М. Русская панорама. 2005. 488 с.

Монография доктора исторических наук, доцента кафедры отечественной истории Липецкого государственного педагогического университета В. В. Фомина посвящена теме, непосредственно связанной с проблемой генезиса российской государственности. На современном этапе перед российской исторической наукой со всей неотложностью встала задача выработки концепции национальной истории от ее истоков, способной внести свой вклад в развитие самосознания российского общества.

стр. 169

В основе исследования В. В. Фомина - фундированная источниковедческая и историографическая база. Круг источников широки многообразен и, что особенно важно, включает оригинальные материалы из Шведского государственного архива за 1613 г., рельефно высвечивающие истоки версии о шведском происхождении Рюрика. В работе Фомина впервые в отечественной истории представлен комплексный и развернутый анализ всех основных направлений дискуссии по варяжскому вопросу, который на протяжении более 250 лет оставляет предмет дискуссии между норманистами и антинорманистами. По мнению автора, в варяго-русском вопросе наличествует много серьезных "белых пятен" (с. 5).

К удачам Фомина следует отнести исследование им подлинных истоков норманской проблемы. В нынешней науке общепринято мнение, что норманская теория возникла в XVIII в. в России, в ходе полемики Г. Ф. Миллера и М. В. Ломоносова. Фомин на основе источников данное мнение опровергает, чему отведена специальная глава "Зарождение норманской теории в западноевропейской историографии XVII века".

Фомин напоминает, что "при всех принципиальных разногласиях по всему кругу обсуждаемых вопросов норманисты и их оппоненты демонстрируют исключительное единодушие во взглядах на проблему возникновения норманизма, видя в его "отце-создателе" немецкого историка Г. З. Байера" (с. 8). Именно с Байером связывают все главнейшие доказательства норманистской концепции: скандинавское происхождение варягов, суждение об именах русских князей и дружинников как искаженных скандинавских и др. Фомин убедительно опровергает этот постулат и показывает, что норманистские идеи были распространены среди представителей западноевропейской науки, независимо от Байера, и приводит тому соответствующие примеры.

В науке уже давно высказывалось мнение, что зарождение норманской теории связано с началом XVII в., с эпохой Смутного времени. Именно тогда, в работах шведского дипломата П. Петрея, которого еще А. А. Куник назвал "первым норманистом", впервые стали проводиться взгляды, что русские князья Рюрик, Олег, Игорь были скандинавы. Но эти мнения не получили развития. Фомин фактически первый из российских ученых исследовал вопрос о зарождении норманской теории в условиях Смутного времени. Он показывает, что идеи о ведущей роли скандинавов в социогенезе и создании древнерусского государства (норманизм) изначально порождены и разработаны в политико-дипломатических и придворных кругах Швеции в период шведского военного присутствия, а затем и прямых военных действий шведов на территории Новгородской земли в ходе Смутного времени.

Обстоятельно, с фактами в руках, автор показывает, что первые высказывания о шведских корнях Рюрика, происхождении имени Руси от шведского топонима Руслаген обнаруживаются уже в работах шведских дипломатов, сановников, придворных историографов XVII века. Появление этих сочинений совпадает с переговорами шведских и новгородских представителей о шведском принце Карле-Филиппе как претенденте на трон русского царя. Дальнейшее распространение этих идей совпадает с периодом между Столбовским миром 1617 г. и началом Северной войны в 1700 году. Так что в начале XVIII в., когда эти идеи были принесены в Россию Г. -З. Байером, Г. -Ф. Миллером и позднее - А. -Л. Шлёцером, они уже имели почтенный возраст и, выйдя в свое время из королевских канцелярий Карла IX и Густава Адольфа II, уже более ста лет употреблялись в западноевропейских академических кругах.

Фомин называет целую плеяду шведских дипломатов и королевских историографов, внесших свою лепту в разработку норманской теории. Упомянутый выше шведский дипломат Петрей в 1614 - 1615 гг. опубликовал "Историю о великом княжестве Московском", где высказал идею, что летописные варяги-выходцы из Швеции, а имена русских князей - искаженные шведские. Современники Петрея Охан Буре, Иоганнес Лощений, Эрик Рунштейн (в 1675 г.) дали начало целой цепи рассуждений, что название шведской провинции Roslagen имеет связь с термином Русь. Во второй половине XVII в. была опубликована работа королевского историка Ю. Видекинда "История десятилетней шведско-московитской войны", в которой утверждалось - со ссылкой на самих новгородцев, что князь Рюрик был призван из Швеции. Известно, что "История" Видекинда, написанная по заказу шведского двора, - типичный официоз, оправдывавший шведскую агрессию. К концу XVII - началу XVIII вв. идеи, рожденные в сфере политики, были освоены шведской историографией, зависевшей от государства.

Приведем два фрагмента из использованных в монографии источников, особо интересных. Рассматривая рассказ Ю. Видекинда о речи архимандрита Киприана на переговорах в Выборге между шведским и новгородским посольствами в 1613 г., в которой Киприан якобы заявил, что в древние времена, за несколько сот лет до подчинения Новгорода господству Москвы его население с радостью приняло из Швеции князя Рюрика, Фомин пишет, что данное сообщение Видекинда, приведенное без всяких доказа-

стр. 170

тельств, было воспринято последующими поколениями историков как бесспорный факт и без всякой проверки использовалось как убедительное свидетельство и Шлёцером, и Куником, и многими другими. Фомин приводит хранящиеся в Государственном архиве Швеции два текста записей шведско-русских переговоров в Выборге. Один - официальный отчет о переговорах между шведскими и новгородскими представителями, где черным по белому написано: "...новгородцы по летописям могут доказать, что был у них великий князь из Швеции по имени Рюрик, несколько сот лет до того, как Новгород был подчинен Москве, и по их мнению, было весьма важно иметь у себя своего великого князя, а не московского". Второй текст - личные записи присутствовавшего на переговорах шведского сановника Даниэля Юрта де Гульфреда, секретаря герцога Карла-Филиппа, но в ней нет ни слова о Рюрике из Швеции, зато подчеркивается, что новгородцы исстари имели свою собственную верховную власть и что их великий князь по имени Родорикус вел свое происхождение от Римской империи(с. 24 и с. 52 - оригинал текста по-шведски). Как видно, разница между текстами существенная, и роднит их только мысль, что Новгород исстари имел суверенный институт верховной власти, память о чем передавалась из поколения в поколение. Очевидно, что официальный шведский отчет подретуширован верноподданической рукой для придания ему политической корректности. Этот отчет как "источник" и был использован Ю. Видекиндом в его опубликованном труде, откуда и унаследован сначала западноевропейской, а затем - российской наукой.

С проблемой истоков норманизма связан другой актуальный вопрос, рассматриваемый в ""монографии - это творчество М. В. Ломоносова как историка. Фомину удалось показать, что сохраняющаяся традиция относить возникновение варяжского вопроса только к XVIII в. дает основание некоторым современным историкам увязывать появление норманизма и варяжского вопроса с деятельностью Ломоносова и с его критикой взглядов немецких ученых, которые характеризовали критические выступления Ломоносова как амбициозно-национальные и лишенные научных оснований, что и обусловило политизацию дискуссии о древнерусской истории. Современными оппонентами Ломоносова принимается мысль, что норманизм возник не в сфере науки, а в сфере политики, и именно Ломоносов обвиняется в том, что дискуссии о происхождении имени Руси и о призвании варяжских князей приняли политический оттенок (с. 58). Хочется заметить: если исходный пункт неверен, то умозаключение неизбежно приобретает форму софизма.

Фомин отстаивает роль Ломоносова как историка, напоминая, что многие мнения, высказанные им в полемике с норманизмом, выдержали испытание временем и остаются в силе, в частности, указания на то, что в Скандинавии не обнаружено имя Руси, в скандинавских источниках нет информации о призвании Рюрика, варяжские князья клялись славянскими, а не норманскими божествами, имя варягов может быть приложимо ко многим народам, неприемлемо объяснение норманистами всех летописных имен из скандинавских языков и др. Фомин и в данной части своей работы обращается к первоисточникам: к диссертации Миллера и замечаниям на нее Ломоносова, приводя достаточно подробно материал оригиналов для нелицеприятного анализа. Вывод автора лучше всего может быть выражен словами Ломоносова о самом себе: "Я не признаю никакого измышления и никакой гипотезы, какой бы вероятной она ни казалась, без точных доказательств...Коль великим счастием я себе почесть могу, ежели моею возможною способностию древность российского народа и славные дела наших государей свету откроются" (с. 82 и с. 108).

Разработка некоторых аспектов исследования у Фомина отличается особой новизной подхода. Здесь хочется назвать авторскую концепцию антинорманизма истинного и антинорманизма мнимого, созданную в результате рассмотрения динамики развития исторической мысли в области варяжского вопроса в XIX в. и в советское время. К первому, по мнению Фомина, следует отнести антинорманистские концепции российских ученых XIX в., ко второму - псевдонорманизм советской историографии послевоенного периода.

В подлинном антинорманизме XIX в., автор выделяет несколько направлений. Одним из них стала критика так называемой "филологической эквилибристики" или сделавшейся ведущей в норманизме XIX в. схоластической традиции решать исторические проблемы методом перестановки букв в именах, топонимах, эпонимах, просто в лексике русского языка. Другим важным антинорманистским направлением того времени была критика слишком вольного обращения с источниками, прежде всего, с Повестью временных лет, привнесенная в историю норманизмом.

Фомин приводит тому печальный пример, касающийся Н. М. Карамзина, который цитируя переписку Ивана Грозного со шведским королем Юханом III, внес поправку в подлинник письма царя Ивана Грозного, где были строки: "...в прежних хрониках и летописцах писано, что с великим государем самодержцем Георгием-Ярославом на многих битвах бывали варяги, а варяги

стр. 171

- немцы...", которые Карамзин исправил на: "...а варяги были шведы". Искаженный источник вошел в его собрания сочинений и стал цитироваться многими поколениями ученых.

Фомин подчеркивает, что антинорманисты были в этот период меньшинством, но высказывает убеждение, что "... заслуга антинорманистского меньшинства перед наукой заключается прежде всего в том, что оно выступило против казавшегося незыблемым мнения норманистского большинства, ...не дало ей обратиться в состояние застоя, принудило "скандинавоманов" отказаться от многих догм и многократно умерить славословия в адрес своих кумиров и даже признать, что в состав варягов входили представители многих народов, в том числе южнобалтийские славяне" (с. 134). Трудами авторов - антинорманистов достоянием науки стали свидетельства византийских, арабских, западноевропейских источников, локализующих Русь во многих районах Восточной и Западной Европы. Одним из самых крупных антинорманистов этого периода справедливо называется С. А. Гедеонов, исследования которого возвращали балтийским славянам ту роль, "...которую со времен Байера насильно навязывали норманнам".

Фомин подчеркивает компромиссный характер антинорманизма у части его последователей (Д. Иловайский), что определенным образом сказалось на дальнейшем развитии полемики в среде российских историков, особенно после кончины С. А. Гедеонова. В конце XIX-XX вв., отмечает автор, предпосылки разработки иных подходов к древнерусской истории, кроме норманистских, были значительно ослаблены.

Вскрывая сложную природу мнимого антинорманизма советского периода, Фомин обоснованно усматривает ее генезис в дореволюционном времени. Большое место норманистские концепции получили у российских историков марксистской ориентации, и прежде всего, у М. Н. Покровского. Однако последующее развитие собственно марксистской концепции происхождения государства сделало как саму проблему норманизма, так и всю полемику норманистов и антинорманистов неактуальными. Свои корректировки внесла, естественно, и война. Но норманистские трактовки в силу традиции продолжали оставаться в научном сознании. На этом фоне и возникает в советской исторической науке феномен, именуемый Фоминым как "псевдонорманизм советского времени" (с. 147). По его словам, советские историки "....сохранили основополагающий тезис норманизма о скандинавском происхождении варяжской руси, при этом не считая себя норманистами...И в своей массе ученые СССР ...начали именовать себя антинорманистами, искренне полагая, что историк-марксист "всегда антинорманист"...". При этом антинорманизм XIX в., также как и его антипод - норманизм объявлялись антинаучными, поскольку "стояли на одинаково ошибочных методологических позициях" (с. 152).

С этим багажом и подошла отечественная историческая наука к современному рубежу, когда возродились нерешенные проблемы былого противостояния норманистского и антинорманистского подходов при исследовании варяжского вопроса и встали перед наукой как еще более актуальные. Важной частью работы Фомина является исследование современного состояния варяжской проблемы в рамках как норманистского, так и антинорманистского направлений. Конкретную проблематику автор показывает в динамике развития всей традиции - от дореволюционной историографии до нынешнего времени.

Каковы же итоги более, чем 250-летней дискуссии норманистов и антинорманистов, что дают они отечественной исторической науке, какой из предлагаемых подходов способствует разработке концепции начального периода национальной истории?

Картина исторического прошлого нашей страны, созданная трудами норманистов, общеизвестна: полчища скандинавов, широкой волной вливаясь в Восточную Европу, непонятным образом и за счет неизвестно каких средств в считанные десятилетия обустраивают, осваивают и застраивают ее гигантские просторы, приносят с собой сюжеты, наполнившие как летописи, так и былины, и практически из ничего создают древнерусское государство и наследные институты верховной власти, развивают городскую жизнь, торговлю, устанавливают связи восточноевропейских народов со странами Востока, Византии, Западной Европы и т.д.

Но работы этого направления идут вразрез с известными источниками. Аргументы норманистов - это бесконечное повторение одних и тех же умозрительных рассуждений. Норманистская концепция не вписывается в историю Северной Европы раннего средневековья - как на западе, так и на востоке. В реальной же истории не существовало гигантского сказочного государства по имени "Скандинавия". Небольшие королевства имели свою самостоятельную историю, в том числе и историю взаимодействия с окружающим миром: южнобалтийскими землями, западной Атлантикой, Восточной Европой, североамериканским побережьем и т.д. Ничего подобного тому, что приписывается неким абстрактным "скандинавам" в древнерусской истории, реальные выходцы из различных королевств Скандинавского полуострова не осуществили, хотя никто не оспаривает их присутствие в самых разных уголках мира.

стр. 172

Какими конкретными идеями занимали норманисты из поколения в поколение нашу историческую мысль? Сколько труда, средств, времени, научных сил было потрачено на доказательство лингвистической возможности реконструкции связи финского названия Швеции Ruotsi и древней формы имени Русь! Ну и что сейчас имеет от этого российская история?! Разумеется, мы обогатили свои знания тем, что те шведские топонимы, к которым пытались привязать финское Ruotsi, для доказательства шведского происхождения имени Русь - очень позднего происхождения: Roden впервые упоминается в Упландских законах с 1296 г., a Rodzlagen - с 1493 г.; но с какого времени появилось финское Ruotsi установить пока не удалось.

Имя народа и страны не создается исключительно в мире лингвистических форм, истоки этно - и политогенеза не обнаруживаются в сфере профессионально-отраслевых союзов. Можно как угодно долго размышлять о происхождении имени "Рюрик" от "Hrorikr" (или наоборот), но эти рассуждения не приведут нас к ответу на вопрос - каким образом Рюрик стал великим князем в Словенском княженье, и каков генезис древнерусского института княжеской власти. Концепция "договора - ряда" с безродным предводителем отряда скандинавских наемников - единственное, что норманисты могут предложить для объяснения возникновения института наследственной власти в российской истории. Но это ведь подлицованная теория общественного договора или одна из утопий XVIII в., везде сданная в архив, а у нас предлагаемая за последнее слово в науке!

Единственный вывод, к которому логически приходишь, размышляя над итогами дискуссии по варяжскому вопросу, это осознанная необходимость вернуться к тому моменту в российской историографии, когда был прерван традиционный процесс развития исторических знаний о древнерусской истории, и дать отечественному историописанию возможность более основательно исследовать путь М. В. Ломоносова, С. А. Гедеонова и их последователей в рядах антинорманистского меньшинства - вплоть до наших дней. Несмотря на все их слабости и противоречия (о которых говорится и в рецензируемой монографии), ученые этого направления стоят ближе к источникам, меньше подвержены утопиям, предлагаемые ими концепции логично взаимодействуют с широким материалом живой европейской истории.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - Л. П. ГРОТ:

Комментарии: