М. "АИРО-ХХ". 1999. 400 стр.

Книга видного историка Харуки Вада существенно восполняет досадный пробел в наших знаниях о японском россиеведении.

Рассказывая о себе в вводной части книги - "Путь историка", автор не случайно подчеркивает, что родился в 1938 г. - в "дни торжества японского милитаризма", в послевоенное время ощущал себя социалистом, антиамериканистом и пацифистом, а заинтересовался историей России в силу представлений о "близости судеб" России и Японии. Если в первой были западники и славянофилы, то во второй - западники и японофилы, еще в начале XX в., подобно своим русским собратьям, призывавшие идти "в народ!" (с. 7-8). Примечателен перечень исследователей, которые стали его учителями - Ф. Вентури (Италия), Э. Н. Бурджалов, М. Я. Гефтер, Б. С. Итенберг, В. П. Данилов, Т. Шанин (Великобритания). В общем, авторское отношение к объекту исследования - это непрерывная цепь надежд и разочарований.

Название книги отражает авторское понимание места России в мировой истории. Россия как бы поставлена в центр мира, пережившего в XX в. "эпоху Государства, эпоху Технологии и эпоху Национальностей" (с. 166). Всю книгу пронизывает мысль: мировые (этатистские, техногенные, этнические) потрясения новейшего времени - общечеловеческие явления, которые в России в силу особых причин проявились наиболее катастрофично.

Сборник избранных трудов автора представляет собой своеобразную историографическую ретроспективу; в него включены работы, написанные в период с 1974 по 1998 год. Они укладываются в русло последовательного осмысления причин неожиданных поворотов в судьбах народов в XX в., динамики общеисторических взаимосвязей и заимовлияний. Разделы сборника посвящены российской революции и реакции на нее экс-революционеров, сравнительному анализу 1930-х годов в России и Японии, перестройке в советской исторической науке, наконец, роли "корейского вопроса" в российской и японской истории.

Возможно, на первый план стоит вынести небольшую, но принципиально важную

стр. 165

для российского читателя статью "Представления о России в Японии; учитель, враг, собрат по страданиям" (1983 г.). Здесь, во-первых, показано до какой степени в прошлом японские историки были зависимы от резко меняющихся общественных настроений; во-вторых, делается оптимистичное заключение, что настала пора реализовать предпосылки для планомерного изучения России в качестве "соседа" (с. 311-312).

Понять Россию автор старается через три ключевых фактора ее истории - революционный характер развития, природу внутренней репрессивности, особенности связей с внешним миром. Все это получает свою проработку на взаимодополняющих друг друга общетеоретическом, историографическом и конкретно-исследовательском уровнях. Важно подчеркнуть разножанровость текстов - автор определенно стремится преодолеть ограниченность, присущую позитивистски-социологическим подходам.

Особое место занимает тема русской революции, которая, по мнению автора, в силу ряда причин представляла собой острую реакцию на общемировые идейные поветрия. Решающую роль в этом сыграли две утопии - социализма и государственной организации, слившиеся воедино в негативном эмоциональном восприятии тягот Первой мировой войны. Не утратила своей актуальности статья о Февральской революции, впервые опубликованная еще в 1974 году. Это связано, во-первых, с методологическим ее аспектом. Автор на конкретном материале показал, что события 1917 г. включали в себя комплекс самостоятельных движений; Февраль стал противоречивым сочетанием "революции буржуазии и граждан" и "революции рабочих и солдат"; Октябрь стал победой последней, поддержанной "крестьянской революцией" и "революцией национальностей". Во-вторых, российский читатель может составить более полное представление о хаотичности событий февраля-марта 1917 г., узнав о таких фактах, как смерть от шальной пули представителя японской торговой фирмы. К этой статье примыкает обстоятельный разбор некогда нашумевшего романа В. Пикуля "У последней черты". Не менее интересна статья о том, как в представлениях большевистских вождей (Ленина, Троцкого) менялся образ Великой французской революции, пока он не оказался окончательно вытеснен сталинским восхищением перед личностью Ивана Грозного.

Поистине сенсационной можно считать публикацию на русском языке базирующихся на материалах российских архивов статей о восприятии большевистской революции бывшими народовольцами Верой Фигнер и Львом Тихомировым. Практически все известные революционеры добольшевисткого периода освободительного движения не приняли Октябрьской революции. Статьи не только дополняют представления о причинах этого. Эволюция сознания Тихомирова, некогда обратившегося из революционера в монархиста, затем разочаровавшегося в последнем самодержце и, наконец, по существу примирившегося с советской властью, позволяет уточнить то громадное значение, которое в истории России имеет десакрализация власти.

Как известно, для ряда современных историков общим местом стало сравнение сталинской России и гитлеровской Германии. Автор, вводя в компаративистский ряд Японию 30-х годов, показывает, насколько поверхностны внешние аналогии, ибо на деле имела место мировая тенденция, связанная с широким распространением этатистски-технологических учений и утопий. В этих условиях, пишет Вада, "германский национал-социализм был сыном "военного социализма" первой мировой войны, стремившимся убить своего старшего брата, советский государственный социализм" (с. 168). Япония же, где в ходе реализации закона о "всеобщей мобилизации нации" (1938 г.) сложилось "государство чрезвычайной обороны", поразительно напоминающее о российской "соборности", в равной мере использовала опыт и той и другой страны. Вместе с тем, японская репрессивность 20-30-х годов имела специфические черты: коммунистов осуждали не как "советских шпионов", а как "врагов государства" или "предателей нации", раскаявшихся освобождали (с. 172). Оригинальной по замыслу и исполнению представляется статья о политической логике советского антифашизма - за последним всегда скрывалось то или иное отношение к существующей власти в России.

Немалое внимание в сборнике уделено трудным судьбам историков в России. Симпатии автора на стороне "шестидесятников". Вместе с тем, касаясь оценки советской историографии, автор смог показать то, о чем до сих пор еще никто не отважился сказать: она всегда разрывалась между мифом и догмой, причем и то и другое периодически включалось в научно-позитивистский дискурс.

В последние годы Вада активно занимался проблемами корейцев и Кореи, сыгравших существенную роль во взаимоотношениях России и Японии. Заключительная статья сборника "Корейская война и Япония:

стр. 166

политика Сталина" (1998 г.), опирающаяся на мощную архивную документальную базу, впервые убедительно показывает, что Сталин в области внешней политики ставил куда более сложные цели, чем принято было считать. В частности, он предпринимал усилия для того, чтобы консолидировать и активизировать коммунистическое движение в Японии.

Возможно, творческая мысль японского исследователя оказалась бы представлена еще более объемно и впечатляюще, если бы в сборник оказались включены работы (или их фрагменты) о российской "революции" 1991 года. Полезно было бы посмотреть на очередной цикл революционной смуты в России глазами проницательного японского автора.

Книга убеждает, что Россия действительно составляет проблему мировой истории и решать ее с помощью прежних подходов невозможно. Общий авторский вывод можно подытожить просто: архаично организованное и необычайно чуткое "человеческое" пространство, раскинувшееся на 1/6 земной суши во второй половине XIX-XX в., стало крайне остро реагировать на общие тенденции мировой истории, как бы предупреждая весь мир об опасности тех "побочных эффектов", которые они несут. В любом случае перед нами не просто сборник интересных статей видного историка. Налицо качественно новое видение российской и всемирной истории XX века. Можно только пожалеть, что работы японского автора стали известны отечественному читателю столь поздно.

К сожалению, качество перевода не выдерживает критики. Чего стоит, например, такой термин, как "революционное солдатство" (с. 25)? В обратном переводе некоторые названия организаций превратились в нечто неузнаваемое. А это уже вина не столько переводчика, сколько редактора издания. Непонятно также зачем нужен именной указатель, из которого выпали или оказались перепутаны некоторые встречающиеся в тексте фамилии. Так известный историк В. П. Данилов превращается в генерал-квартирмейстера Ю. Н. Данилова. Выдающийся и, увы, покойный историк В. С. Дякин стал "Дьякиным".

Постоянный адрес данной публикации: