Волостное село Бельское расположено по Старо-Ачинскому тракту, примерно на полпути между Ачинском и Енисейском. Село большое и по внешнему виду зажиточное. Хорошие деревянные многооконные дома, каких не встретишь в российских деревнях. В дворах есть службы, хотя не всегда утепленные, для скота. Село лежало в окружении могучей и величественной тайги. Пышные ели и высокорослые сосны достигали такой высоты, что шапка действительно валилась с головы при взгляде на их верхушки. Под боком у села протекала небольшая быстрая таежная речушка Белая. Основной промысел крестьян - земледелие и охота. Земельного вопроса для сибиряка не существовало, как не существовало и землеустройства. Каждый крестьянин мог иметь землю по потребности. Он имел ее столько, сколько ему было под силу обработать своей семьей. Выходи в тайгу, выбирай подходящую поляну и владей ею. Если неподалеку от села или деревни нет подходящей поляны, а забираться в глубь тайги почему-то нет охоты, бери участок поближе, но потрудись, раскорчуй его. Только с весны 1910 г. царское правительство приступило к землеустройству в Сибири. В Вельской волости появилась землеустроительная комиссия. Она тут же производила обследование района и нарезку земли крестьянам. Норма земельного участка была установлена в 15 десятин на каждую мужскую душу. Комиссия объявляла, что, в соответствии со столыпинской аграрной реформой, кто заявит желание выделиться на хутора, тому будет нарезано по 30 десятин на мужскую душу. В нашем районе не было охотников выделяться на хутора. Земельные участки были выделены и ссыльно-поселенцам, тоже по 15 десятин на душу. В участок 15 десятин входили удобная земля, лес и болота. Из ссыльно-поселенцев землей никто не пользовался. Наши земельные наделы мы тогда же передали сельским или деревенским обществам, к которым были приписаны.

С приходом нашего этапа в Вельской волости насчитывалось 308 политических ссыльных. Они были разбросаны по всем деревням волости: Селиваново, Тихоново, Щедрино, Чалбышево, Троицкое, Кузнецово, Мало-Архангельское, Малая Кеть, Большая Кеть, Алтат. Селение Бельское знало три поколения политической ссылки. Мы являли собой третье поколение. Второе поколение жило здесь на грани XIX и XX веков. Мы не смогли установить, кто были политические ссыльные того времени. К первому поколению память местных крестьян относила известного революционера Петрашевского. В село Бельское он был водворен незадолго до смерти. Умер в 1866

Алексей Тимофеевич Водолазский (1885 - 1967 гг.) начиная с 1901 г. включился в социал- демократическое движение на юге России, принимал активное участие в вооруженном восстании ростовских рабочих во время первой русской революции. В 1906 г. он был арестован, привлечен к суду по делу областного бюро Центрального района РСДРП (б) и после трехлетнего предварительного заключения приговорен к ссылке на поселение в Восточную Сибирь, где пробыл до Великой Октябрьской социалистической революции. В советское время вплоть до выхода на пенсию в 1956 г. находился на профсоюзной, советской и хозяйственной работе. Перу его принадлежат издававшиеся ранее мемуары, посвященные событиям, участником которых он являлся ("Вооруженное восстание в Ростове-на-Дону в 1905 г. Из воспоминаний участника". М. 1933; "Навстречу поколениям". Ростов н/Д. 1969). В начале 60-х годов им была закончена работа над рукописью воспоминаний "Времена подпольные", охватывающих период с 1906 по 1917 год. Часть ее, посвященная жизни политических ссыльно-поселенцев в селе Вельском, Енисейской губернии, в 1909 - 1910 гг., предлагается ниже вниманию читателей.

стр. 130

году. Узнать что-либо о его жизни [в ссылке] нам не удалось. После расспросов мы нашли его могилу. Нам показали убогий холмик у кладбищенской ограды. Царское правительство и послушное ему духовенство не разрешали похоронить Петрашевского на территории кладбища. Группа товарищей привела в порядок могилу, обнесла ее оградой.

Крестьяне села Вельского, как и других сел, относились к политическим ссыльно- поселенцам, в общем, дружелюбно и помогали, чем могли. С первых дней они охотно предоставляли ссыльным комнаты, иногда с пансионом. Когда же товарищ говорил, что у него сейчас нет денег, крестьяне неизменно заявляли: "Отдадите, когда получите из России". Со стороны крестьян вообще наблюдалось доверие к нам, и мы старались не подорвать его. В продуктах мы не нуждались. Все, что нужно было нам, крестьяне охотно продавали. Мы покупали у них даже продукты охоты. Мы узнали, что крестьяне считают мясо медведя "поганым", что есть это мясо - грех. Поэтому, сняв с убитого медведя шкуру, они бросали мясо в тайге. Мы договорились с крестьянами, и те стали вывозить из лесу медвежатину по 40 коп. пуд. Отдельные товарищи покупали тушки белок и питались ими. Продукты охоты были в десять раз дешевле мяса домашнего. Со многими крестьянами у нас были добрые и доверительные отношения. С ними можно было поговорить и на темы общественно- политического характера. Однако серьезной политической работы при мне в деревнях не велось.

Коллективность в труде, организованность и партийность в политической борьбе - таков принцип революционера. И он неуклонно проводится на всех этапах его жизни. Естественно, и в Сибири он осуществлялся. Как только ссыльно-поселенцы появились в уезде, возникла мысль об их объединении. Было решено созвать съезд политической ссылки левого берега реки Енисея со включением смежных волостей: Казачинской, Вельской, Еланской и Анциферовской. Съезд состоялся в конце августа 1909 г. в селе Вельском. Подготовка съезда и его работа протекали в условиях строгой конспирации. Съезд определил задачи объединения: а) создание культурных условий: организация почты, медицинской помощи, библиотек; б) политико-просветительная работа среди ссыльных, а также среди местного населения; в) взаимная поддержка, материальная и моральная; г) содействие и организация побегов: денежная помощь, добыча паспорта, предоставление явок. Для руководства делами ссыльных было избрано Центральное бюро, а в волостных центрах создавались волостные бюро.

Одним из первых мероприятий Вельского волостного бюро была организация почты. Почтовой связи села Бельского с Енисейском не было. Корреспонденция всякого рода, адресованная в село Бельское и его деревни, доходила до города Енисейска и лежала на почте, пока не подвернется оказия. Жить без писем, газет, журналов, посылок и переводов вдали от центра России было немыслимо. При переговорах с волостным правлением выяснилось, что нормальной почтовой связи с городом нет из-за отсутствия в кассе средств на содержание почтаря. Для проезда почтаря с почтой крестьяне, в порядке повинности, должны были предоставлять лошадей. Оплату почтаря волостное бюро ссыльных приняло на себя, и почта стала функционировать. Разборку почты в волости, раздачу адресатам и пересылку ее по деревням производило волостное бюро ссыльных. Для создания денежного фонда для нужд бюро волостное бюро установило процентное отчисление с денежных переводов, поступающих в адрес ссыльных, в размере до 10%. Из этих отчислений выплачивалось жалованье почтарю и расходы на другие общественно-необходимые потребности. Нужно сказать, что все товарищи, выбранные в разные органы съезда ссыльных, выполняли свои обязанности в общественном порядке.

Затем в селе Вельском волостным бюро ссыльных была открыта столовая на принципе самоокупаемости. Руководил ею повар Николай Рутковский. Но он весной бежал из ссылки за границу, и столовая спустя некоторое время закрылась. Была организована лечебная помощь, нечто вроде поликлиники. Заведовал ею фельдшер тов. Честнейший. Амбулаторной помощью пользовались не только ссыльные, но и крестьяне. Нужно учесть, что от села Вельского до первого лечебного пункта было 65 верст и до города 97 верст. В серьезных случаях к больным вызывали из Елани тов. Ф. В. Гусарова. И не было случая, чтобы он не оказывал медицинской помощи. Впрочем, чтобы не злоупотреблять его добрым отношением к людям, право вызова

стр. 131

его из Елани, то есть за 65 верст, было предоставлено только фельдшеру Честнейшему. По- иному обстояло дело с организацией библиотеки. Ее создать не удалось. Но получавшиеся отдельными товарищами литературные новинки с жадностью читались в группах и часто вызывали горячие споры. Еще хуже обстояло дело у нас с нелегальной литературой. Сколько жил я в селе Вельском, ни одна из политических группировок ничего не получала...

Надзор за политическими ссыльными в селе Вельском осуществляли становой пристав Чуев, урядник, сотский и десятский, а в деревнях - десятские, по одному на деревню. Сотские и десятские из крестьян выполняли полицейские функции в порядке повинности и очередности. Эти крестьяне смотрели на свои обязанности как на тяжелую и нудную обузу. Хотя они получали соответствующую инструкцию о наблюдении за ссыльными, они нам говорили, что это их не касается. Это - дело пристава и урядника. Ну, а приставу и уряднику тоже не уследить за всеми. Поэтому полиция часто долго не знала об исчезновении того или иного человека. Бывали случаи, что пристав при встрече с кем-либо из ссыльных спрашивал, почему такого-то ссыльного давно не видно. Обычно спрашиваемый отделывался незнанием, но если знал, что товарищ находится уже за пределами полицейской досягаемости, то говорил правду. "А я еще не сообщил по инстанции", - скажет, бывало, пристав. Его наблюдение фактически сводилось к донесениям в уезд о беглецах, и всегда с большим опозданием. Да, в сущности, побег из близлежащих к Енисейску волостей не составлял большого труда.

В Енисейском уезде были ведь совсем гиблые места. Таков Туруханский край. Не лучше были места и на Ангаре. Одно название ангарских деревень, как Покукуй, Потоскуй и Погорюй, говорит само за себя. Уходя из своей деревни, ссыльный говорил хозяину, что идет в такую-то деревню навестить друга. Дальше товарищи должны были найти надежного ямщика, который провез бы "станок" (обычный пробег лошадей, верст 25) и в следующей деревне передал бы беглеца своему другу. А там надежные люди довезут его "по веревочке" до Красноярска. Тракт Енисейск - Красноярск в зимнее время бывал оживленным. Пары и тройки лошадей то и дело сновали взад и вперед. Разъезжали купцы, золотопромышленники и их доверенные. В потоке крупной "рыбы" незаметно проплывала и ссыльно-поселенческая "верхоплавка". Проезд по тракту был безопаснее, чем по проселочным дорогам. Но если крестьянин знал, кого он везет, - это тоже было гарантией от неприятностей в пути. Из всех деревень нашей волости ссыльные непременно попадали в село Вельское. Волостное бюро ссыльных, правда, почти не оказывало беглецам материальной помощи, но ведь без явок в разные направления обойтись было невозможно. Редко кто из товарищей мог лично иметь явки, допустим, на западную границу. Мне известен лишь один случай. К Трояновскому, осужденному по делу Киевской социал-демократической железнодорожной организации, приехала в Енисейск жена и увезла его в Москву, где был уже приготовлен для него заграничный паспорт одним из друзей. Не у всех оставались на воле друзья, от которых можно было получить такую помощь.

Перед отправкой на этап в Москве я получил явку в Красноярск на всякий случай. Мы тогда еще не знали, будет ли нашим пристанищем Енисейская или Иркутская губерния. Явка была к Гоштофту Владимиру Симоновичу, члену социал-демократической партии, старожилу Красноярска. По прибытии в Енисейский уезд я установил с ним почтовое знакомство. После же того, как мы получили паспорта с правом передвижения по всей Сибири, я несколько раз бывал у него. Это был товарищ почтенного возраста, годившийся мне в отцы. В 1918 г. перед отъездом на юг, на родину, я был у него, и мы простились без надежды еще когда-либо встретиться. Но жизнь иногда преподносит неожиданные сюрпризы. Владимир Симонович долгие годы никуда из Красноярска не выезжал ни до революции, ни после революции. И вот нежданно-негаданно в 1933 г. мы снова встретились, уже в Москве. На старости лет ему вздумалось побывать на юге, и он выехал туда с женой. В Москве в то время существовало Всесоюзное общество бывших политкаторжан, многие из членов которого знали его и были его друзьями. В стенах этого общества мы провели много прекрасных, незабываемых часов с семьей Гоштофта. И мы были очень огорчены, когда Владимир Симонович заболел и вскоре умер.

Нужно еще добавить, что волостное бюро ссыльных не только снабжало уезжав-

стр. 132

ших товарищей явками. Приходилось договариваться с надежными крестьянами о доставке товарища до такого-то пункта. Учитывалось и качество лошадей ямщика-крестьянина. Частенько мы использовали лошадей хозяина моей квартиры крестьянина В. В. Зверева, которого и стар и млад знали по прозвищу "Ивушка". У него была пара быстрых и выносливых лошадей. Если нужно, два "станка" пробегут. С Ивушкой было приятно иметь дело еще и потому, что, когда он был чем-либо занят, лошадей доверял мне. Производственный кооператив материальную помощь бегущим товарищам оказывать не мог. Но кооперативные лошади отвозили бесплатно тех товарищей, у которых на побег было так мало средств, что каждый рубль имел для них существенное значение.

Заслуживает внимания отношение крестьян к полицейским властям и к политическим ссыльным. О том, кто из крестьян отвозил политических и куда, знали многие на деревне, но не было случая, чтобы полиция узнала об этом. Сколько ссыльно-поселенцев бежало из ссылки в первый год нашего там существования, сколько уехало за границу, сколько осело в России и в разных углах Сибири, статистика не знает. Было только слышно, что товарищи, вернувшиеся к революционной работе, ненадолго задерживались в Центральной России. Они быстро опять становились жильцами царской каторги. В Вельской волости к зиме 1909/1910 г. было всего ссыльно-поселенцев 308 человек, а летом 1910 г. полиция недосчиталась 100 человек. Случаев задержки беглецов по тракту не было. Известен был один случай временной задержки двух товарищей в селе Казачинском по какому-то недоразумению. В Енисейском уезде был случай побега водным путем, через Ледовитый океан, года за полтора до нашего прибытия. Пять человек политических, по-видимому, в отчаянии решили пробраться в устье Енисея и дальше через Дудинку на лодке выйти в Северный Ледовитый океан и направиться к берегам Скандинавии. Сколько они болтались по волнам океана, неизвестно. Спустя много времени мы узнали, что беглецов встретило норвежское рыбацкое судно, подобрало их и высадило на норвежской земле.

Мысль о том, как мы будем жить в Сибири, занимала каждого приговоренного царским судом к ссылке на вечное поселение. Когда царское правительство сослало нас в Сибирь, мы не представляли, в каких условиях будем жить и будет ли там работа, которая обеспечит нам существование. Но мы знали твердо одно: ссыльно-поселенцы никакого пособия от правительства не получают. Своих идейных противников царское правительство отправляло в самые глухие места, а там живи, как знаешь.

Идеей организовать в ссылке производственный кооператив я делился с товарищами в этапе, а также по пути из Енисейска в Бельское. В дороге я разговаривал с крестьянами и убедился, что моя затея не будет праздной. Поэтому, когда на второй день нашего приезда в Бельское состоялось общее собрание нашего этапа с товарищами, прибывшими раньше нас, и я изложил план организации производственной коммуны, план не встретил возражений, а был одобрен и принят. Тут же на собрании переписали всех нуждающихся в работе, выяснили специальность каждого и кто в какую деревню назначен. Нуждающихся оказалось 72 человека, из них квалифицированных пролетариев - 20. А средств у всех набралось 53 рубля, признанных личной собственностью. Я доложил собравшимся, что, когда мы шли этапом, в Елани мне пришлось заночевать у товарища, который, узнав о моем предложении, сказал: "Организуйтесь, я, наверное, сумею помочь вам получить кредит у енисейских купцов". Поэтому мы сейчас же наметили, какие можно открыть производства, и составили перечень оборудования и инструментов для каждой мастерской. Было решено открыть слесарную, кузницу, столярную, бондарную, жестяную. Обсудили бытовые вопросы. В деревнях негде купить хлеба, да еще на такую ораву. Пришлось подумать о хлебопекарне и столовой. Ну, никуда не уйти и от своей прачечной, хотя наше арестантское обмундирование мало нуждалось в таком производстве. В состав кооперативов вошли четыре товарища, часть лета и осень работавшие в тайге по сбору кедровых орехов. У них осталась пара лошадей, которых они передали в распоряжение кооператива. Кроме того, в составе кооператива оказались товарищи, которые летом занимались изготовлением кирпича. Сырца они заготовили тысяч 12, но обжечь не смогли: при обжиге он трескался. Сырец этот товарищи передали кооперативу. Весь он был продан крестьянам для ремонта их печей. Руководителем производственного кооператива был избран я. Одному из товарищей пришлось отправиться в Енисейск для выяснения во-

стр. 133

проса о кредите и приобретении инструментов и материалов с письмом к купцам Хнюнину и Флееру. Эти люди отпустили в кредит все необходимое на 1,5 тыс. рублей.

Как только структура нашего хозяйства определилась, я пошел к становому приставу Чуеву. Изложив ему наши планы, я просил его дать разрешение некоторым товарищам, приписанным не к селу Вельскому, а к разным деревням, как участникам нашего производственного кооператива остаться на жительство в селе. Устав о ссыльных требовал пребывания их по месту приписки в течение 6 месяцев. Передвигаться в пределах волости с разрешения начальства можно было, по уважительным причинам, только после этого срока. После долгих разговоров пристав наконец решил взять на себя ответственность за такое нарушение. Решение это устраивало обе стороны. Ведь приставу будет спокойнее, если "политики" будут жить в одном месте и заниматься трудом на его глазах.

Мне удалось заарендовать две избы и заброшенную кузницу. Одну избу использовали под слесарную, ружейную и жестяную мастерские, а другую - под столярную и бондарную. За оборудование кузницы взялся наш товарищ. Вельский торговец отпустил нам в кредит ватные шаровары, телогрейки, валенки, шапки-ушанки, портянки, белье. Это очень облегчило наше положение. Работа в мастерских с первых дней пошла успешно. Недостатка в заказах не было. Особым успехом пользовалась ружейная мастерская. В ней работал специалист-оружейник Лясковский, любящий свое дело. Он приводил старые и бросовые охотничьи ружья в такое состояние, что крестьяне приходили в восторг. Нужно сказать, что в каждой крестьянской семье было по нескольку ружей. Слесарная мастерская, в которой работал Старостин, кроме ремонта металлических изделий, изготовления замков и ключей, не успевала выполнять заказы на охотничьи ножи. В Сибири нередки случаи, когда охотнику приходится вступать с медведем врукопашную. Большим успехом пользовалась работа жестяной мастерской. Наш мастер Гриша решил сломать приверженность местных крестьян к железным печкам под названием "челдонки" и противопоставить им железную печку русского образца. При суровых сибирских морозах, достигавших 40 - 45° по Реомюру, в каждой крестьянской избе, кроме русской печи и плиты, имелась обязательно железная печка. Но "челдонка" была нерациональна: продолговатая, узкая и высокая, с узким глухим верхом, труба прямая, без задвижек. Печка давала теплоту, пока горели дрова; но как только они прогорали, в комнатах становилось холодно. Русская печка представляла удлиненный квадрат, наверху - пара конфорок, что позволяло готовить пищу; дно и стенки были выложены кирпичом; в трубе сделана задвижка. Поэтому, когда прекращали топить эту печку и закрывали задвижку, накаленный кирпич надолго сохранял тепло. Крестьяне настолько оценили преимущество железной печки русского образца, что выкидывали старые "челдонки". Самым сложным для нас производством оказалось столярное и бондарное. В нашем селе, окруженном дремучей тайгой, нельзя было приобрести доску. И мы организовали валку леса, разделку, распиловку его на доски и бруски и просушку. Это очень осложняло нам работу, удорожало себестоимость. Но мастер у нас был замечательный - петербургский краснодеревец Сергей Лукьянов. Наше бытовое обслуживание взяла на себя тов. Марта, латышка, которая вела хозяйство очень исправно. Она вела его так экономно, что в течение дня, не выходя из сметы, бывало, накормит несколько товарищей, приходящих в село Бельское из соседних деревень за получением почты и по другим делам. Нашими заказчиками долгое время были бельские крестьяне, а затем появились и из соседних деревень. Только заказчики у нас были особенные. Наш товарооборот носил характер почти натуральный, при котором можно забыть экономическую формулу "товар-деньги-товар". Заставить сибиряка оплатить стоимость заказа деньгами было невозможно. Как правило, каждый из них предлагал продукты питания. Но мы такой порядок расчета принять не могли. Нам ведь нужно было расплачиваться с кредиторами. Но так как у нас были своя столовая и хлебопекарня, то мы принимали частично и продукты. Однако сколько же нужно было затратить времени, чтобы уточнить, что заказчик должен внести столько-то наличными, а остальное такими-то продуктами в таком-то количестве и в такой-то срок! Вскоре к нам обратились товарищи из села Алтата с просьбой помочь им открыть мастерские. Пришлось съездить туда и организовать мастерскую, в которой было занято девять человек. Позже в селе Большая Кеть товарищи сами открыли слесарную.

стр. 134

Работа наша в селе Вельском шла успешно. Производство расширялось, и мы ставили перед собой задачу связаться с заказчиками соседних с нами волостей. Но миновали свирепые сибирские морозы, которые с осени нас так пугали. Февральское солнышко стало пробуждать у многих всякие весенние мечты и разные, быть может, несбыточные надежды. Кто был хотя бы мало-мальски обеспечен материально, у того мысли уже бежали на Запад или на Восток, а воображение рисовало незнакомые страны, где политический эмигрант найдет себе убежище. Этими настроениями стали заражаться и некоторые наши кооператоры. В числе первых, покинувших нас, был наш мастер-оружейник. К побегу готовился и повар колонии. Загорелся желанием вернуться к подпольной работе и Петр Старостин. Он бежал, пробрался в Баку, где вскоре был арестован. За побег из Сибири он получил четыре года каторги и летом через Красноярск этапом прошел в Александровский каторжный централ. Позднее он был расстрелян на Юге в годы гражданской войны как большевик. Ушло еще несколько товарищей. Сокращение числа квалифицированных рабочих создало большую диспропорцию в составе рабочей силы нашего производства, что и подорвало корни нашего благополучия. Нам становилось все труднее расплачиваться с долгами. Пришлось мастерские закрыть. После их ликвидации осталась задолженность енисейским купцам в сумме около 400 рублей. На этот счет мы успокоились только, когда врач Ф. В. Гусаров и А. Г. Шлихтер через своих друзей помогли нам погасить задолженность...

Составить ликвидационный баланс мастерских нам так и не удалось в силу того, что бухгалтерские книги и вся переписка кооператива были заарестованы жандармами. Без книг же мы не могли собрать с крестьян задолженность, правда, мелкую, но выраженную в безменах муки, крупы, мяса, картофеля и других продуктов, что немыслимо запомнить.

Крестьяне нам говорили, что полиция иногда давала им указания присматривать за ссыльными и предупреждать о подготовке ими побегов. Крестьяне не только держали нейтралитет, но многие из них активно помогали политическим беженцам, отвозя до соседних пунктов, где передавали их друзьям. Причем никто из крестьян, увозивших беглецов, не пострадал, хотя их поведение не могло быть секретом для соседей; да и какие могут быть секреты в деревне? Волостное бюро союза ссыльных работало открыто. Даже групповые совещания и общие собрания ссыльных созывались, когда угодно и где было удобно, не испрашивая ни у кого разрешения. Часто местом собраний была кооперативная столовая. Местная власть как будто не считала наше поведение предосудительным. Во всяком случае, никогда никаких замечаний или предупреждений она не делала.

Не удивительно, что в силу таких условий мы забыли о конспирации. Однажды в зимний морозный день адъютант Енисейского жандармского управления ротмистр Станкевич прикатил в село Бельское. Естественно, он хотел знать, как живут ссыльные, чем занимаются. Его также интересовал вопрос, что за организация - производственный кооператив ссыльных, не занимается ли она "политикой"? Не откладывая дела в долгий ящик, ротмистр Станкевич в тот же вечер в сопровождении Чуева появился в моей квартире с обыском. Перерыл в комнате все, что его интересовало, забрал конторские книги и все делопроизводство кооператива. Обыск производился в мое отсутствие. Я в эту ночь возвращался из Енисейска. Хозяин моей квартиры Ивушка рассказал мне об обыске и передал приказ Станкевича утром явиться в канцелярию пристава. Пришлось переночевать у товарища в ожидании дальнейших событий. Утром мы узнали, что обысков ни у кого больше не было. Передо мной встала трудная задача. Как быть? Идти ли к приставу, то есть самому залезть в "мешок", или скрыться из деревни? Я вспомнил, что как-то по возвращении из Енисейска пристав говорил мне, что Станкевич расспрашивал его о нашем кооперативе и допытывался, не занимаемся ли мы какими-либо предосудительными делами и какую играем роль в жизни ссылки. Зная, что в наших бухгалтерских книгах и переписке "политики" нет, я решил зайти к приставу. Было 10 часов утра. Ни пристава, ни Станкевича в канцелярии не оказалось. Был один урядник. Спросив, когда вернется пристав, я пошел к двери, бросив на ходу: "Хорошо, в два часа я еще зайду". Урядник приподнялся и, сделав навстречу мне несколько шагов, остановился. У него, как видно, было желание меня задержать, но мой решительный уход с обещанием вернуться оставил его в нерешительности.

стр. 135

У волостного правления я встретил группу товарищей в волнении. Оказалось, только что закончился обыск у Грачева, и Станкевич с приставом пошли к Дмитриеву. Грачев был членом Центрального бюро ссыльных, а Дмитриев - волостного бюро. Неужели Станкевич что-либо узнал об организации ссыльных? Несколько товарищей пошли со мной на окраину села и спрятались в избушке у реки, чтобы в случае необходимости можно было укрыться в тайге. После обыска у Дмитриева был произведен обыск у Малича. При обысках ни у кого ничего предосудительного обнаружено не было, поэтому никого не арестовали. Поздно вечером ротмистр уехал в Енисейск, увозя лишь материалы бухгалтерии и переписку нашего кооператива. Товарищи рассказывали, что он очень интересовался вопросом о существовании и деятельности союза ссыльных, но так ничего и не узнал...

После ликвидации производственного кооператива в селе Вельском оказалось много свободных людей. Остались они без работы и заработков. Чем заняться? Кому-то в голову пришла мысль, не заняться ли театром. Некоторые товарищи встретили ее в штыки. Надо же думать о хлебе насущном. Но идея эта встретила горячее сочувствие главным образом среди украинцев, которых в Вельском было много. Это предопределяло и характер спектакля. Было ясно, что ставить придется украинскую вещь. А раз спектакль украинский, следовательно, по традиции должен быть и дивертисмент. Долго выбирали подходящую пьесу. Доходили уже до отчаяния, как вдруг товарищ приносит драму Гринченко "Степной гость". Тематика нам понравилась. Тов. Пославскому поручили исхлопотать у Чуева разрешение. Пристав повертел, повертел в руках пьесу и, конечно, ничего не понял. Тогда он попросил рассказать о ее содержании. Как тот ему переводил Гринченко на русский язык, мы не знали, но разрешение было дано. Быстро подобрали артистов и приступили к подготовке спектакля. Большую сложность представило для нас изготовление национальных костюмов и декораций. Но люди были полны энтузиазма. Пришлось приспосабливать кое-что из костюмов белорусов и латышей плюс кое-что из украинских. Над декорациями работал наш художник тов. Васильев. Делали мы отступления от национального стиля сознательно: северный зритель нас не осудит. Под театр мы облюбовали за селом гумно, вместимостью человек на триста. В первый ряд, как и полагается, поставили стулья для знатных посетителей. Спектакль объявили платным, по 10 копеек за вход, чтобы частично покрыть расходы.

После долгих и упорных трудов наконец все было готово. На спектакль пришло почти все население села. Пришло начальство. В первом ряду сидели пристав Чуев с женой, урядник с женой, старшина с женой и писарь с женой. Театр был заполнен. И тут не обошлось без курьезов. Подходит к театру крестьянин и протягивает узелок.

- Это что такое?

- Это яички. Дайте два билета, - просит деревенский театрал.

Другой притащил сливочное масло, третий еще что-то. Сначала театр гудел. Шли оживленные разговоры между зрителями. Но, как только по закулисному движению они почувствовали скорое начало, все стихло. А когда раздвинулся занавес, зрители буквально замерли. По мере развития действия драмы "Степной гость" зрители видели, как украинские крестьяне, доведенные до отчаяния рабским трудом, повседневной нуждой и издевательством панов и их прихлебателей, управляющих и приказчиков, вынуждены прибегнуть к восстанию против социальной несправедливости, против помещиков. Пьеса произвела на крестьян сильное впечатление. Для них было в диковинку такое житье крестьян на Руси. Сыграна была драма для села прилично. Во всяком случае, наших зрителей она удовлетворила. Певцы задушевно пели украинские песни. Пение нравилось, и певцов часто вызывали на "бис". Особенно полюбились нашим зрителям песни "Реве та стогне Дніпр широкий" и "Дивлюсь я на небо та й думку гадаю", которые повторялись по нескольку раз. Но когда на сцене появились танцоры и гармошка задиристо заиграла гопака, а первый танцор стал выделывать ногами невообразимые крендели, зрители пришли в исступление от восторга. Танцевальная группа по требованию зрителей много раз исполняла гопак.

Пристав также остался доволен спектаклем, только не понравилась ему тематика.

- Как же так? - недоумевал он. - Мне говорили, что это почти монархическая вещь, а, выходит, она революционная?! Спектакль вызвал много разговоров и на селе, и в деревнях. Были предложения сыграть еще раз. Как видно, эти разговоры дошли до Енисейска. Исправник потребовал от пристава объяснений. Затем он затребовал от

стр. 136

пристава пьесу. Пристав ответил, что распорядитель спектакля Пославский отослал книгу в Россию. Исправник не успокоился. Он докопался, что "Степной гость" Гринченко запрещен к постановке на сценах, и предложил виновных привлечь к ответственности. Что эта пьеса запрещена к постановке, никто из нас не знал. Пока шла переписка пристава с исправником, Пославский убежал и уже находился за границей.

Ликвидация производственного кооператива ставила многих товарищей в безысходное положение. Ведь производственная коммуна избавила от голода, холода и других тяжелых и мучительных неприятностей сотню нуждающихся и не приспособленных к сибирским условиям товарищей. Она помогла им без нужды пережить первую, самую страшную девятимесячную зиму. Только дружный коллектив, полный энтузиазма, мог преодолеть все трудности первого, самого тяжелого года. А теперь, после ликвидации нашего хозяйства, в подготовке ко второй зиме приходилось каждому заботиться о себе с учетом опыта прошлого. Конечно, нас не могла не радовать мысль, что вторая зима не может нас пугать морозами. Мы были одеты и обуты. Много хуже обстояло дело с работой. У крестьян для нас никакой работы нет. Оставалось одно - бежать, невзирая ни на какие кары за побег. Строились разные предложения и проекты.

Наступило лето, а безработные "коммунары" ничего не могут предпринять, не могут найти какую-либо работу. Несколько человек устроились в землеустроительной комиссии. Но эта работа - месяца на три. А дальше? Общественная поддержка волостного бюро в связи с уходом из ссылки состоятельной части товарищей сходила на нет. Я пошел в село Чалбышево. Застал там нескольких товарищей, тоже не имевших надежд устроиться на работу. К ночи прибыл Бударин, отдохнул два дня, и мы отправились в город.

На подступах к Енисейску мы передохнули, очистились от дорожной пыли и стали решать, к кому зайти. И остановились на старом ленинце А. Г. Шлихтере. Он был осужден в ссылку на поселение как руководитель киевских революционных событий конца 1905 года. В Енисейске ему было разрешено жить с семьей. С ним были жена и два сына-гимназиста. Познакомились мы с этой семьей еще зимой, и, несмотря на разницу лет, у нас установились добрые отношения. Встретил он нас так радушно, что мы растерялись. Его возглас, что мы пришли более чем кстати, нас насторожил. Пока Евгения Самойловна накрывала на стол, чтобы подкрепить нас с дороги, Александр Григорьевич стал рассказывать. Недели две тому назад на улице Енисейска он встретил инженера Рузского, старого знакомого по Петербургу. Это был родной брат генерала Рузского, командовавшего потом Северным фронтом. Инженер Рузский работал в правлении Федоровского золотопромышленного общества в Петербурге и ехал в Северо-Енисейский горный округ инспектировать прииски. Узнав о тяжелом материальном положении Шлихтера, Рузский пообещал при наличии на приисках подходящей работы предоставить ее.

На обратном пути Рузский предложил Александру Григорьевичу должность главного бухгалтера на приисках. Александр Григорьевич был экономистом; работу он принял с условием, что возьмет с собой несколько человек из ссыльных, знающих счетное дело. Рузский не возражал. Тогда возник вопрос: позволят ля государственным преступникам работать на приисках? Александр Григорьевич ждал решения вопроса в Красноярске. Стали перебирать товарищей, кто был бы полезен ему. В список были включены несколько человек. Александр Григорьевич просил по возвращении к себе выяснить знающих счетное дело. Прощаясь, он сказал, что, как только приедет на прииски и там осмотрится, сейчас же вышлет нам приглашение на работу. Возвращались мы, окрыленные радужной и как будто реальной надеждой. Также тешила мысль, что, если прорыв удастся, может быть, еще мы сможем устроить других товарищей на прииски. В народе ведь говорят: "Лиха беда начало". Через месяц мы получили от правления приисками приглашения за подписью управляющего инженера Шмотина и главного бухгалтера Шлихтера, в которых говорилось: "По прибытии на прииски вы будете назначены конторщиком - материальным с окладом 85 рублей". Этих писем оказалось достаточно, чтобы беспрепятственно получить у енисейского уездного исправника пропуска в Северо-Енисейский горный округ... В этом округе я и проработал вплоть до Великой Октябрьской социалистической революции.

Постоянный адрес данной публикации: