Вячеслава Измайлова я увидела на презентации книги Светланы Алексиевич "Чернобыльская молитва". Он сидел ко мне спиной. Увидев на погонах звездочки майора, я решила, что это Измайлов. Все майоры в мире были для меня Измайловыми - такой была страсть попасть в Чечню.

- Возьмите меня с собой! - это я.

- Ни за что! Поездка не подготовлена, много вопросов, - это он.

С этой минуты я не спускала глаз с майора. Ни Светланы Алексиевич, ни других людей для меня не существовало. Через полтора часа майор поднялся, я - за ним. "Позвольте мне сопровождать вас", - произношу я.

И вдруг ловлю себя на мысли, что это слова Треплева, обращенные к Нине Заречной из чеховской "Чайки". Рассмеяться я не успеваю, потому как следую за своей Чайкой в редакцию.

В течение двух часов майор ведет прием посетителей. Пришла женщина с зажатой в руке стотысячной купюрой. Просит не называть ее имени. Длинную речь произносит испанка, которую девочкой привезли в Россию. Надо же такому случиться - она ступила на российскую землю 14 июля. Именно в этот день спустя семьдесят лет уезжает в Чечню Измайлов. Испанке это кажется знаком...

К концу приема майор сказал: "Я вас беру". Мое имя уже занесено в полетный лист. Интересно, когда он успел решить и когда успел все сделать...

Я еду в Чечню! У меня негласная миссия: уговорить матерей вернуться домой.

Их сорок с лишним. Мальчиков и девочек от трех до шестнадцати. У них одна мама - Хадижат. Рыжеволосая красавица. Сгружали еду все, от мала до велика. Босоногие. Едва прикрытые старой одежонкой. Их теперешняя мама - сама детдомовка. Как медсестра, работавшая в комендатуре, Хадижат столкнулась с первыми сиротами в самом конце войны. Первых было семеро. Она уже знала, что их не отпустит. Потом собрались и другие...

Среди взрослых обнаруживаю трех русских женщин. Они - сотрудницы детского дома. Хадижат - их крыша. Это тяжелая доля. Уже не раз Хадижат избивали за покровительство русским. Мать всех детей стоит насмерть за русских женщин.

Первое открытое горе, которое попадается на глаза, - Айха Гериханова, 1935 года рождения. Здесь ее внуки. Бека - девяти лет и Белка - десяти. Зять умер до войны. Сын погиб в бою. Дочь пошла отомстить за брата. Погибла. Айха потеряла память. Что-то вспоминает, а то, что не вспоминается, обращается в муку мученическую. Квартиры нет. Сквозь бессвязный поток слов прорывалось одно главное и ключевое: "мое помещение". Еще на грузино-абхазской войне я обнаружила, как слова обнажают свой истинный смысл, когда с них слетает образность. Вот и Айха говорит о помещении... своего тела. "Мое помещение". Человеку негде поместиться.

* * *

Знакомлюсь с русскими женщинами. Одна из них - Наташа Бундина. Светловолосая. Молодая. Родилась и выросла в Грозном. Родители в Волгоградской области. Делала попытку уехать из Чечни. Не получилось. Сейчас вот не может оставить детей: "Как я без них? А они - без меня?"

Я знаю, что Наташу били наши федеральные мальчики. Об этом вспоминать не любит. Не может. А было это так: нужна была солярка разжечь костер, чтобы чай вскипятить. Послали к нашим. И - началось: "шлюха", "чеченская подстилка"... Били сильно. Не сопротивлялась. Но когда командир приказал Наташу раздеть, что-то внутри взбунтовалось. "Я лучше умру, чем ты меня разденешь". Откуда-то взялись слова, которых никогда не произносила в своей жизни. Ночью к ней домой пришли солдатики - извиняться. Это пьяный командир приказал бить русскую женщину. "Знаешь, сначала взяла обида. Смертельная. А потом - ненависть. Сейчас с трудом отхожу от той истории", - это Наташа сейчас о себе. Из Грозного не уедет.

Все дети говорят с Наташей по-русски. С Хадижат - по-чеченски. Но и сама Хадижат часто переходит на русский. В семье есть русская девочка, изнасилованная нашими солдатами. Мотив всех ее речей, обращенных к матери, один: "Мама, никогда не выдавай меня замуж".

У многих этот семейный дом вызывает сомнения. Нет порядка, необходимого государственному заведению. Много чего нет. Но есть главное - есть к кому обратиться со словом "мама".

- Пусть белый свет для меня закроется, если я кого-нибудь из детей выделю. Они для меня одно целое. Вы можете определить, где мои дети?

Нет, я так и не угадала, кто дети Хадижат.

* * *

Галина Шамсутдинова - русская. Муж погиб вместе со своей матерью, свекровью Галины. Это было в январе 1995 года. Убило одной бомбой. Михаила называли ясновидящим. Это он сказал своей жене: "Ты похоронишь меня без гроба". - "Ты что? С ума сошел? Я что, денег на гроб не найду?"

Не нашла. Было не до гроба.

Им всем, пришедшим за водой к единственной колонке, казалось, что летчик видел их всех. Принесли воду. Михаил побежал в дом матери за ключами, а она, мать, шла ему навстречу.

Летчик все-таки сбросил бомбу. Галину отнесло волной, а муж и его мать убиты осколками. Обоих Галина закопала в огороде. Михаил оказался прав.

А еще она помнит, как свекровь в этот день ставила тесто. Хотела испечь любимые сыном пирожки. "Быть беде, - сказала, - тесто первый раз в жизни не посолила". Беда стряслась через несколько часов.

Галина печалится о сыне. Нервный стал. Сидели в подвале. Женщины послали сына за мешком сахара. Подслащенный кипяток был основной едой. Вышел из подвала. Попался на глаза нашим солдатам. Поставили к стенке. Расстрелять решили. Дали последнюю сигарету закурить. "И ты взял?" - это Галина. "Я хотел прожить еще пять минут", - сказал сын. А тут офицер откуда ни возьмись. Увидел сына - и вопрос: "Ты татарин?" (Первый муж Галины татарин.) "Да", - сказал сын. Ему было уже все равно. "Ребята, я забираю этого мальчишку с собой", - сказал офицер. Привел к себе. Поставил водку,тушенку, еще какую-то еду. И ну спрашивать: "Ты знаешь такую-то улицу? А такую?" Все про Казань спрашивал, поскольку сам оттуда. Сын сроду в Казани не был, но от страха поддакивал. Не знал, чем все кончится. Отпустили его и мешок с сахаром отдали. Офицер приказал тем же солдатикам, что собирались сына Галины расстрелять, нести мешок до подвала. Но сын понес сам. Вот с тех пор и проблемы. Случилось это 12 января 1995 года. А через день погибли муж Галина держит на руках годовалую девочку-сироту. Ее нашли месячной среди трупов. Взяли ребенка на руки и долго стояли у разрушенного дома: может, кто хватится ребенка. Видимо, все погибли. Прехорошенькая девчушка похожа на цыганку. В тот день ей нездоровилось. Галина не отрывала руку от детского лба: мерила температуру.

...А мужа со свекровью она перехоронила. Теперь у Михаила есть гроб.

* * *

Они, матери российских солдат, узнавали о пропаже своих детей в тот момент, когда из военкомата к ним приходили с обыском. Им приносили грозную бумагу: "Верните своего сына на добровольных началах". Так их сыновья попадали в разряд СОЧ (самовольно оставившие часть). С этого дня родители сами добровольно, на свой страх и риск принимались за поиски сыновей.

В части им говорили так: "А вы их найдите и приведите к нам!" Когда пытались выпросить деньги на работе, им говорили: "Вот возьмите в части справку, что сын пропал, тогда..." Если сын все же находился, он тут же должен был написать заявление об амнистии. Мать тоже должна была написать заявление с просьбой амнистировать сына.

Интересно, а Грачев писал заявление об амнистии?

Пусть не обижаются на меня те, кто по долгу службы разыскивает наших солдат. Я вполне допускаю, что они работают. Но есть счет материнского сердца. Это счет и на время, и на пространство, на грех и на прощение.

С позиций этого счета многое в нашей жизни непонятно: почему отдыхает президент, если дети маются в плену, почему в отпуске депутаты, если до сих пор не решены вопросы обмена? Как быть с теми солдатами, которые не принимали участия в боевых действиях, но попали в плен? Они захвачены на станциях, в поездах и просто на дорогах. Не сумели определить, что пересекли границу Чечни. Таких в пятнадцатом городке около двадцати человек. Другие спрятаны в чеченских семьях, ждущих выкупа.

...Чего я только не слышала о матерях российских солдат: что они психически сдвинуты, что вся их акция - это организованная провокация, бросающая тень на наше правительство и президента (даже историческая аналогия проводилась: поход детей к гробу Господню), и даже - прости меня, Господи! - что женщины устроили себе южный курорт, освободив себя от домашних обязанностей.

Так вот: они в полном рассудке и никогда не покинут Чечню, пока не найдут своих сыновей, живых или мертвых.

Любой шаг, сделанный в Чечне, воспринимается матерью как путь к спасению сына, даже если этот шаг опасен для жизни матери и ведет в никуда. Это все-таки действие, а не томительное ожидание.

Лилия Богатова - моя землячка, из села Мамоново Новосибирской области. Домой без сына не уедет. Он у нее один. Мужа нет. И таких, как она, много. Переписав адреса женщин, я поняла, что государство безостановочно лупит по социально уязвимым. "Что же мне - поехать в свой дом и удавиться?" - это вопрос ко мне.

Группа матерей и отцов (последних в мою первую августовскую поездку было шестеро) - в постоянном движении. Приезжают, уезжают. Но есть и старожилы, как Татьяна Ильючик. Разыскивает сына, пропавшего без вести в ночь на 1 января 1995 года.

Условно все живущие на Вольной, 121, делятся на три группы. Деление определяется судьбами детей.

Есть аргунская группа: сыновья захвачены в Аргуне. Матери видели своих детей через день. Разговаривать не разрешалось. Просто стояли и смотрели на свое дитя. Приносили еду. Кого ею кормили - неизвестно. Дети менялись резко.

Ощущение одно: их предали. Потом свидания прекратились - детей перевезли в другое место. Документы для обмена были собраны. Не хватало подписи генерального прокурора. Самое долгое дело - подпись...

Кажется, сейчас с аргунской группой все в порядке. Преступников Джабраиловых амнистировали, и наши мальчики вернутся домой.

Вторую группу составляют родители детей, которые не принимали участия в боевых действиях. Они отличаются особым нетерпением: как же так? Войны нет, а ребенок в плену. Почему его никто не вызволяет? Они еще не успели уяснить, что государству наплевать на их детей.

"Мама, я прочитал твою записку. Быстрей заплатите выкуп и освободите нас. Мама, сделайте это без всякой глупости, а то нас не будет в живых".

"Отец, я прочитал вашу записку. Я очень рад, что вы приехали. Постарайтесь поскорее заплатить выкуп, а то нас не станет в живых".

Эти записки получили от своих детей Ирина Пустовалова и Анатолий Болотов. За детей требуют 60 тысяч долларов.

- Дорог каждый день. Нашим детям не становится лучше, - это Ирина, рассматривающая снимок двух солдатиков, прикованных к огромному булыжнику. Один из них ее сын.

И, наконец, третью группу составляют матери, бродящие по Чечне третий год. Это самая трагическая часть родительского лагеря...

* * *

Светлана Беликова ищет сына с января 1995 года. Учительница. Муж - кадровый военный. Вынужденные переселенцы из Туркмении. Прошла все подвалы военной Чечни. Ходила с фотографией по всем фронтам. Нашла боевиков. Показала карточку. Сказали, что видели такого... Потом боевики взорвались: "Ты зачем сына послала воевать?" А Светлана: "Ну убейте меня, если я виновата. Что же стоите?" "Ладно, мать, прости нас", - сказали боевики.

Светлана поняла, что только с боевиками может попасть за линию фронта. Сначала не брали. Потом согласились. Но поставили условие: поесть в столовой. "Господи! Ем, давлюсь слезами и все смотрю, не уехали бы они. Выхожу из столовой, а они все на одно лицо и все черные. Где же они, мои-то боевики? Где?.." Нашла.

И - пошла по фронтам. Самашки... Шали... Новые Атаги... Ведено... Наши бомбили. Укрывалась с боевиками.

В Самашках подошел боевик Султан. Взглянул на фотографию. Сказал: "О, я этого парня знаю". Подошел Хусейн, сказал, что сын Светы жив. Пленный российский солдатик прямо так и сказал: "Олежка жив. Ранен не в плечо, а в предплечье". Олег женат. Успел с женой пожить четыре дня. Свадебные карточки сына Светлана держит при себе.

- Вот скажите мне, почему за восемнадцать лет никто ни разу не спросил меня, как я растила своего сына. Хватало ли хлеба, молока? Сын принадлежал мне. Почему же после восемнадцати его судьбой распоряжаются все? Не мать, не он сам, а кто-то другой. Судьбой детей должна распоряжаться только мать.

* * *

Матери стали профессиональными сыщиками. По крупицам, мелким деталям они воспроизводят ситуацию боя, в котором погиб или без вести пропал сын. Проходят сложнейшими маршрутами по всей Чечне. Взбираются на любую гору. Преодолевают все препятствия.

Людмила Стукова, потерявшая сына в январе 1995 года, знает все доподлинно: как часть, в которой был сын, подставили. Как бежали солдаты, как ранили сына на вокзале. Нашла русского врача, сидевшего с двухлетней девочкой в подвале. Он был свидетелем ада, поглотившего сына Людмилы.

Мать знает, по каким улицам они шли. До товарного двора дойти не удалось. Раздался крик командира: "Бегите куда хотите". Ночью бежали. Есть свидетели, видевшие сына раненым в кассовом зале вокзала. "Леша сидел. У него на лице была гримаса от боли. Ведь гримаса бывает у живых? Я думаю, он не был убит". Я киваю головой в знак согласия. Потом Людмила ездила по другим свидетелям. Говорили разное. Один будто бы слышал, как Леша сказал: "Документы не трогай". Пить просил. Потом потерял сознание. У него была не рана, а дырища. Больше Лешу не видел никто. Она повторяет в конце: "Он хотел пить". Последнее желание сына?

* * *

Многие явления на чеченской войне принято объяснять стокгольмским синдромом. Это когда жертва принимает методы и мотивы преступника. Возможно, этот синдром и имел место.

Но история пребывания родителей российских солдат в Чечне говорит о другом феномене, вскрывающем глубинные сущностные силы материнства и отцовства.

Смена доминанты - так бы я определила то явление, с которым столкнулась.

Устремленная только к одному - найти своего сыночка, - мать попадает в чужой мир, в мир другого языка, другой культуры, других обычаев. Говоря языком пропаганды, она попадает во вражеский стан. Движимая только своей любовью и страстью, она тем не менее должна разделить горе другого народа, которое оказывается таким же, как ее собственное. Другого пути войти со своей бедой для нее нет. Человек другой нации включается в твои поиски часто по случайным обстоятельствам, и ты начинаешь видеть и понимать то, во что вникать совершенно не собирался. Ты обязан понять логику другого, его печали, иначе ты ничего не узнаешь о последнем пути своего сына. Зрение обретает объем.

"Как ты думаешь, Эльвира, легко ли мне, русской матери, идти по Бамуту, от которого не осталось ни одного дома? Вот сидит чеченка у разбитого корыта, а я к ней с карточкой своего сыночка: не видала ли ты, мать, моего ребенка? Не был ли здесь? А может, и был... Чеченка потеряла свой дом, весь скот, потеряла своего сына. А я к ней со своей бедой... Как спрашивать мне ее, скажи?" Это ведущий трагический мотив российских матерей.

Все матери и отцы, живущие по году, два и более в Чечне, настоящие этнопсихологи. Они расскажут вам все о чеченском народе.

Например, почему чеченец привстает, когда машина въезжает на мост? Одни считают, что так облегчается дорога в рай. Другие матери полагают, что едущие облегчают участь моста...

Как надо вести себя, если едешь в автобусе, а у тебя нет денег? Виктор Мителев из Абакана: "Ты, когда будешь выходить, обязательно скажи водителю, что у тебя нет денег. Он даже улыбнется в ответ. Но они не любят, когда выходишь, не объяснившись. Получается - как оскорбление ему наносишь. Обязательно скажи, не бойся".

Они расскажут, что чеченская мать точно так же ждет своего ребенка, как и русская. Хорошо бы начать обмен с чеченцев. Отдайте их детей! (Это требование Вали Крутояровой.)

Они расскажут о гостеприимстве горцев. Виктор Мителев: "Мне не позволили лечь на пол. А кровать была одна. Тогда хозяин положил по подушке в каждый конец кровати и предложил мне самому выбрать место. Не знаю, обидел я его или нет. Может, это оттого, что у нас веры разные?"

Они расскажут, как жили неделями в чеченских семьях, разделяя с хозяевами все тяготы их жизни.

С гордостью рассказывают, как чеченцы убирают свой город.

Валя Крутоярова: "Подумай, Эльвира, кругом развалины, а они мусор соберут и все метут, метут... С раннего утра. И все бесплатно".

Мария Кубата: "Если проезжаем кладбище, автобус останавливается. Все молятся. Это для них свято".

Они знают, что для чеченца гость только три дня гость, а дальше - родственник.

Горе не ожесточило матерей и отцов. Душевное зрение на чужую боль стало острее.

Особый предмет родительской заботы - сироты. Если есть возможность заодно со своим сыном прихватить из плена сироту - прихватят непременно. Если отдадут...

* * *

Шестого августа чеченцы отмечали годовщину начала операции "Джохар". Шли фильмы о войне. Боевики стреляют. Мать: "Вот так же, наверное, в моего попали". Фильм смотрели молча, реплики бросали тихо.

- Смотри-смотри, какие они здоровенные все, боевики-то, а наши...

- Господи! Детей-то за что? Что их матери пережили! Смотри, ребенок мертвый... А у этих-то, деток, страх Божий в глазах. Что деется, что деется...

- Смотри, это ведь дома горят. Интересно, на каком направлении? Будто Ведено... Я была там...

- И кому это надо все было!

- Надо было всем бастовать. Посадили бы в тюрьму - сейчас бы вышли.

- С чеченскими матерями пойдем на Москву. Ты, Эльвира, передай им: пусть подметут уголок на Красной площади для нас. Палатку поставим.

- ...поставишь! Бульдозером снесут и тебя, и палатку, да дубинкой по голове получишь в самый раз.

- Девочки, я вот все думаю: почему генерала ни разу не украдут, а все наших детей?

Смотрят все программы. Идут новости.

- А про нас и наших детей опять ничего...

Это точно - ни-че-го!

* * *

Петра Олимпиева из Пскова я не застала во второй августовский приезд. Ищет труп сына. Положение в семье - типичное для тех, кто потерял своих детей: Петра сократили на работе, жену - тоже. Есть еще сын. Пошел во второй класс. Как хочешь, так и живи. Петр увозит останки солдат в надежде найти свои. Останки сына.

Однажды случилось и такое. Спасибо, один полковник авиации помог. Дело было в Моздоке. "А ты поищи за ангаром трупы. Тут на днях хоронили, может, что и осталось".

Осталось. За ангаром Петр нашел останки двух солдат. Без голов. Поехал в Ростов. Как вез останки? Говорит: просто. Попросил в части простыню. Потом полиэтилен. Такой мешок получился. В самолет не взяли. Пришлось в Ростов поездом ехать. Так с косточками и ехал.

Сына Олимпиева зовут Андрей. Олимпиев-старший уже два года в Чечне.

Ему один "пинжак" сказал: "Искать, кроме вас, никто не будет". Петр это понял сразу. Ищет сам. Приедет в сентябре - октябре снова. Чеченцы обещали: как соберут бахчевые, постараются череп сына найти. А без черепа ничего путного не выходит с выяснением, сын это или не сын.

* * *

Приехал Любимов из "Взгляда". Его ждали. Готовили праздничный обед. Включенные камеры и микрофоны изменили материнские лица и речи. Начались заявления, так не похожие на подлинные страдания.

А рядом со мной медсестра Раиса Кузьминична Мусина из Воронежской области. Плачет: "Дома увидят "Взгляд" и скажут: опять мама ничего не сказала про Сашу".

Саше 29 лет. Лейтенант медицинской службы. Поехал за ранеными. Пропал. Генерал потом говорил матери: "...Мы ведь не знали, что каждые пятьсот метров у них засада". Раечка размышляет: "Что ты за генерал, если этого не знаешь и ничего рассчитать не умеешь! Ведь сына послал. За что же ты генералом стал?"

Сын рос болезненным. Он был поздним ребенком. Мать все думала: а вдруг он один останется - да больной? Пусть уж лучше врачом будет. Себя вылечит. Врачом стал. В Чечню послали. "Господи! Лучше бы он пастухом был!"

А еще печалит ее собственное немногословие:

"Жизнь прожила, а ни с людьми, ни с Богом говорить не научилась. Что ни скажут, я все только "да", "нет"... Что так узнаешь? Есть слух, что сын жив. Может, у Хоттаба работает в больнице. А как узнать?"

Так мы и просидели на топчане, пока родители беседовали с Любимовым. Она плакала, а я утирала ей слезы. Один раз она спросила как-то очень незлобиво: "Кто за все ответит?" После долгой, мучительной паузы сказала: "Мы отвечаем за все".

Более прекрасного человека я на свете не видывала.

Дай Бог тебе силы, Раечка! Дай Бог!

Дома брошены на мужей, если они есть. Или на соседей, если в доме нет хозяина. Таких большинство.

Мария Васильевна Кубата в Чечне год. Дом - на соседке. Денег нет. Здесь, в Чечне, есть время подумать о многом, в том числе и о том, почему не сумела "преодолеть барьеры, которых нагородила воспитанием". Это ее слова.

А было так. Маша увидела своего сына 18 июля 1996 года. Сердце сжалось. Предчувствовала беду. Захотела увезти домой. "Мам, а как я ребятам в глаза буду смотреть?" - это сын. И вправду! Что же другие-то подумают... Вот они, барьеры наши. Вертолет в тот день в Моздок не полетел. "Мама, не уезжай. Побудь со мной еще одну ночь".

Это последние слова сына. Все!

Его называют здесь Кузнечиком. Так похож он на одного из героев фильма Леонида Быкова. Судьба та же.

...По вечерам из головы красавицы Маши вырываются волоски - один, другой, третий. Матери гадают на детей. Берешь роскошный Машин волос, продеваешь через кольцо и застываешь в ожидании над фотографией сына. Если кольцо стоит неподвижно, сын мертвый. Если движется - живой.

Иногда что-то сбивается в гадании, и тогда охранник матерей боевик Аюб дает свою фотографию:

- Проверь на мне, я ведь еще живой!

Говорят, что охранник матерей - из отряда Салмана Радуева. Деньги им присылает Адам Имадаев, живущий во Владивостоке. Это он, Адам, в канун Нового, 1997 года перевез замерзших и голодных матерей и отцов из Ханкалы. В общежитии, где жили родители, уже были отключены свет, вода и тепло. Генералам матери всегда мешали.

Это им, генералам, принадлежат перлы: "Пленные - отработанный материал", "Меня не испугаете, я всю Чечню прошел", "Новых нарожаете", "Вы же матери убийц"...

Это - матерям об их детях.

Каждый перл имеет авторство. Родители помнят время и место произнесения каждым генералом его афоризма. Называть фамилии не хочу. Противно.

30 декабря 1996 года чеченец Адам нанял за свои деньги несколько грузовиков и перевез родителей российских солдат со всем их скарбом. Он отдал им свою родовую усадьбу. Два дома со всеми удобствами, мыслимыми в Чечне. Не берет ни копейки. За свет, газ платит сам. Отдал и мешки с мукой. "Живите, сколько хотите. Будет мир - приезжайте, когда хотите. Как домой".

Матери кормят охранников, как своих.

Женщины располагаются в двух домах. Кровати двухэтажные, как в казарме. Между домами перекрытие. Под навесом - топчаны. Это прибежище мужчин. За порядок отвечают сами.

Овчарка Найда, любимица всех, на русских не лает. Такой у нее условный рефлекс. Меня, новенькую, обнюхала и ушла, завиляв хвостом.

Военных облаивает всех, независимо от национальности.

Майора Измайлова укусила за ногу.

* * *

На ночь массивные железные ворота закрываются наглухо. Поначалу охранники держали наготове автоматы. Сейчас охрана слабее. Иногда перед самым сном, когда во двор спускается темень, женщины спрашивают друг друга с тревогой: "Все охранники на месте?"

На сердце у них спокойно, когда Аюб, отложив автомат, играет в нарды. Сегодня, седьмого августа 1997 года, он играет с зятем Анны Ивановны Соловьевой. Ей семьдесят лет. Она лесовод. Ищет любимого внука Алешеньку. Прекрасная речь и точное мышление. К ней на смену приехал отец внука.

...Обнаруживаю аппарат для измерения давления. Начинаю измерять всем. У всех высокое. Запредельное. Все больны. "Аюбу, Аюбу смерьте... Что-то он вчера прислонился к косяку и взялся за сердце", - это Анна Ивановна.

Аппарат зашкаливает. Но Аюб остается нас охранять.

Матери знают, что квартира Аюба разгромлена, что жена с двумя малыми детками ютилась семь дней в подвале. Аюб не мог прорваться к подвалу. Он и по сей день дрожит от мысли, что дети могли погибнуть.

На днях отмечали день рождения Люды Стуковой.

- Это правда, что ты танцевал? - спрашиваю я.

- Да. Танцевал. Жестоко.

Это означает, что Аюбу было хорошо.

Когда смотрю, как Аюб охраняет родителей, как матери кормят охранников, что-то в моем мозгу сдвигается, и я напрочь теряю ориентацию. Где правда? В чем она?

В чем смысл происшедшей бойни и всего того, что случилось со всеми нами, а главное - с нашими детьми?

Какова логика движения сейчас, сию минуту, когда мы все - единое целое: Аюб, матери, отцы, два родовых дома со всеми душами, живущими в них, собака Найда со щенятами, лунная ночь и чьи-то тихие шаги по ту сторону железного забора?

Где мы? Кто мы?

P.S.:

Недавно в доме на Вольной появился наш представитель. Он зачитал бумагу, из которой следует, что российская сторона не несет ответственности за безопасность российских матерей и отцов.

Сейчас мы ведем себя так, словно там, в Чечне, не осталось русских. Ни живых, ни мертвых. Словно там остались только враги.

А что если однажды Аюб со товарищи покинет дом на Вольной, 121? А что если..?

01.09.97

"Новая газета - Понедельник" N 35.

Постоянный адрес данной публикации: