Пашня Илимского воеводства XVII и начала XVIII века. Иркутское областное государственное издательство. 1949. 594 стр.

Журнал "Вопросы истории", поместив статью В. К. Яцунского¹ , напомнил о важности изучения местной истории, как необходимого этапа при решении общих вопросов истории нашей страны. Это напоминание сопровождено справкой о значительной работе советских историков в области изучения местной истории. В последние годы увеличилось количество выпускаемых в свет исследований на темы местной истории и всё резче определяется их новый характер. Вместо любования областными раритетами, столь свойственного дореволюционной краеведческой литературе, эти исследования всё чаще ставят на местном материале большие вопросы общей истории СССР. Именно к таким работам относится исследование В. Н. Шерстобоева "Илимская пашня", посвященное зарождению и развитию пашенного дела в одном из районов Восточной Сибири.

Крестьянская колонизация и земледельческое освоение Сибири - одна из важнейших проблем как истории самой Сибири, так и общерусской истории. Среди вышедших за последние годы работ исследование В. Н. Шерстобоева занимает как по своему объёму, так и по значению видное место. Значение рассматриваемой работы определяется рядом моментов. Прежде всего следует отметить введение автором в научный оборот богатейшего архивного материала. Главным источником автору послужил фонд Илимской приказной избы, хранящийся в основной своей части в Иркутском областном государственном архиве. Ещё в 1909 г. А. А. Голом биевский и Н. Н. Ардашев в своей работе "Приказные, Земские, Таможенные, Губные, Судовые избы Московского государства" обратили внимание исследователей на значение фондов приказных изб как первоклассного источника. С тех пор к ним не раз обращались историки. Но если фонды приказных изб, переданные во второй половине XIX в. в Московский архив министерства юстиции (ныне находятся в Центральном государственном архиве древних актов), ещё в какой-то мере использовались исследователями, то материалы фондов, оставшихся на местах, очень слабо вводились в научный оборот. Заслугой В. Н. Шерстобоева как раз и является раскрытие богатств Илимского фонда, хранящегося в Иркутском архиве.

Автор многое сделал, чтобы привести в доступный для исследования вид значительную часть фонда, представляющую собой россыпь. Огромный труд был вложен в то, чтобы из многих тысяч листов разбитых дел воссоздать целостные куски делопроизводства Илимской приказной избы. Уже одна эта предварительная работа заслуживает быть отмеченной. В. Н. Шерстобоев удачно использовал данные Илим-

¹ См. В. Яцунский. Изучение местной истории в СССР. "Вопросы истории" N 8 за 1949 год.

ского фонда, сопоставив их с данными фонда Сибирского приказа, хранящегося в Москве. Благодаря этому ему удалось раскрыть и намерения центрального правительства и практику мест, не всегда осуществлявших эти намерения. Можно только пожалеть, что возможности, открываемые сочетанием фондов различного характера, не использованы автором до конца. Так, недостаточно полно использованы фонды Сибирского приказа. Автор не привлёк хранящиеся в Москве фонды Иркутской и Якутской приказных изб. Между тем в фондах последних содержится значительный материал по изучаемому автором вопросу. Якутская и Иркутская приказные избы живо интересовались илимскими делам", и не только потому, что были ближайшими соседями Илимска, но и потому, что вели общие дела. Часть крестьянских илимских волостей временами даже переходила в управление соседской приказной избы. Широкое использование фондов Иркутской и Якутской изб не только помогло бы уточнить часть вопросов, касающихся земледелия Илимского края, но и позволило бы рассмотреть на более широком историческом фоне илимское земледелие.

Подобранный большой и тщательно изученный материал автор использовал для освещения истории основного производителя материальных благ в феодальной Руси - русского крестьянства. Раскрыть значение русского трудового крестьянства в деле освоения и развития хозяйства Сибири - такова основная задача автора. Крестьянин - подлинный герой его книги. В. Н. Шерстобоев рассказывает о том, как "горсть севернорусского крестьянства, перенесённая волей судеб на Илим, показала изумительный образец уменья в тяжёлых условиях горнотаёжного края создать устойчивое земледельческое хозяйство". Будучи специалистом по экономике сельского хозяйства данного района, автор смотрит на многие вопросы организации илимской хозяйственной жизни XVII в. с точки зрения практического работника наших дней. Это обусловило возможность добиться большой остроты как в постановке, так и в разработке исторической проблемы.

Автор создал интересную и нужную книгу. По своему содержанию она шире заглавия. В книге восемь глав. В главе I дана характеристика природных условий Ангаро-Илимско-Ленского края (климат, почвы, растительность). Глава II посвящена общей характеристике Илимского воеводства. В ней показывается, как шло проникновение русских в илимскую землю, возникновение там русских населённых пунктов, даётся подробное описание наиболее крупных из острогов и слобод, устанавливается происхождение названий населённых мест, описываются пути сообщения и товарооборот по ним и даётся краткая характеристика сложившегося в уезде русского населения.

III глава посвящена описанию управления в Илимском уезде (деятельность воевод, приказчиков, целовальников и т. д.).

IV главу автор называет "Общественная жизнь крестьянства". В ней делается попытка охарактеризовать крестьянское самоуправление; здесь же даётся конкретное описание народных волнений. Глава V - "Экономика и техника крестьянского хозяйства" - центральная в исследовании. Она представляет собой исторический очерк образования русского крестьянского населения в Ангаро-Илимско-Ленском междуречье; вместе с тем в ней исследуются вопросы создания русского земледелия и даётся анализ его экономического и технического состояния. Дополнением к ней является глава VI - "Крепостническое государство и повинности крестьян". В главе VII автор рассматривает положение некрестьянского населения (служилые люди, посадские, гулящие, ссыльные, монастырские люди и местные коренные жители). В последней, VIII главе рассматриваются мероприятия, связанные, иногда косвенно, с пашней (складское хозяйство, винокурение, солеварение).

Как видим, автор вполне мог назвать свою книгу "Илимский край в XVII в. и начале XVIII в.". И только целенаправленность его работы оправдывает её настоящее название. В этом, нам кажется, и коренятся причины неровности изложения. Ярки и убедительны страницы, посвященные непосредственно пашенному делу. Бледнее написаны разделы, в которых автор удаляется от своей основной и излюбленной темы.

Мы уже указывали, что центральное место в исследовании занимает вопрос об экономике и технике крестьянского хозяйства. Основные выводы автора сводятся к следующему. С 1652 по 1722 г. в Илимском уезде силами преимущественно вольных людей было создано земледелие. Крестьянское хозяйство оказалось способным полностью снабжать хлебом не только собственный край, но и Якутское воеводство.

Горно-таёжный Илимский край, резко отличавшийся от зауральской Руси, где сложились производственные навыки русского крестьянства, потребовал от пришельцев приспособления к новым условиям. В силу этого вся сельскохозяйственная деятельность илимского крестьянина была беспрерывным опытом, из которого вырастали основы местной агрономии. Господствующей системой земледелия стало двухполье с зачатками трёхпольного чередования на отдельных участках. В этих условиях илимский крестьянин добивался высоких урожаев, если не случалось стихийных бедствий. Наряду с пашней, являвшейся основой крестьянского хозяйства, новосёл вёл луговое и приусадебное хозяйство. Крестьянин возделывал в основном озимую рожь, а также овёс, ячмень, в очень незначительном количестве пшеницу, коноплю, лён и горох. Одновременно крестьянин нёс повинности в пользу государства в форме государевой пашни, выдельного и отсыпного хлеба, оброчного хлеба и выполнял ряд дополнительных натуральных повинностей. Часть крестьянства при развитии товаризации хлеба уже могла производить накопление, что привело к образованию деревенской верхушки, применявшей уже наёмный труд.

Крестьянское земледелие стало основой экономики Илимского воеводства, хотя земледелием в качестве побочного занятия занимались и другие слои русского населения (служилые, посадские люди). Позднее под влиянием русского крестьянства земледелием начало заниматься и коренное население.

Эти основные выводы убедительно обоснованы автором хорошо подобранным обильным материалом источников. Но при всей убедительности положений автора, касающихся конкретной истории образования русского крестьянского населения в Илимском крае, а также техники, экономики и организации земледельческого хозяйства, вызывают сомнения утверждения В. Н. Шерстобоева о социальной природе илимского крестьянства. Спорным является уже общее определение автором пашенного крестьянства: "Основным признаком пашенного крестьянина является наличие земли, двора и семьи" (стр. 229). Этому определению в известной мере подчиняется всё изложение. Между тем это определение ничего не говорит о характере отношения пашенного крестьянина к средствам производства, т. е. не показывает чётко социальную природу пашенного крестьянина. Это не могло не сказаться на всём изложении. Автор утверждает: "Разделение на два основных класса: 1) бояр и помещиков и 2) крестьян, столь характерное для России XVII и XVIII веков, не имеет прямого отношения к Сибири. Здесь не было бояр-землевладельцев, не было и зависимых от них крепостных крестьян. Вследствие этого при характеристике русского населения Илимского воеводства приходится пользоваться следующей группировкой: 1) служилые люди, 2) городские жители, 3) крестьяне, 4) церковники, 5) деклассированные и прочие слои" (стр. 112). Автор, таким образом, этой группировкой подменил изучение классовой структуры сибирского общества, в частности, классовую характеристику крестьянства. В силу этого пашенный крестьянин не получил в работе чёткой социальной характеристики. Книга содержит и противоречивые утверждения. Автор пишет: "Пашенного крестьянина нельзя рассматривать ни как государственного крепостного, ни как свободного фермера" (стр. 380), а на стр. 593 - 694 он признаёт илимского пашенного крестьянина государственным крепостным и на стр. 113 говорит, "что государство вслед за уходящими в новые землицы русскими людьми протягивает руку и накладывает на них печать феодально-крепостнического общества".

Мы считаем, что ни в отношении Сибири в целом, ни в отношении Илимского края в частности нельзя отрицать полностью наличия землевладельцев с принадлежащим им зависимым крестьянством. К концу XVII в. 14% всего крестьянского населения Сибири сидело на монастырских и митрополичьих землях и находилось от них в феодальной зависимости² . На монастырских и церковных землях Илимского уезда в начале XVIII в. сидел 391 человек при общем числе государственных крестьян 924. Можно ли обойти этот факт?

В разделе "Землеустройство и землепользование" автор не привёл ни одного факта крестьянского землевладения. Этого было вполне достаточно, чтобы без колебаний определить социальную природу сибирских крестьян как государственных крепостных, а не свободных фермеров.

Автора, видимо, смущает, что "государство не распоряжалось произвольно имуществом, трудом и временем пашенного крестьянина, не вмешивалось в его хозяйство и его личные и семейные отношения, как это делал помещик" (стр. 380). Но ведь для феодального строя характерна неполная собственность на работника производства. Степень зависимости крестьян имела довольно значительные колебания. Наиболее грубые формы феодальная зависимость в России приняла с течением длительного времени. Эти формы проникают и в Сибирь вслед за уходившим туда из центральных районов крестьянством. Автор приводит в своей книге значительный материал по этому вопросу. Прекрасной иллюстрацией является память об обязанностях десятников от 10 нюня 1706 г., разосланная Илимской приказной избой. Десятники обязывались следить за тем, чтобы крестьяне не отлучались из села, вина и пива не варили, не ссорились друг с другом, ставили поскотины вокруг своих полей, не ходили на соболиный промысел, гоняли подводы и давали росписи о женитьбах. То же самое можно сказать и о приказчиках илимских слобод.

Трудно согласиться с утверждением автора, что "приказчик воеводства не вмешивался в производственную жизнь крестьянина" (стр. 138), что имело место в помещичьих усадьбах коренной Руси. Внимательное прочтение многочисленных, дошедших до нас наказных памятей сибирским приказчикам по всем районам Сибири свидетельствует о вмешательстве приказчика в производственную деятельность крестьянина. Опубликованная автором память приказчику Илгинской слободы, Илимского уезда, предлагает "наказных статей в тетратех вычитать почасту. И против тех статей о досмотре их крестьян в пашенном строении и в пахоте и в хлебном посеве и о расправе всяких дел памятовать, учинить всё неотложно и быть во всём опасну" (стр. 138 - 139). Это и есть не что иное, как вмешательство в производственную деятельность крестьянина. Реже и по другим районам мы находим указания на обязанность приказчиков смотреть и за "собинным" хозяйством крестьянина. К этому нужно прибавить принудительное переселение крестьян (стр. 428 - 432) волей воеводской администрации. Это даёт картину, довольно близкую к российской действительности XVII века. Особенно она будет ясна, если мы от рассмотрения инструктивных указаний и официальных распоряжений перейдём к изучению практической деятельности воевод и приказчиков сибирской деревни того времени.

² Центральный государственный архив древних актов (ЦГАДА). Книга Сибирского приказа, N 1354, стр. 218 - 406.

Все эти данные говорят о наличии феодально-крепостнического строя в сибирской деревне в XVII - начале XVIII века.

Отмеченная нечёткость постановки вопроса о социальной природе сибирского крестьянства явно свидетельствует о недооценке автором наличия феодально-крепостнического строя сибирской деревни XVII - XVIII веков. А это приводит к ряду спорных положений, высказанных автором. Автор утверждает, что "помещичье землевладение и крепостные отношения в Руси тормозили развитие класса кулаков. В Сибири этого ограничения не было" (стр. 278), Это положение дополняется выводом: "Происходило формирование буржуазных отношений в крестьянстве, процесс, который в условиях образующегося хлебного рынка неизбежно подвёл к открытым воротам зажиточные крестьянские дворы, откуда начинался путь превращения их в кулацкие хозяйства" (стр. 296). Автору удалось убедительно показать наличие имущественной диференциации илимского крестьянства. Это полностью соответствует наблюдениям и по другим районам Сибири. Ошибочность положения автора заключается в том, что он принял эту диференциацию за особенность сибирской деревни, якобы свободной от крепостнических отношений. Деревня центральных районов Руси в XVII в. хорошо знала это явление. Богатые крестьяне русских деревень XVII в. начинают вкладывать свои накопления в торговые операции. Крестьянин Заяузской волости И. Вахутин в 1638 г. смог взять на себя поставку 2 тыс. семипудных четей хлеба; в большой операции по скупке и поставке хлеба в 1637 г. принял участие крестьянин Новодевичьего монастыря В. Синев; большие операции проводил патриарший крестьянин Яким Ящуров. К началу XVIII в. относится ряд известных фактов вложения крестьянской верхушкой накоплений в промышленные предприятия. Эти явления пробивались сквозь толщу крепостнических отношений, и с тех пор, когда они перестали быть единичными явлениями, они начали разлагать эти отношения. Естественно, что и Сибирь, втягивавшаяся в общий товарооборот, знала эти явления. Но внеэкономическое принуждение, приводившее к отчуждению значительной части продукции крестьянского хозяйства в виде натуральных сборов (сбор с государевой десятины пашни только по недоразумению можно назвать товарным хлебом) (см. стр. 245), не могло не оказывать задерживающего влияния на накопления в деревне. Это же задерживающее влияние оказывал и типичный для феодального строя низкий уровень сельскохозяйственной техники. Почти повсеместно в Сибири наблюдается падение урожайности вследствие истощения почвы. Утверждение автора на стр. 353, что илимскому крестьянину удалось преодолеть в XVII в. падение урожая основной культуры - озимой ржи, - опровергается цифрами, приведёнными самим же автором в таблице 47 (стр. 342). Даже учитывая исключительный 1700 г., мы всё равно наблюдаем картину снижения урожайности - явление, типичное для общества, для которого крайне низкое и рутинное состояние техники являлось отличительной чертой. Снижение урожайности также задерживало образование накоплений в деревне.

В таких условиях процесс образования буржуазных отношений в деревне не мог происходить так просто и легко, как это рисует автор. Вместо показа столкновения развивающихся производительных сил с существующими в стране производственными отношениями автор даёт идеализированную картину особых условий илимской жизни, свободной от крепостнического уклада и уже в XVII в. без всяких препятствий идущей по пути развития буржуазных (капиталистических) отношений.

При отрицании автором крепостнического строя в сибирской деревне теряет свою остроту материал, "данный им в разделе "Народные волнения". В. Н. Шерстобоев не видит в волнениях илимского населения протеста масс против усиливавшегося феодально-крепостнического гнёта. Он приводит более или менее подробное описание отдельных выступлений против злоупотреблений должностных лиц. Поэтому неожиданной является правильная оценка волнений крестьян в Сибири, данная на заключительной странице этого раздела, как крестьянских восстаний феодально-крепостнической эпохи. Эта оценка не вытекает из всего предыдущего изложения.

В. Н. Шерстобоеву следовало больше уделить внимания коренному населению. Дело не в том, что из 594 страниц текста этому вопросу отведено 30 страниц, а в том, что, внимательно рассматривая географические условия, в которых происходило складывание русского крестьянского населения и развитие русского земледелия, автор, по существу, обошёл вопрос о человеческой среде, в которой происходили эти процессы. Естественный вопрос к автору: каким образом факт поселения русского крестьянства в крае отразился на хозяйстве и быте местного населения, - остался, по существу, без ответа. Ни в разделе землеустройства и землепользования, ни в разделе "Местное коренное население" этот вопрос не освещается в сколько-нибудь развёрнутой форме. Между тем земледельческое освоение края не могло не отразиться на охотничьем хозяйстве местного населения. Начался сложный процесс, в результате которого часть местного населения восприняла трудовой опыт русского крестьянина. Едва ли этот процесс можно объяснить лишь культуртрегерством. Местное население к новым формам хозяйствования толкало и кризисное состояние старого хозяйства, которое велось теперь в новых, более сложных условиях. Случилось так, что сбежавший от феодально-крепостнического гнёта в далёкий Илимский край русский крестьянин смог протянуть руку объясаченному туземцу и в какой-то мере помочь ему найти выход из тяжёлого положения, в которое его поставило то же крепостническое государство. С другой стороны, было бы важно проследить, какое воздействие оказало в Сибири местное население на самого русского пришельца, - осевшего в Сибири. Эти вопросы

в отношении Илимского края ждут своего ответа и после опубликования труда В. Н. Шерстобоева.

Несвободна книга и от ошибок частного характера. Нельзя, например, согласиться с мнением автора о том, что исследователи сибирского хозяйства якобы преувеличивают тяжесть различных государственных натуральных повинностей, падавших на пашенных крестьян. Даже собранный автором в разделе "Натуральные повинности крестьян" неполный материал говорит о противоположном. По подсчёту самого автора, одна ямская гоньба была в два раза тяжелее основной повинности - государевой десятинной пашни. И, по подсчёту же автора, ямская гоньба занимала лишь несколько более половины затрат на выполнение натуральной повинности. А между тем автор не дал исчерпывающего списка этих повинностей. Так, не учтены постройка и содержание сухопутных дорог, в частности, дороги с Илимска на Братск, не учтены крестьянские повинности по постройке и починке острогов и т. д. Отсутствие таких сведений в книге и создаёт неправильное представление о более лёгкой жизни крестьян в Сибири, нежели она была в действительности.

Автор мог избежать ряда сомнительных положений, если бы исследование местного конкретного материала вёл в сопоставлении с соответствующими материалами, относящимися к России в целом.

Несмотря на отмеченные недостатки, "Илимская пашня" В. Н. Шерстобоева - серьёзный вклад в сибиреведческую литературу. Она обогащает наши конкретные представления об одном из важных вопросов - истории земледелия в России.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - В. ШУНКОВ:

Комментарии: