЯ Т. В. История градостроительного искусства. Т. 1. М. 1979, с. 388.

12. Там же, с. 388 - 390.

13. Там же, с. 388.

14. Цит. по: КАЛЯЗИНА Н. В., КАЛЯЗИН Е. А. Ук. соч., с. 12.

15. ШИЛКОВ В. Ук. соч., с. 12.

16. ГУЛЯНИЦКИЙ Н. Ф. Основание и градостроительное развитие новой столицы. В кн.: Петербург и другие новые российские города. М. 1995, с. 100, 176, 177, 179, 186.

17. Цит. по: КАЛЯЗИНА Н. В., КАЛЯЗИН Е. А. Ук. соч., с. 177.

18. ГУЛЯНИЦКИЙ Н. Ф. Ук. соч., с. 185.

19. Петербург и другие российские города, с. 182, 208, 210, 211.

20. Должность Архитектурной экспедиции. Трактат-кодекс 1737 - 1740 гг. Вводная статья-комментарий Д. Аркина. - Архитектурный архив, 1946, вып. 1, с. 21, 27.

21. Памятники Отечества. Музеи России (Царицыно), 2000, N 1 - 2, с. 40.

22. Должность Архитектурной экспедиции, с. 32.

23. Там же, с. 27.

24. Об аннинском десятилетии см.: АНИСИМОВ Е. В. Россия без Петра. СПб. 1994; КАМЕНСКИЙ А. Б. От Петра до Павла. М. 2001, 171 - 254; КУРУКИН И. В. Эпоха "дворских бурь". Рязань. 2003.

25. БОНДАРЕНКО В. Н. Очерки финансовой политики Кабинета министров Анны Иоанновны. М. 1913, с. 4, 7.

26. МАРКИНА Л. А. Граф А. И. Остерман. В кн.: Немцы в России. Петербургские немцы. СПб. 1999, с. 169.

27. ПАВЛЕНКО Н. И. Анна Иоанновна. М. 2002, с. 169; СТРОЕВ В. Бироновщина и Кабинет министров. Ч. 2. М. 1910, с. 51, 53, 55, 57.

28. См.: ПСЗ-1. Т. 10. N 7873 - 7875.

29. ЕРОПКИНА В. В. Ук. соч., с. 574.

30. КОРСАКОВ Д. А. Из жизни деятелей XVIII в. Казань. 1891. См. также: СТРОЕВ В. Ук. соч., с. 296.

31. ПАВЛЕНКО Н. И. Ук. соч., с. 296.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - Г. М. Карпов:

Комментарии: