Подполье периода гражданской войны когда-то было весьма популярно как основа для максимального выражения революционной героики. На пути нового прочтения старой темы преградой является фрагментарность архивного материала, проливающего свет на запутанные истории нелегальных групп 1918 - 1920 годов. Практически единственным источником остаются воспоминания подпольщиков, которые далеко не всегда могут быть перепроверены документами иного происхождения. Казалось бы безнадежную ситуацию спасает то, что авторами революционных мемуаров руководили разные мотивы, и на пересечении их полупридуманных-полуправдивых рассказов может быть обнаружено зерно истины.

Методы большевистского подполья в фильмах, подобных "Сердцу Бонивура" и "Адъютанту его превосходительства", в воспоминаниях подпольщиков отражения не нашли. Из документов же видно, что подпольщики действительно прибегали к подкупу чиновников, ликвидировали провокаторов, производили экспроприации, пускали слухи.

Судя по материалам Юга России и Архангельска, история подполья началась после инициативных поездок местных активистов, не ушедших с Красной армией, на территорию советской России. В Ростове-на-Дону это были слесарь Георгий Мурлычев и Емельян Василенко - бывший рабочий, потерявший на фронте руку. Оживление работы в Архангельске началось после поездки Макара Баева (кличка Боев) в Вологду, где находился губернский комитет партии и губисполком.

Эвакуировавшиеся с Дона большевистские руководители создали на советской территории Донское бюро. Название Донской комитет осталось за подпольной организацией. Во главе Донбюро находились А. А. Френкель и И. А. Дорошев. Для непосредственной работы в тылу белых из состава Дон-бюро было выделено Зафронтовое бюро во главе с П. Г. Блохиным. Агентами Донбюро в Ростове были в основном женщины: Р. Гордон ("Анна"), Ольга Горбачик ("Минская"), Мария Малинская и др. Это было связано и с тем, что ростовский генерал-губернатор П. Т. Семенов позволял женщинам не брать

Морозова Ольга Михайловна - кандидат исторических наук. Южный федеральный университет. Ростов-на-Дону.

разрешительных выездных свидетельств. Орган, подобный Донбюро, существовал и в Вологде, где собрались работники партийных и советских органов Архангельской губернии. Но интенсивность контактов на Севере была существенно ниже, и средства, переданные за все время в Архангельск, сравнимы с месячной, нормой потребностей Ростова.

Ростовчане на привезенные деньги наладили типографию в доме Мурлычева. К ним вскоре примкнул Андрей Васильев - модельщик по металлу, ранее выдвигавшийся на советскую работу. В августе 1918 г. он перешел на нелегальное положение, взяв подпольную кличку Шмидт.

В тыл белых из советской России ехали не только ради борьбы с белыми. Ростовский подпольщик, автор автобиографического романа-воспоминаний Павел Моренец привел неожиданное объяснение: из голодной России надо ехать на Юг - там "шамовки много", а в борьбе нужно занимать самую выгодную позицию. Перебравшись через линию фронта, агенты Донбюро тут же начинали отъедаться за полуголодный советский паек, благо деньгами располагали: "Вот куда бы советскую власть - весело бы поработалось! А то в голодной стране, на картошке без соли - много ли так наработаешь?"¹. Причина голода в советской России для них ясна - генералы заняли благодатный юг.

Работа в подполье давала и другие преимущества по сравнению со службой в Красной армии или в советском аппарате на территории РСФСР. Там была структура, иерархия, ограничения, предписания. А в тылу врага каждый себе хозяин. Потому и переживал герой романа "Смех под штыком" Илья восторг, когда ехал на поезде к фронту: "Я - вольная птица!.. Да разве можно променять орлиные полеты, волю, счастье борьбы, славу на куриный уголок с пайком и домоседливой супругой?!"²

Вокруг подпольных групп стягивались местные, и у каждого был свой повод для сотрудничества. У молодежи, оказавшейся на территории, занятой белыми, возникал жгучий интерес к советской России.

Среди подпольщиков были работницы, которые в 1917 г. побывали членами различных советов, союзов и комитетов. После свержения советской власти они были изгнаны оттуда меньшевиками и жаждали возмездия. Важно было то, что они имели доступ к материальным ресурсам. Например, Прасковья Карташева работала на табачной фабрике Асмолова. Пользуясь своим авторитетом, она обязала работниц ежедневно сдавать ей по 30 шт. папирос, которые передавала в лагеря военнопленных и в казармы белых воинских частей; там ей были рады, ждали ее, а она имела повод для разговоров пропагандистского характера³. Женщины-курьеры, возившие литературу и деньги, рассматривали эту свою деятельность как заработок, не видя разницы в том, что находится в мешке - сахар или прокламации⁴.

Привлечение рабочих к подпольной работе начиналось с простых поручений, таких как расклейка прокламаций. Обычно такое предложение делал уважаемый мастер⁵. Те из членов организации, кто продолжал работать на производствах, получали от подполья пособие в размере оклада по основному месту работы, а "освобожденные" товарищи, контролируя финансы, в средствах не нуждались. Расписки не приветствовались: конспирация. Архангельские подпольщики печатали прокламации, а сочувствующие железнодорожники подбрасывали их в вокзальные здания по всей линии. Это порождало слух, что у большевиков есть организация на каждой станции⁶. На промышленных производствах постоянно происходили сокращения рабочих мест. Потерявшие работу могли перейти работать в подпольную организацию. Евстрат Калита в 1922 г. выразился именно так, говоря о начале своей подпольной деятельности⁷.

Еще со времен эмиграции большевики хорошо знали роль денег в революционной работе. Подполью времен гражданской войны денежные средства нужны были для организации типографий, материальной поддержки членов подпольных групп и семей погибших и арестованных товарищей, внесения залога за арестованных, приходилось платить рабочим во время забастовок, подкупать чиновников и полицию⁸. Размеры финансирования были значительными: в сентябре 1918 г. Френкель в докладе в ЦК РКП(б) запрашивал на ведение подпольной работы в Донской области 58 тыс. рублей. Через месяц он просил удвоить финансирование. Моренец так и писал: "Из советской России деньги шлют почти без счету"⁹.

Туманное представление о конспирации приводило к провалам. Технический секретарь Архангельского подпольного комитета А. Матисон вела личный дневник, где называла по фамилиям всех своих товарищей¹⁰. Обстановка в Ростове, предстающая из воспоминаний ростовского телеграфиста Семена Андреева, заставляет удивляться самому факту существования подполья¹¹. "Конспирации нет, - писал Моренец. - Работники все прибавляются, и чуть не каждый знает нас. Без конца - собрания, заседания, а шпики на каждом шагу"¹².

25 ноября 1918 г. была провалена типография, находившаяся в квартире Мурлычева. Хозяйка дома, в котором тот жил уже несколько лет, знала его как большевика. Она без всякой задней мысли рассказала об этом старшему надзирателю стражи 7-го участка. Он проследил за Егором и заметил, что тот часто выносит из дома свертки. Во время обыска надзиратель обнаружил в пакете листовки, а в печке станок¹³. После ареста Мурлычева ростовскую организацию возглавил Васильев-Шмидт. На деньги Донбюро была оборудована новая типография.

Весной 1919 г. контрразведке удалось нанести сильный удар по большевистскому подполью. В Архангельске массовые аресты начались в марте, на Юге России - в мае. На Севере это было результатом событий, связанных с протестами профсоюзов по поводу состояния мест заключения и массовых заболеваний заключенных. Этому вопросу было придано политическое значение. Северное правительство генерала Е. К. Миллера, обнаружив в здании совета профсоюзов винтовки, выдвинуло версию о подготовке переворота и провело аресты, 26 человек были расстреляны за городом "на мхах". В итоге Северное правительство не только разгромило подполье, но и деморализовало профсоюзное движение.

Удар по ростовскому подполью был нанесен 20 мая 1919 г., когда в доме Спирина была обнаружена вторая нелегальная типография. Контрразведка арестовала 24 человека. Руководитель подполья Васильев-Шмидт в мемуарах возложил вину на провокаторов Емельяна Василенко (одного из основателей и бессменного казначея подпольной организации) и заведующего типографией Василия Абросимова.

Обстоятельства их изобличения неясны. Большинство арестованных было освобождено из тюрьмы через месяц, но ярлык провокатора был закреплен лишь за двумя из них. В мемуарах 1920 - 1930-х годов ростовские подпольщики в один голос заявляли, что те двое - предатели, приводя разные доводы и противореча друг другу. Они, например, утверждали, что Василенко и Абросимова выпустили уже на второй день после ареста. Насчет Василенко сведений нет, но в архиве сохранился подлинник прошения жены Абросимова от 10 июля 1919 г. (ст.ст.) о вызове свидетелей, которые подтвердят непричастность ее мужа к большевизму¹⁴. Значит, все это время он продолжал вместе со всеми находиться в тюрьме.

От Васильева-Шмидта известно, что задолго до майского провала у него был конфликт с Абросимовым. Васильев лично закупал для типографии бу-

магу в магазинах города, не доверяя деньги Абросимову в связи с тем, что тот вел нетрезвый образ жизни¹⁵. Стоит вспомнить и о том, что Абросимов настаивал на подготовке побега арестованного Мурлычева, который был казнен только в марте или апреле 1919 г., пробыв почти полгода в заключении, а председателем подпольной организации стал тем временем Васильев-Шмидт.

Первыми версию об измене Абросимова и Василенко выдвинули Яков Богданов, Анна Буртылева и Мария Малинская. Богданов сделал такой вывод потому, что в тюрьме Абросимова и Василенко не били, в отличие от него самого¹⁶.

История, связанная с Малинской, вызывает недоумение. Ее арестовали вместе с Этель Борко, в квартире которой она ночевала. Их поместили в одну камеру. Когда ночью часовой повел Борко в уборную, Мария вышла из незапертой камеры. Перед тем как выбежать на улицу, она успела, стоя у двери кабинета начальника контрразведки, подслушать его разговор об условиях сделки с Абросимовым. Каким-то образом вместе с ней это якобы слышал Богданов. Эти обстоятельства описаны в воспоминаниях Е. Калиты. Васильев-Шмидт также рассказал о чудесном спасении Малинской, но про подслушанный разговор он не упоминал¹⁷.

Буртылева, жена телеграфиста радиостанции, сотрудничавшего с подпольщиками и арестованного в мае 1919 г., выступая на заседании Истпарта, упомянула несколько важных деталей. Анна Гордон, избежавшая ареста из-за того, что проспала начало собрания, на котором арестовали большинство Донкома, сообщила ей, что в тюрьме всех истязают. Но Буртылева, когда носила передачу для мужа, увидела довольного и улыбающегося Василенко, расхаживавшего по коридору тюрьмы. Она рассказала об этом Анне, вероятно, высказав догадку о его измене. Через два дня Гордон сказала ей: ты права, он и Абросимов - провокаторы. Буртылева могла и не знать, но подпольщица Гордон наверняка знала, что в тюрьмах камеры днем не запирались. Далее Буртылева сообщила, что после выхода на свободу Абросимов захотел с ней поговорить. Оказалось, что у него большие претензии к Гордон и Васильеву-Шмидту по поводу расходования подпольной кассы¹⁸.

После выхода Емельяна Василенко из тюрьмы подпольщики первоначально хотели отправить его "за кордон". Но переход линии фронта не удался, и он вернулся в Ростов/Боевик Пивоваров ("Роберт") взял его под "опеку", и на одной из конспиративных квартир казначея посадили составлять финансовый отчет для Донбюро, но тут было замечено, что Василенко пытается через хозяйку передать какую-то записку. Его увели на берег Дона, где он якобы сознался в провокаторстве и был убит. В 1925 г. Калита, враждовавший с Васильевым-Шмидтом, выступил против его версии истории ростовского подполья, задавал неудобные вопросы по поводу финансовых отчетов Василенко (куда они делись?) и требовал, чтобы Шмидт теперь отчитался в расходах¹⁹.

Устранив Василенко, подпольщики были уверены, что ликвидировали виновника провала. Но начал вызывать беспокойство Абросимов. Освободившись из-под ареста, он вел жизнь обывателя. "Роберт" попытался его убить, но только ранил. Разъяренный Абросимов пригрозил, что выдаст всех²⁰, и Донком постановил его ликвидировать. Уголовники, привлеченные для исполнения казни Пивоваровым, имевшим четыре судимости, неожиданно отказались, и тогда только что прибывший из Донбюро Сиротин ("Сидорчук"), тщедушный паренёк, вызвался пойти на это добровольно. 28 августа 1919 г. среди бела дня на многолюдном рынке он застрелил Абросимова и, воспользовавшись начавшейся паникой, скрылся на лихаче²¹. На его счету были три успешные "ликвидации". Он был казнен белыми в Новороссийске.

Интеллигентная девушка по фамилии Афанасьева в июле 1919 г. прибыла в Ростов из РВС 8-й (по другим сведениям - 10-й) армии Южного фронта. Она вошла в доверие к деникинцам, завела роман с офицером и намеревалась завладеть бумагами из штабного сейфа, выкрав ключ у одного из новых друзей. Ее интимные отношения с офицером, однако, были истолкованы как признак предательства. Донком организовал ее похищение. Когда ее привезли на Зеленый остров, Афанасьева поняла, что ее хотят убить, и решила, что попала в руки контрразведки. Перед казнью она прокричала: да здравствуют тов. Ленин и Троцкий! И этим смутила "трибунал". Исполнение приговора приостановили. Ее держали на конспиративной квартире довольно долго, но она сделала попытку установить связь со "своим" офицером, чем избавила подполье от сомнений. На пустыре близ Софийского кладбища Пивоваров ее убил²².

В воспоминаниях О. Г. Шатуновской выражен иной взгляд на эту трагическую историю. В октябре 1919 г., будучи в Ростове проездом из Закавказья, она узнала об этом убийстве и в Москве рассказала о нем Е. Д. Стасовой. Та пришла в крайнее негодование и выразила полную уверенность в невиновности Афанасьевой и вину за ее гибель возложила на секретаря Донского комитета Минскую, которую даже вызывали в Москву для дачи объяснений²³.

Этим перечень жертв ростовского подполья, погибших из-за подозрений в провокаторстве, по-видимому, не исчерпывается. В романе Моренца приведен рассказ одного из подпольщиков о том, как убивали провокатора Черпакова: это происходило за высокой оградой кладбища, вероятно, Софийского, в тот момент, когда за стеной проходил парад белых войск: "Сидорчук ему - петлю на шею, веревку - через перекладину креста, - и тянет. За оградой - ура, музыка гремит; Черпаков кричит, ногами по ящику могилы стучит, а ребята, чтоб заглушить его, хохочут и тоже горланят ура"²⁴.

Является ли история ростовского подполья исключительным явлением? В некотором смысле да. Материалы екатеринодарской и архангельской большевистских нелегальных групп не свидетельствуют о столь же напряженной борьбе с провокаторством.

Готового ответа о причинах ростовского феномена нет. Вероятно, имели значение несколько моментов. Во-первых, следует обратить внимание на особенности внутренней структуры подпольной организации: агенты и курьеры Донбюро не были в ней ключевыми фигурами. Они часто отлучались, менялись и вообще находились под влиянием местных работников. Сам принцип комплектования ростовского подполья - родственно-дружеский - не гарантировал от конфликтов. Ростовским подпольщикам не удалось сформировать группу, сплоченную на основе идейной близости, что вызывало тяжелые переживания.

Другой причиной нездоровой атмосферы городского подполья было постоянное пребывание в состоянии стресса. Сотрудничество подпольщиков с партизанскими отрядами Юга питало фантастические планы организации большого восстания в тылу белых, но, в отличие от них, партизаны, уходя в леса, горы, хутора, получали некоторую психологическую разгрузку, тогда как подпольщики ежечасно ожидали провала. Об этом писал Моренец²⁵, это подтверждают и такие документы, как письма городских подпольщиков в партизанские отряды²⁶.

У некоторых ростовских подпольщиков в обстановке преследования случались истерики и слуховые галлюцинации. Когда телеграфист Дюжев решил, что за ним следят, он уехал в Таганрог и устроился на телеграфе, пообещав начальству, что его документы со дня на день прибудут. Когда он и там стал возбуждать подозрения, то вернулся в Ростов и заявил членам Донкома,

что от такой жизни идет сдаваться в контрразведку. В комитете его "привели в чувство", выправили документы, и он отправился по мобилизации в деникинскую армию²⁷.

Но самый, видимо, важный фактор был связан с объемом финансирования, которым пользовалось ростовское подполье. Тут надо вспомнить другой регион, Северный Кавказ, столь же щедро получавший денежные средства из Центра через Астрахань и Баку, через штаб 11-й армии и Кавказского краевого комитета РКП(б). На этой почве между Хизиром Орцхановым - вождем красных ингушей, Николаем Гикало - командующим Терской группой красных повстанческих войск, Тимофеем Нацвиным-Гордиенко - представителем Кавказского комитета, и Советом обороны Северного Кавказа и Дагестана происходили конфликты, сопровождавшиеся обвинениями в предательстве и контрреволюционности, отраженными в официальных приказах и в письмах в Центр²⁸. Так или иначе все дрязги были связаны с перераспределением полномочий и ресурсов.

Но и при такой поддержке эффективность подполья оставалась низкой. Даже тогда, когда Красная армия уже была на подходе, активность проявляли отряды красно-зеленых Кубани и Черноморья, горские партизанские отряды Чечни, Ингушетии и Дагестана, даже заключенные концентрационных лагерей, брошенные охраной, как, например, узники Кегостровского лагеря под Архангельском²⁹. О выступлениях же подпольщиков, по крайней мере крупных, мало что известно.

Описание поведения ростовских подпольщиков накануне вступления красных в город оставили два свидетеля - сам Васильев-Шмидт и Яков Богданов. С начала декабря члены президиума подпольного Донкома считали опасным оставаться на конспиративных квартирах и перебрались в здание трамвайного депо. Ночами они сочиняли и печатали воззвания об организации вооруженного восстания при подходе Красной армии. Один из первых боев при взятии Ростова был как раз на площади между зданием тюрьмы и трамвайным депо. Но им и в голову не пришло участвовать в этом бою, хотя у них было оружие, спрятанное на чердаке депо. Они погасили свет, сидели в темноте в мучительном ожидании, как вспоминал Васильев, что будет с ними, если Красная армия отступит. Но отступили белые. Утром на рассвете, выйдя из убежища, они увидели площадь, усеянную телами раненых и убитых. Васильев был назначен комендантом Ростова³⁰.

Борьба белой контрразведки с большевистским подпольем имеет нечто общее с историей про генерала, который не проиграл ни одного сражения, но проиграл войну. Контрразведка победила большевистское подполье. Оно было запугано и выдавлено в сельскую местность, в леса и горы. Но зато подполье дало своим противникам ощущение горящей земли под ногами. В значительной степени заслуги подполья - это следствие слабости режима и беспорядочность работы репрессивного аппарата у белых. Среди подпольщиков были герои и мученики, но ни их самоотверженность, ни небескорыстие не сделали это явление существенным фактором гражданской войны.

Примечания

1. МОРЕНЕЦ П. Смех под штыком. Ростов-на-Дону. 1934, с. 24.

2. Там же, с. 180.

3. Центр документации новейшей истории Ростовской области (ЦДНИРО), ф. 12, оп. 3, д. 530, л. 8.

4. Там же, д. 106, л. 6 - 7.

5. Там же, л. 1.

6. Борьба за Советы на Севере (1918 - 1919). Архангельск. 1926, с. 118.

7. ЦДНИРО, ф. 12, оп. 3, д. 507, л. 81.

8. Там же, д. 530, л. 14 - 15.

9. МОРЕНЕЦ П. Ук. соч., с. 216.

10. ОВСЯНКИН Е. И. На изломе истории: события на Севере в 1917 - 1920 гг.: мифы и реальность. Архангельск. 2007, с. 435.

11. ЦДНИРО, ф. 12, оп. 3, д. 21, л. 63 - 64, 67 - 68.

12. МОРЕНЕЦ П. Ук. соч., с. 57.

13. ЦДНИРО, ф. 12, оп. 3, д. 177, л. 33.

14. Государственный архив Ростовской области, ф. 519, оп. 1, д. 5, л. 16.

15. ЦДНИРО, ф. 12, оп. 3, д. 177, л. 45; д. 181, л. 69; д. 195, л. 52.

16. Там же, д. 195, л. 49.

17. Там же, л. 52 - 53; д. 177, л. 52.

18. Там же, д. 159, л. 6, 8, 9.

19. Там же, д. 507, л. 70.

20. Такой знаток историко-партийной проблематики как Я. Н. Раенко в 1936 г. высказывал сомнения по поводу измены Абросимова (там же, д. 530, л. 7).

21. Там же, д. 177, л. 56.

22. Там же, л. 65 - 68; д. 507, л. 30 - 34; МОРЕНЕЦ П. Ук. соч., с. 274.

23. ШАТУНОВСКАЯ О. Г. Об ушедшем веке. LaJolla (Calif.). 2001, с. 108, 419.

24. МОРЕНЕЦ П. Ук. соч., с. 273.

25. Там же, с. 296.

26. Научный архив Североосетинского института гуманитарных и социальных исследований (НАСОИГСИ), ф. 21, оп. 1, д. 88а, л. 198.

27. ЦДНИРО, ф. 12, оп. 3, д. 21, л. 86.

28. НА СОИГСИ, ф. 21, оп. 1, д. 88б, л. 92, 109, 132, 176, 181, 484, 487, 488; Центр документации новейшей истории Краснодарского края, ф. Р-1774, оп. 2, д. 324, л. 5, 6.

29. Научный архив Карельского научного центра РАН, ф. 1, оп. 18, д. 289, л. 29 - 34.

30. ЦДНИРО, ф. 12, оп. 3, д. 106, л. 5; д. 177, л. 81.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - О. М. Морозова:

Комментарии: