Задачей работы является анализ интерпретаций понятий Великая Россия (Великороссия) и великороссы (великорусы) в российской географической и этнографической литературе 1840 - 1890 гг., трактовка и научное обоснование которых осуществлялась в ходе конструирования отличий от малорусса и белоруса, определяя способы репрезентации "своего" мира и национального пространства Российской империи.

The task of the article is to analyse the intention and interpretation of concepts Velikaya Rossia and velikorossy in Russian geography and ethnology at 1840 - 1890. The image of velikoross (velikorus) have been detalized in process of constructing of Ucraininan (Malorussian) and Belorussian national projects, defined ways of representations of own space and state.

Ключевые слова: российская наука второй половины XIX в., формирование нации, этнокультурные стереотипы, конструирование этничности.

Вопрос о происхождении этнонима великороссы (великороссияне, великорусы) имеет длительную историю и эволюцию. На начальном этапе, когда в научной литературе только начали складываться представления о границах регионов Великой, Малой, Белой, Черной, Червоной Руси (России) (в конце XVII-XVIII в.), данное наименование использовалось в качестве термина, обозначающего население Великой России (Великороссии). На протяжении XVIII-XIX вв. понятие подвергалось уточнению, а его содержание варьировалось и дифференцировалось, будучи связанным, во-первых, с формированием концепта "русскости" как выражения национального облика и характера русского народа (в его крестьянской, "простонародной" и внесословной - "имперской" ипостасях) и, во-вторых, с поисками этнокультурного своеобразия каждого из трех "племен" ("отраслей") восточнославянского населения России - великорусов, малорусов и белорусов.

В конце XVIII - первой половине XIX в. понятие великоросс не подвергалось специальному рассмотрению, оно не вычленялось из общего контекста размышлений о "русскости"; гораздо более занимал исследователей вопрос о землях, входящих в состав Великой, Малой, Белой, Червонной и пр. России. Но в процессе формирования этнографической науки в России, начиная с середины XIX столетия, определился круг значений этнонимов и представлений, связанных с конкретными характеристиками великорусов как этнокультурной общности "единого русского народа". Основные тенденции этого процесса и формы репрезентации мы и попытаемся проанализировать.

Великая Россия как геополитическое пространство. Одним из исследователей, зафиксировавших область дефиниций термина и его бытование в научной литературе XIX в., стал Н. И. Надеждин. В работах 1840-х годов, посвященных

Лескинен Мария Войттовна - канд. ист. наук, старший научный сотрудник Института славяноведения РАН.

этногеографической номенклатуре, он подробно рассмотрел происхождение понятия Великая Россия. Этот вопрос интересовал многих русских историков и географов конца XVIII - начала XIX в., они предлагали различные этимологические версии, из которых следует упомянуть две: отождествление Великой Руси с новгородским и псковским княжествами, а Белой Руси - с землями Московского государства (В. Н. Татищев) и утвердившуюся к концу XVIII в. гипотезу о том, что под Великой Россией следует понимать северно-восточные области европейской России с владимирско-московским центром (географы Просвещения).

Надеждин не был оригинален в своих построениях, он придерживался второго варианта трактовки, но более четко разделил историческое, географическое и этнографическое значения термина, а также определил "узкий" (ядро) и "широкий" ареалы данного региона, наименование которого считал возможным использовать не только для обозначения историко-географической области России, но и в качестве административно-структурной единицы [1. С. 261 - 264]. Надеждин соглашался с предшественниками, что термин появляется "не ранее половины XVI в." [1. С. 261] и был заимствован из византийских источников, обозначавших различие между Малой и Великой Русью (Руссией, позже Россией) по аналогии с Малой и Великой Грецией как землями метрополии и колонии. Он настаивал на "искусственном", т.е. "ученом" происхождении понятия, которое поэтому и "не имеет ходу в народе, а остается [...] книжным" [1. С. 263]. Важно утверждение автора, что "до сих пор не говорится и не пишется "Великая Русь", "великоруссы" и "великорусский", но "Великая Россия", "великороссияне", "великороссийский"" [1. С. 263] - поскольку уже начиная с 1860-х годов в литературе и публицистике все перечисленные этнонимы функционируют в качестве синонимов, что приводит к синонимизации лексем "русский" и "великорусский" ("русский" и "великорус").

Пространство Великой России определялось автором как "важнейшая часть, сердце Российской империи" [1. С. 261]. "Географическое значение" понятия Надеждин реконструировал, опираясь на факты политической истории, отождествляя Великую Россию с владениями, унаследованными царем Алексеем Михайловичем "под именем Московского государства", однако это не означает, что автор идентифицировал Московское государство XVII в. с Великороссией. Разбирая этапы расширения Великой России в процессе присоединения новых земель, Н. И. Надеждин рассмотрел изменение границ региона. Наиболее противоречивой его позицию по этому вопросу делает различение "Великой России" и "великороссийских губерний". По петровскому "гражданскому разделению" северные области империи со столицей Санкт-Петербургом и Новгородскими землями включались в состав "Великороссийской генерал-губернии" (в то время как Белорусской генерал-губернией - в соответствии с бытовавшими вплоть до середины XVIII в. представлениями о тождественности Белой и Московской Руси - именовались центральные регионы вокруг Москвы и Смоленск) [2. С. 116 - 119]. Великороссийские губернии "в современном значении" Надеждин считал более корректным ограничить границами Московского княжения 1462 г. (т.е. до восшествия на престол Ивана III). Это пространство можно определить как "узкий состав" или исторический центр великорусской области - иными словами, можно говорить о ядре Великой России, поскольку уже в конце правления Василия III (1533 г.) под его властью объединились земли Северо-Восточной и Северо-Западной Руси, увеличив государство почти вдвое. Когда Надеждин указывал, что вполне возможно отождествить территорию Великой России с десятью современными губерниями (Московской, Владимирской, Рязанской, Тульской, Калужской, Тверской, Ярославской, Костромской, Псковской и Новгородской), он включал в нее области, вошедшие в состав Московского царства позже 1462 года [3], т.е. предлагал более широкое толкование термина. В этом перечне важно отметить соединение двух исторических областей Руси -

Северо-Западной (Новгород и Псков) и Северо-Восточной (земель, входивших в состав Владимиро-Суздальского княжества); самым важным критерием их включения в Великороссию оставалась политическая значимость - там протекали процессы государствообразования и национальной консолидации на разных этапах.

Наиболее сложный вопрос - о том, какие губернии Российской империи первой четверти XIX в. представляли собой "великоросские" в точном, административном, смысле, Надеждин оставил без ответа, поскольку считал его не очень значимым - "совершенно произвольным", отмечая, впрочем, что "простой народ" называет их "просто Россией" [1. С. 263]. Значительное количество неточных и описательных определений объясняется тем, что гораздо более важным, нежели географическое, Надеждин полагал "этнографическое значение" региона - в том смысле, что именно население этого пространства сформировало особую разновидность не только русского народа в целом, но и его главной - великорусской - "отрасли", которая, в свою очередь, сыграла основополагающую роль в создании и укреплении царства, а потом и империи. Именно это обстоятельство дало ему основание утверждать, что "Российское государство, Российская империя обросло вокруг одного основного ядра, где география имеет чисто русскую физиономию, где должна быть коренная русская земля. Ядро это находится в Европейской России" [4. С. 39]. Как видим, речь идет не о великороссийском, а о русском ядре. Метафоры "корня" и "ядра" оказались весьма устойчивыми в определении данного региона и этнической группы в многочисленных проектах географо-экономического районирования, разрабатывавшихся во второй половине века [5; 6]; принцип выделения двух кругов вокруг главного великорусского ядра, обоснованный Надеждиным, также получил развитие.

Одной из неоднозначно трактуемых проблем представляется соотношение так называемой внутренней России и Великороссии. К областям внутренней европейской России географ К. И. Арсеньев (1848 г.) относил земли от среднего течения Волги до верховьев Хопра, Донца, Оки и Десны, которые входили в состав 13 губерний: Московской, Владимирской, Рязанской, Ярославской, Костромской, Нижегородской, Пензенской, Тамбовской, Воронежской, Курской, Орловской, Калужской и Тульской. Окраинные регионы, населенные великорусами, но находящиеся в зоне смешанного этнического населения или присоединенные позже, к этой области не относились (Санкт-Петербургская, Новгородская, Казанская и Смоленская губернии) [7]. При этом Арсеньев не включил в перечень областей "внутренней России", именуемой им "великим кругом", те губернии, которые отдалены в географическом отношении и которые были упомянуты Надеждиным в расширенном составе губерний "Великой России": Новгород, Псков, губернии Олонецкая, Пензенская, Вологодская и Смоленская. В учебнике географии 1863 г. в "российской империи собственно", отделенной от Царства Польского и Великое княжество Финляндское, "великороссийскими" именуются "внутренние губернии около Москвы, лежащие на Оке и Верхней Волге", - в отличие от "низовых", находящихся по нижнему течению Волги и "входящих прежде в состав татарских царств" [8. С. 99]. Таким образом, с незначительными изменениями в составе земель Великороссии остаются те же губернии, что и у Н. И. Надеждина, и у К. Арсеньева: соседние с Москвой и включающие верхневолжский регион.

Следует согласиться с современными исследователями, предполагающими, что, начиная с первой трети века, "внутренняя Россия" мыслилась как часть Великороссии, но ее территория трактовалась "весьма расширительно" [9. С. 202 - 203], и - добавим - описательно. Обобщая некоторые тенденции словоупотребления, можно полагать, что именно этот регион можно рассматривать как геополитическое, историческое и этнографическое "ядро" империи, сердцем которого однозначно виделась Москва. Употребляли этот термин русские историки

так называемой государственной школы, исходя в первую очередь из процесса государствообразования на землях Северо-Восточной Руси [10. С. 59 - 67], и географы [11; 12]. Впрочем, понятия пространственное (геополитическое) "ядро" или "внутренняя Россия" не были нормативными вплоть до 1880-х годов, однако часто именно они становились критерием для выделения русского национального типа, точнее, его "племенного ядра" - "этого исхода нашей национальности, расходящейся во все стороны" [13. С. 11].

К середине столетия существовало две версии состава великорусских земель: первая относила к ним область формирования ядра московского государства (северо-восточные княжества), и иногда "верхневолжские территории", а вторая трактовала их расширительно, присовокупляя к ним Новгородскую и Псковскую земли. Такая интерпретация влияла на понимание великороссов как этнической группы в составе единого русского народа.

Великоросс в этнографической номенклатуре. Надеждин справедливо считается основоположником российской этнографии: он детально разработал предметное поле, методы и программу этнографических исследований - прежде всего "русских народов" империи. Определяя характерные черты великороссов как одной из трех "ветвей" единого этноса, он настаивал на том, что главным способом их выявления должно служить сравнение с малороссами и белорусами по ряду параметров. Сопоставление "географического значения" термина великороссы и его этнографического содержания привело Надеждина к заключению, что они не соответствуют друг другу, так как Великая Россия населена представителями многочисленных народов и племен, а великорусы, в свою очередь, населяют и земли за ее пределами. Он полагал также, что именно этнографический смысл понятия (т. е. само слово великороссы) гораздо более употребителен, нежели географический [1. С. 265]. Именно Надеждин зафиксировал главные отличительные свойства великорусского этноса, хотя подчеркивал, что его отличия малороссийского "оттенка" общерусской народности не является столь значимым, чтобы можно было говорить о том, "будто это не один русский народ, а две раздельные народности" [14. С. 102].

На этапе складывания языка и методов этнографических исследований в эпоху Просвещения устойчивый комплекс этнодифференцирующих признаков был установлен лишь для так называемых диких народов [15. Гл. 1]. Не вызывали сомнений, в частности, такие элементы этнической принадлежности, как язык, этноним, внешние черты и нрав. Однако Надеждин, предлагая детальную программу этнографического описания русских, оказался перед сложной проблемой выявления "отраслевых" особенностей родственных народов, весьма схожих по всем указанным признакам. Даже этнонимы - наименования великоросс, малоросс и белорус не были самоназваниями, а лингвистика на том этапе еще не сформировала точных дефиниций и иерархии языков, наречий и поднаречий - в этой области дискуссии продолжались вплоть до конца столетия [16; 17; 18]. На практике "опознать" язык или наречие исследуемых этнических групп представлялось очень сложной задачей, так как при непосредственном контакте с информантом решение об этом полностью зависело от знаний и убеждений наблюдателя - ученого или волонтера - особенно когда речь шла о родственных языковых группах.

Внешние черты (физические различия) обрели точные параметры определения лишь с развитием антропометрических методов в антропологии - в 1870 - 1880-х годах, и только характер или психология различных русских "отраслей" выделялись на основании анализа фольклорных текстов, "материального и общественного быта". Но весь комплекс этнических отличий родственных народов складывался в процессе установления региональных особенностей европейских славян или "русских народов" империи. Взаимосвязь между природным ландшафтом, естественными ресурсами и "физиономией" народа понималась как причинно-

следственная, поэтому именно географический (ландшафтный), а не этнографический подход оказался определяющим.

Фиксация, в частности, ареала проживания великорусов на этнографических картах империи, составляемых начиная с 1840-х годов, показывает, что его место - как, впрочем, и других народов, - обозначить было довольно трудно. Сведения об этническом составе империи на протяжении XVIII-XIX вв. базировались лишь на косвенных признаках: например, результаты ревизских переписей (начиная с 1717 г.) позволяли обнаружить соответствие между сословными группами и вероисповеданиями или между социальными и этническими группами на основании наиболее типичных или количественно преобладающих случаев. Например, однодворцы - "чаще всего" великороссияне, а "войсковые обыватели, казаки, подсуседки и посполитые" - малороссияне, колонисты - немцы, ясачные - инородцы и т. п. [19. С. 135]. С введением вопроса о родном языке показатель родного языка населения превратился в признак этнического происхождения [20. С. 7]. Но и результаты наиболее научно обоснованной переписи 1897 г. [21] также трудно считать репрезентативными: с учетом погрешностей, связанных с методами и практикой осуществления опроса, а также с нормами определения родного языка, можно лишь с некоторой долей уверенности установить соответствие между языком и этнической принадлежностью. В сущности, все зависело от того, как сами интервьюеры и опрашиваемые представляли себе разницу между тремя "языками" или "наречиями" русских - при условии, что вообще рассматривали их как этнокультурный маркер. Это доказывает, что первичным критерием определения региона или области как великорусской вплоть до конца столетия оставалось представление о "своей" исконной территории - т.е. доминировала каузальная атрибуция.

В середине века определились основные научные тенденции фиксации племенных типов трех главных этнических групп "русского народа", в которых главным предметом спора оказался вопрос о времени и причинах появления различий "единой" русской этнической общности. Для С. М. Соловьева и В. О. Ключевского представлялось бесспорным, что малорусское и великорусское племена - ветви русского народа [22. С. 25; 23. С. 289; 24. С. 295]; но в отличие от Н. И. Костомарова они связывали разделение на две "отрасли" в этнографическом отношении прежде всего с природными и антропологическими факторами, а именно: со славяно-финской метисацией в великорусском регионе и с изменившимися географическими условиями бытования переселенцев с юга [22. С. 289; 24. С. 296]. И Соловьев, и Ключевский утверждали, что племенная и политическая консолидация шли рука об руку и объединение Великороссии в единое целое вызвано формированием государства. Именно создание самодержавной государственности стало важным фактором единения великороссийской "отрасли" в самобытную этнокультурную группу - с особенностями быта, "духовной культуры", общественного и семейного быта и нрава (характера) народа.

Начиная с Н. И. Надеждина отличительные признаки и свойства великорусов и конкретные черты их характера отмечались в нескольких ракурсах: а) как результат влияния природной среды, б) с учетом исторических и этнических процессов взаимодействия с иными племенами и культурами, в) с точки зрения особенностей характера народа, сформировавшихся, как полагали, под влиянием геоклиматических условий; г) в сопоставлении с соседними и родственными народами славянской группы - в особенности с малороссиянами. Характеристика через сравнение была принципиальным методологическим требованием Надеждина, поэтому именно отличительные свойства и качества он трактовал как главные признаки этноса. С появлением его программной работы принцип выявления великорусских качеств через сравнение с малороссийскими свойствами оказался наиболее плодотворным. Именно в этом ключе была сформулирована несколько

отличная от надеждинской позиция в отношении конкретных свойств малороссов и великороссов, принадлежащая Н. И. Костомарову.

В его статье "Две русские народности" (1861) понятие народности использовалось в том смысле, которое придавали ей Н. И. Надеждин и К. Д. Кавелин - как "особые черты народа", выражающие его этнокультурную "физиономию". У Костомарова характеристика включала описание следующих элементов - "духовный состав, степень чувства, его приемы или склад ума, направление воли, взгляд на жизнь духовную и общественную, все, что образует нрав и характер народа" [25. С. 52]. Сравнивая по этим параметрам две русские ветви, историк пришел к выводу, что они демонстрируют столь явное несходство, что можно оценивать их как две самостоятельные народности, а не "отрасли" единой общности (одного этноса).

В этой работе, названной Д. Дорошенко "евангелием украинского национализма", Костомаров противопоставлял не только северную (великорусскую) и южную (малороссийскую или южнорусскую) группы русской народности, но и выделял отдельно новгородский ее вариант, который он описывал как типологически близкий малорусскому и отличающийся от московского типа (сформировавшегося в удельный период истории Северо-Восточных земель). В историческом очерке русских земель историк указывал на ряд обстоятельств, изначально способствовавших их разделению, находящих воплощение в отношениях личности и власти, в традициях религиозной и умственной жизни, в повседневном быту, народном творчестве и т.п. Вполне очевидно, что в качестве самобытных этнических черт великорусов указываются те, которые в наибольшей степени демонстрируют не близость, но расхождения между двумя народностями. Среди них общественное устройство, где личный произвол, демократические традиции и свобода подавляются державным началом ("перевес общинное™"). Православие, по мнению Костомарова, укрепляло идею монархизма и единодержавия, одной из важнейших "склонностей" которого было расширение территории. Особенностью великорусской религиозности он называл акцент на внешней обрядности, "формульности" веры, нетерпимость к чужим религиозным традициям, национальное высокомерие. Историк пытался определить такую трудно улавливаемую черту исторического бытия народа России, как "материальность": приземленность его духа, практицизм ("господство практического рассудка, умеющего выстоять трудные обстоятельства, уловить время, когда следует действовать, и воспользоваться им насколько нужно" [25. С. 72]). "Наклонность к материализму" проявляется в таких чертах нрава, как бедность эмоциональной жизни и скудость воображения, наиболее яркими проявлениями которых - и такая зависимость усматривалась авторами многих фольклористических исследований середины века - является народное творчество. Во второй половине столетия редкий этнографический очерк о великорусах, малорусах или русских в целом не включал бы выводов и примеров Костомарова, его сравнительная характеристика малорусов и великорусов вошла в учебники, в научную литературу и в энциклопедические издания о Малороссии.

Костомаров, М. А. Максимович и другие, рассуждая вполне в русле надеждинских заветов, расходились и с ним, и с другими русскими учеными лишь в исследовательской установке: они рассматривали отличительные признаки и свойства малороссов и великороссов как сформировавшиеся весьма длительным и раздельным историческим существованием, что позволяло трактовать их в качестве равнозначных этнонациональных единиц в этнографической "таблице" империи. Поэтому статья Н. И. Костомарова о двух русских народностях, написанная для журнала "Основа", была воспринята как украинофильская (см. [26. Гл. 2]), в то время как главные параметры отличий и конкретные проявления их в характере великороссов и малорусов не ставились под сомнение - ведь схожие с костомаровскими описания великороссов содержались в работах К. Д. Кавелина

[27], в "Истории России" С. М. Соловьева [10. С. 72 - 73], в лекциях В. О. Ключевского [24], а также в исследованиях народной поэзии и песенного творчества этих народов.

Великорусский характер. Нрав (характер) народа рассматривался наукой XVIII-XIX вв. как один из основных этнодифференцирующих признаков. Главными свойствами великорусов, как уже указывалось, считались качества, зафиксированные исследователями в процессе сравнения. Великорусы в этнографических очерках предстают в весьма позитивном свете: их отличает внешняя красота и "ладность" [28. С. 4], присущая, впрочем, многим славянам (и отличающая их от, чаще всего оцениваемых как весьма некрасивых, инородцев). Земледельческая деятельность, которая остается главным занятием великорусов, определяет и такие хорошо изученные свойства патриархального уклада, общие для всех славянских народов как радушие, гостеприимство и покладистость [29. С. 4 - 6; 30. С. 3 - 6; 31. С. 230 - 234; 32; 33. С. 1 - 3; 34. С. 9]. Как и других славян, их отличают "удаль и сметливость, находчивость и беззаботность, покорность судьбе и привязанность к родному углу" [28. С. 4]. Однако одним из существенных отличий от родственных племен виделся зачастую более холодный нрав и более рациональный склад ума, выработанные суровой северной природой, борьбой со стихиями и влиянием инородческого населения, которые воспринимались как чуждые эмоциональной напряженности, лиричности и сердечности не только малорусов, но и поляков [28. С. 5; 34. С. 1 - 3]. Еще одной особенностью великорусов считался уже упоминавшийся "практицизм" (и в творчестве, и общественной жизни, и в хозяйственной "хватке"), - в отличие от идеализма, развивающего "духовную сторону жизни" малоруса, воплощенную в богатой поэтической традиции [33. С. 277].

Великорусы выступают как обладатели некоторых позитивно оцениваемых психических черт нрава, имеющих влияние на социальное поведение: уклончивость, гибкость, "способность применяться к каким угодно обстоятельствам", в том числе и неблагоприятным. Эти и порожденные ими качества ("уживчивость и подвижность") позволяют им легко осваивать новые пространства и виды деятельности, перенимать у соседних народов умения и навыки [29. С. 4 - 6]. Одним из проявлений гибкости видится умение варьировать виды хозяйственной деятельности: скудное земледелие становится стимулом для развития отходничества и развития промыслов. Другим ее следствием признаны умственные способности великоруса, в частности его понятливость (быстро учится новому, например, мастерству), а также сметливость и находчивость, что определяет успехи на ниве торговли и промышленности. Именно этими чертами объясняется освоение великорусами обширнейших территорий с различными климатическими условиями и ресурсами [31. С. 4].

Важной чертой великорусского этноса является, по мнению авторов, наличие заметных инвариантов этнокультурных типов, видов хозяйственной и промысловой деятельности. Великорусы населяют значительные территории империи, условия которых весьма существенно разнятся - даже в границах Европейской России, что порождает неизбежные в этом случае разновидности характера великоросса: например, "скудость почв" и "отсутствие заработков" может сделать его диковатым и бестолковым, и, напротив, "в бойких местах", "вблизи хороших путей" в город он является "удалым и даже разбитным" [31. С. 4 - 5]. Два последние качества, как впрочем, и хитрость ("где нужно"), оцениваются как позитивные.

К негативным чертам племени относится "откровенность до болтливости" [31. С. 4], а также легкость, с какой его представители "поддаются соблазнам и искушению". Беспечность, множество предрассудков и страсть к спиртному объясняется состоянием необразованности, "доходящей иногда до крайнего невежества" [29. С. 5], что отдаляет великоруса от нравственных норм и устоев, приводя к перерождению достоинств в неискоренимые пороки: "удаль обраща-

ется в буйных разгул", а сметливость и ловкость развиваются "в безнравственном направлении" [29. С. 5].

В целом великорус характеризовался сочетанием весьма различных, зачастую противоречивых качеств, но их набор свидетельствует о том, что он рассматривался как наиболее последовательно воплощающий в себе свойства народов "северных" (по отношению к малороссам), а также наиболее подвергшийся дурному влиянию цивилизации (города).

Проблема "великорусской крови". Следующим по значимости признаком определения великорусской этнической принадлежности служили черты физического облика, которые также следовало обнаружить в сравнении. Однако еще до антропологических исследований наиболее подробно была разработана расово-племенная концепция происхождения региональных этнических вариантов русского народа. Весьма распространенной теорией, объясняющей различие двух русских "ветвей", стало объяснение его процессом метисации северо-западных славян с другими этническими группами, которому не подвергалось "южнорусское" население - поскольку в науке доминировала идея о наследственной передаче ряда этнических признаков - таких, как внешний облик, характер народа и некоторые склонности (в общественных формах и быту). Несмотря на то, что сам факт смешения славянской и финской крови в великорусах не ставился под сомнение, он довольно часто становился отправной точкой для полемики вокруг оценки его результата. Известно, что некоторые польские и украинские историки усматривали в этом истоки "порчи" славянского типа: славяне подверглись столь сильному воздействию со стороны финских племен, что их европейская принадлежность может быть поставлена под сомнение (в то время господствовала теория азиатского происхождения финно-угорских народов). Так проблема этногенеза оказалась весьма тесно связанной с вопросом о способностях и перспективах развития великорусского племени.

Впрочем, возникновение подобных версий было вызвано и чисто научными теоретическими спорами о значимости факторов, воздействующих на облик, характер, политические традиции и цивилизационный потенциал племен (народов). Неоднозначно интерпретировались процессы, происходящие с этносами в связи с изменениями окружающего природного пространства (в случае переселения или сокращения ресурсов) или политического подчинения и утраты независимости, а также в случае ассимиляционных процессов. Некоторые ученые считали, что "от одного изменения среды еще нельзя ожидать изменения и племенного типа, хотя это изменение почувствуется непременно в известных представителях в известной степени" [35. С. 45], и полагали "смешение крови", т. е. метисацию, более значимым видом воздействия на этнические свойства, поскольку она существенно ускоряет вероятные изменения физического типа и характера. Однако когда в российских этнографических очерках описывался процесс образования великорусов в процессе смешения славян и финно-угров, он не оценивался как негативный, напротив, подчеркивалась устойчивость и витальная "крепость" получившегося племенного типа, являющаяся признаком "силы" [33. С. XIII-XIV; 36. С. XXII-XXIV]. Предполагалось, что этнические врожденные недостатки в смешении компенсируются: если, например, "финну недостает ума, чтобы направить волю", то возникший при смешении его со славянским началом великорус обретает, "впитав в себя финскую душу", "через нее ту тягучесть и выдержку, ту уступчивость и силу воли, какой недоставало его предку-славянину" [31. С. 253]. Соединение славянского "живого чувства и тонкой отзывчивости" с финской волей дало прекрасный в этническом отношении результат: "получился цельный нравственный образ, более совершенный в психическом смысле, чем составные части, из которых он сложился" [31. С. 253].

"Патриотически" настроенные авторы, напротив, ассимиляцию расценивали как утрату народности (в значении этнической самобытности): "Только слабоум-

ные и слабодушные люди подчиняются чужому" [33. С. XIV], поэтому категорически не принимали теорию метисации как убедительное "расовое" (т.е. антропологическое) основание для разделения малорусов и великорусов. Интересно, что несогласие в этом случае аргументировалось следующим образом: отвергая гипотезу происхождения великорусов от смешения славян с финно-тюркскими племенами, они требовали "уравнять" два племени в степени утраты православной "славянской чистоты" (малорусы контактировали с тюркскими народами и с поляками) [37. С. 7 - 8]. Но даже если принять такое "уравнивание", оно не могло разрешить проблему: ведь поляки и финны наделялись принципиально разным цивилизационным "статусом" в этническом отношении. Поляки расценивались как цивилизованный и европейский народ, в то время как финский этнос находился в этой классификации в порубежном состоянии: уйдя от дикости, полностью к цивилизованности он еще не приблизился; "финская кровь" великорусов легко становилась обоснованием некоторых черт их патриархальной "дикости" [15. Гл. 7 - 1].

Поэтому многие российские историки доказывали, что процесс метисации шел "в обратном направлении" - через обрусение финских племен¹. С. В. Ешевский утверждал, что процесс обрусения был естественным: "Не вымирают инородные племена, сталкиваясь с русскими: они претворяются в русских, принимая в себя отличительные особенности европейско-христианской цивилизации, и в то же время оказывая свою долю участия в образовании нового племенного типа [...] Не славяне обращаются в финна или монгола, но финн и монгол принимают на себя господствующие черты славянского племени" [38. С. 97]. Такая аргументация постоянно воспроизводилась во многих исторических сочинениях, и не только славянофильских. В 1860 - 1870-е годы появилось большое количество научных работ, посвященных проблеме племенного смешения славянских и финно-угорских племен - в том числе и в связи с обострением "польского вопроса". В этом контексте проблема этнической близости малорусов и великорусов виделась в русле изучения этногенеза великорусского племени, при этом никто не отрицал "вереницу разноплеменных смешений", в результате которой оно сложилось, но вариантов было несколько.

Существовала также концепция "переработки" всех этих антропологических воздействий "туземных финских и пришлых славянских племен, и частию скандинавского племени" [40. С. 33]. Однако в более поздней работе И. Д. Беляев доказывал, что ни эти, ни другие племена (даже финские) не находились "в сродстве с русскими", а главными жителями русского государства всегда оставались "чистые славяне", и возводил великорусов к новгородцам или ильменским славянам, которым и принадлежала заслуга колонизации восточных территорий и "ославянивания здешних робких и полудиких старожилов". С призванием Рюрика к этим колонизаторам прибавились и варяги, а в результате составилось "одно цельное племя варяго-русско-новгородское". С присоединением новых уделов все новые этнические элементы принимали участие в формировании "самостоятельного чисто русского типа великорусского племени", "гнездом" которого стал Ростово-Суздальский край. Этот тип, по мнению Беляева, является представителем "племени всероссийского" [41. С. 201 - 205]. Данная позиция не оригинальна: в ней нашли отражение главные тенденции трактовки ареала и времени возникновения великорусского типа, сложившиеся еще в середине XVIII в., но Беляев рассматривал его в качестве "чистого" всероссийского (русского) этнографического типа, из чего делал вывод о неизбежном соединении всех восточнославянских народов в составе единого государства всероссийского. Ключевский усматривал воздействие финского ("чудского") элемента во внешнем облике,

¹ Этой позиции придерживались крупнейшие антропологи и этнографы - финские и русские, такие, как М. А. Кастрен, А. И. Шегрен, А. Алквист, А. П. Богданов, Д. Н. Анучин и др. О понимании глагола "обрусеть" и "обрусить" у В. И. Даля и современной ему публицистике см. [38. С. 61].

говоре, обычаях и нраве великорусов - т.е. во всех "физических и нравственных особенностях" племени [24. С. 299 - 303]. Некоторые исследователи, исходя из этого, настаивали, что великорусов как антропологического типа, вследствие смешения, не существует вовсе [42. С. 133 - 134].

В поисках великорусского этнического типа. Эта дискуссия заострила вопрос о том, являются ли русские жители европейского России или "великорусского Севера" (точные границы региона были условными, но в общем непременно включали те земли Великороссии, которые относились к северной ее части в "широком" смысле - т.е. Новгородской, Псковской, Олонецкой и отчасти Вологодской губерний) носителями типа на том основании, что воплощают "чистую", наименее "замутненную" финскими, южнорусскими или тюркскими этническими примесями этническую группу (зачастую признаками особой "чистоты" считались высокий рост и внешняя красота славянского облика [43. С. 28]) - при этом с традициями самой ранней государственности времен Рюрика, или же характерным примером истинного ("настоящего") великоруса является славянофинский племенной субстрат, консолидировавшийся в период складывания московской государственности.

Этнограф и антрополог И. Д. Беляев, задавшись вопросом о том, какое сословие считать наиболее чистым носителем великорусского типа, пришел к заключению, что "крестьянское сословие вообще, несмотря на его великорусский характер, мудрено признать представителем чистоты великорусского типа в этнографическом отношении", а в наибольшей чистоте он сохранился в "коренных горожанах старых русских городов и в тех крестьянских общностях, которых прикрепление к земле застало в местностях давно обруселых"[40. С. 43]. Несоответствие типичного национального характера этническому типу можно считать весьма распространенным заключением подобных размышлений. Однако в этнографических исследованиях доминировала сложившаяся еще в 1830-е годы и объявленная бесспорной в период популярности в обществе народнических идей убежденность в том, что только крестьянское сословие воплощает характерные особенности этнического и антропологического (расового) типа в полной мере.

Не останавливаясь подробно на том, как решалась проблема великорусского типа (одна из наиболее спорных в теоретическом отношении) в организационно-научном изучении и в популярных репрезентациях [15. Гл. 3; 44. Гл. 6], проиллюстрируем варианты его "конструирования" на примере дискуссий, вызванных организацией и проведением Этнографической выставки в Москве (1867 г.) [45. С. 3]. В инструкциях для фотографов и художников была дана жесткая установка на различение типичного и идеального, которая стала методологической. Делалась попытка сформулировать определение типичного: "При выборе лица [...] должно руководствоваться типичностью их, понимая под этим такие лица, которые в данном племени и данной местности встречаются чаще других. В тех случаях, где художник затрудняется выбором лица, то было бы желательно, чтобы преимущественно он пользовался лицами крестьян и купеческого сословия и сельского духовенства" [45. С. 13]. Здесь физический тип (лица) понимался как наиболее распространенный комплекс различных антропологических параметров, а в социальном отношении, устроители, как видим, руководствовались мнением, обоснованным Беляевым.

Уже в процессе исполнения этих задач возникли проблемы. СВ. Максимов так объяснял возникшие трудности в выполнении фигур великороссов: "Племя это отличается именно тем, что в нем трудно находить одно лицо, похожее на другое [...] Едва ли только не говор один до сих пор может почитаться в числе общих особых примет" [45. С. 74 - 75]. Здесь указан основной способ выявления типичного - вычленение сходных черт внешнего облика через сопоставление региональных инвариантов. Но в случае с великорусами этот метод не представлялось возможным реализовать. Был, однако, и другой путь: принять за великорус-

ский тип носителя наиболее характерного облика, населяющего земли региона, именуемого великорусским, исходя из того, что они в физическом отношении в наибольшей степени сохранили признаки, свойственные предкам на начальной стадии формирования: т.е. когда смешение финских и славянских племен уже произошло. Кроме того, среди населения этого района (как утверждал Максимов, ссылаясь на карту П. И. Кеппена, оно преобладает на пространстве всей европейской России к северу от Оки) инородцы составляют "ничтожную примесь". Такой позиции, в частности, придерживался в работе начала 1860-х историк С. В. Ешевский. Он "избрал" "лучшим представителем" чистого великорусского типа жителей Московской, Ярославской, Владимирской, отчасти Костромской губерний [39. С. 96 - 97].

Экспозиция великорусского племени вызвала более всего споров в обсуждении выставки (см. [46]). Некоторые сторонники патриотического направления восприняли теоретические сложности как идеологический просчет. Так, М. Н. Катков с негодованием отмечал непривлекательность предложенного организаторами-учеными облика великорусов. Он полагал, что экспозиция должна доказывать и наглядно демонстрировать посетителям в первую очередь способности и свойства, позволившие "главному племени" Российской империи создать собственную государственность и исполнять цивилизаторскую миссию в отношении других народов. Катков резко критиковал "физиономии", одежду, сами бытовые сценки, в которых находились фигуры, обвиняя организаторов в "самоуничижении", усматривая в аутентичности некоторых предметов излишний натурализм [47. С. 214]. Не удовлетворил М. Н. Каткова внешний облик великорусов: "Ни одного, решительно ни одного красивого женского лица из числа по крайней мере 30 собранных здесь женских экземпляров!" [47. С. 215]. Эта критика примечательна еще и потому, что она иллюстрирует научные принципы выявления типического: именно женщины считались многими антропологами наиболее характерными носителями антропологического типа, а внешняя красота - признаком антропологической "чистоты".

Антрополог А. Богданов вспоминал о прямо противоположных катковским требованиях "красоты" как достоверности. В 1867 г. им был составлен антропологический альбом русских, экспонировавшийся на той же Этнографической выставке. "Цель, - как вспоминал Богданов, - выставления [...] и передачи [...] этого альбома была та, чтобы вызвать мнения о физиономии русских. Портреты я старался собирать без какой-либо предвзятой идеи, отыскивая с одной стороны те лица, кои мне казались наиболее подходящими к обыкновению признаваемым за более чисто русские, а с другой те, кои наиболее часто (выделено мной. - М. Л.) встречаются, хотя и носят следы инородческой помеси" [42. С. 133 - 134]. Критерием выбора типа для антрополога, таким образом, стала частотность и такое в высшей степени неопределенное свойство облика, которое все же выделялось ученым в качестве приемлемого критерия - общепризнанность его в качестве национального типа ("обыкновение признавать" его чисто русским).

"Некоторые русские и иностранцы [...] - продолжал А. П. Богданов, - упрекнули меня за предвзятый выбор особенно хороших лиц и за тенденциозную прикрасу материала, хотя в альбоме сняты были исключительно крестьяне, и как сказано, в различных видоизменениях физиономического типа [...] это были представители наиболее часто встречающихся типов, самых обыденных физиономий" [42. С. 134]. Современники полагали, что истинный этнический тип (что важно отметить - одновременно и социальный - т. е. крестьянский) не мог быть воплощен в "образцовом" виде. Такое неприятие демонстрирует значимую тенденцию периода формирования любой этнокультурной идентичности: выработку обобщенного образа "своего", который, воплощаясь в этническом типе, в равной мере репрезентировал бы внесословный тип, - т. е. внешний облик нациеобразующего этноса во всех его вариациях, в том числе и сословных.

А. П. Богданов предложил (в ироничной форме) описание реальной великорусской внешности, лишенной налета идеала, и отвечающий существующим предубеждениям: "Вероятно, я не был бы подвергнут упреку от подобных ценителей, если бы выбрал исключительно представителями физиономий для своего альбома лиц с узкими лбами, с носом в форме луковицы, с лукавою и глупою физиономией" [42. С. 134]. Некоторые внерациональные основания для выявления типа А. П. Богданов, впрочем, считал естественными общепринятыми и не расценивал их как ненаучные: "Подмечая ряд подобных определений русской физиономии (русак, типично русское лицо) [...] можно убедиться, что не нечто фантастическое, а реальное лежит в этом общем выражении "русская физиономия, русская красота" [...] В каждом из нас существует довольно определенное понятие о русском типе [...]" [42. С. 133 - 134]. Такое "интуитивное" выявление "своего" фиксирует не только взаимосвязь обыденных и научных стереотипов при определении "этнического", но и важную составляющую этнического самосознания, сегодня вполне научно обоснованную - чувство эмпатии в отношении к представителям собственной группы и эмоциональной привязанности к родной земле.

Иначе говоря, дилемма заключалась в том, как выбирать репрезентативные образцы: это лучшие представители (в двух значениях: обладающие наиболее ярко выраженными общими чертами или наиболее привлекательными) или "средние" (сконструированные несколько искусственно), т. е. наиболее распространенные типы. Вопрос имел значение и для определения (или "избрания") типичного национального пейзажа, наиболее характерных - национальных - явлений культуры и искусства, стилей в широком смысле, и, конечно, национального характера.

Своеобразным подведением итогов процесса определения великоруса в науке XIX в. можно считать статью Д. Н. Анучина (1892), в которой он обобщил главные тенденции в российской историографии и критически оценил методы представителей разных дисциплин [16. С. 828]. Сам Анучин разделял версию о единстве всех восточнославянских племен и относил к великорусам русских по происхождению, населявших "старинные" земли Московской (Северо-Восточной) Руси - "тверитян", "суздальцев", "москвичей". Фиксируя разнообразие великорусского типа в различных отношениях, антрополог склонялся к тому, что используемые, начиная с Надеждина, способы определения этнокультурного своеобразия великороссов вполне обоснованы и результативны, а существующие описания великорусских этнокультурных особенностей основаны на вполне доказательных научных исследованиях. Анучин пришел к заключению, что и в лингвистическом, и в антропологическом отношении великорусское племя (как и малорусское) испытало влияние языка и крови тех народов, с которыми в той или иной степени происходило смешение, но это, по его мнению, не помешало им сохранить и свой язык, и свою "народность" (т. е. этнокультурную самобытность) [16. С. 829]. Главный же вывод антрополога состоит в том, что разнообразие природных условий и племенных влияний делает невозможным определение великорусского типа, который "далеко не такой простой и однородный, как это прежде полагали, а представляющий многие характерные областные и местные вариации, но вместе с тем и сохраняющий некоторые существенные, коренные черты, которые он не утрачивает даже в наиболее отдаленных от центра местах" [16. С. 843].

Стоит подчеркнуть и еще одну значимую тенденцию в научных и публицистических работах XIX в. о Великороссии и великорусах, восходящую, впрочем, еще к XVIII в.: употребление этнонимов русский и великорус в качестве синонимов - ставшее абсолютно доминирующим в советской историографии, в том числе и в историко-этнографическом дискурсе. Но если в нем такое отождествление стало нормативным, то в научных сочинениях пореформенного периода термин "русские" постоянно используется в двух значениях: как наименование восточ-

нославянской группы и как название одной из трех этнографических "отраслей", поэтому даже в официальных данных содержание можно выяснить лишь с помощь лексического и контекстуального анализа. Причину такой терминологической нечеткости, на наш взгляд, следует искать в идеологических обоснованиях нациеобразующей роли русских и великорусов как одного или различных субъектов процесса формирования "единого русского народа", консолидированного прежде всего благодаря самодержавной государственности.

Рассуждения этнографов и антропологов о великорусском типе в 1860 - 1890-е годы отражают не только теоретические дискуссии о национальном с точки зрения конкретных научных данных, но и наиболее характерные тенденции в поисках "чистого" великоруса. Анучин утверждал, что единство этнографического типа "русских" в антропологическом отношении представляет собой "ряд типов, распространяющихся за пределы русской территории и вообще не зависящих от политических и историко-культурных условий" [48. С. 137 - 138]. Поэтому до конца столетия так и не была выработана окончательная версия регионального типа, "назначенного" истинным выразителем этничности. Ни один из них, видимо, не обладал четко зафиксированными признаками и свойствами, которые требовалось знать для характеристики этноса в целом: пространственная локализация, климатические условия, особенности говора, черты нрава, "материальная" и "духовная" жизнь. Геоклиматическое разнообразие, широта распространения антропологического великорусского типа, его этническая и культурная вариативность чрезвычайно затрудняли определение таких качеств, которые можно было бы отнести к этносу в целом. На роль типичного русского во второй половине столетия в разных концепциях "русскости" претендовали многие региональные группы: бедствовавшие в 1860 - 1880 гг. великорусы Нечерноземья, крестьяне "средних черноземных" губерний, жители Московской промышленной области (ярославцы и костромичи) или волжского региона, Русского Севера и др. Следует подчеркнуть, что главным основанием такого выбора в процессе нациестроительства - и это было общей чертой европейского процесса "конструирования наций" вначале становился природно-географический фактор [49; 50; 51]: необходимо было определить типичный ландшафт - "эмоционально окрашенный образ пространственного единства" [52. С. 59], локализовать его на карте страны и лишь затем выявить степень чистоты или число представителей великорусского этноса - поскольку вплоть до конца столетия господствовали идеи географического детерминизма, согласно которым именно ландшафт определяет этнокультурную самобытность человеческих сообществ.

В целом механизм выбора такой национально-репрезентативной области можно определить как универсальный в процессе формирования национальной идентификации в Европе XIX в. [53 - 58]. Особенностью российского варианта, на наш взгляд, можно считать две основные тенденции: 1) значимость вопроса о славяно-финской этнокультурной метисации; 2) методологические и идеологические сложности выбора наиболее характерного этнорегионального типа.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Н. Н. Великая Россия // Энциклопедический лексикон / Под ред. Н. И. Греча и О. И. Сенковского. В 17-ти т. (неокончено). СПб., 1834 - 1841. Т. IX. СПб., 1837.

2. Татищев В. Н. Руссиа или как ныне зовут, Россиа // Татищев В. Н. Избр. труды по географии России. М., 1956.

3. Территория // Настольный энциклопедический словарь 1899 г. о России. СПб., 1899.

4. Надеждин Н. И. Опыт исторической географии русского мира. Статья первая // Библиотека для чтения. 1837. Т. XXII. Отдел 3.

5. Россия. Экономический отдел. Деление России на районы по естественным и экономическим признакам // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. Е. Эфрона В XLI т. (82 полут.) / Под ред. Е. И. Андреевского. СПб., 1890 - 1907. Т. LIV. П/т. 27а. СПб., 1899.

6. Никитин Н. П. Исторический обзор развития отечественной экономической географии // Отечественные экономико-географы XVIII-XX вв. М., 1957.

7. Арсеньев К. Статистические очерки России. СПб., 1848.

8. Белоха П. Учебник географии Российской империи. СПб., 1863.

9. Горизонтов Л. Е. Внутренняя Россия на ментальных картах имперского пространства // Культура и пространство. Славянский мир. М., 2004.

10. Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Соловьев С. М. Сочинения в 18-ти кн. М., 1988 - 1995. Кн. I. Т. 1. М., 1988.

11. Ловягин А. М. Отечествоведение. Природные условия, народное хозяйство, духовная культура и государственный строй Российской империи. Опыт учебной книги. СПб., 1901.

12. Лесгафт Э. Отечествоведение. Курс среднеучебных заведений. СПб., 1907.

13. Риттих А. Ф. Первая лекция // Риттих А. Ф. Четыре лекции по русской этнографии. СПб., 1895.

14. Надеждин Н. И. Об этнографическом изучении народности русской // Записки Русского географического Общества. 1847. Кн. 2.

15. Лескинен М. В. Поляки и русские в российской науке второй половины XIX века: "другой" сквозь призму идентичности. М., 2010.

16. Великоруссы // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. Е. Эфрона. Т. Va (п/т. 10). СПб., 1892.

17. Седов В. В. История изучения проблемы древнерусской народности // Седов В. В. Древнерусская народность. Историко-археологическое исследование. М., 1999.

18. Трубачев О. Н. В поисках единства. Взгляд филолога на проблему истоков Руси. М., 2005.

19. Кеппен П. И. Девятая ревизия о числе жителей в России в 1854 г. СПб., 1857.

20. Кабузан В. М. Народы России в XVIII в. Численность и этнический состав. М., 1990.

21. Таблица XIII. Распределение населения по родному языку // Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897 г. Общий свод. Краткие общие сведения / Под ред. Н. А. Тройницкого. В 2-х т. СПб., 1905. Т. II. Общий свод по империи результатов обработки данных первой всеобщей переписи населения, произведенной 28 января 1897 г.

22. Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Соловьев С. М. Сочинения в 18-ти кн. М., 1988 - 1995. Кн. VII. Т. 13. М., 1991.

23. Ключевский В. О. Курс русской истории. Часть первая. Лекция XVI // Ключевский В. О. Собр. соч. В 9-ти т. М., 1987 - 1990. Т. I. М., 1987.

24. Ключевский В. О. Курс русской истории. Часть первая. Лекция XVII // Ключевский В. О. Собр. соч. В 9-ти т. М., 1987. Т. I.

25. Костомаров Н. И. Две русские народности // Исторические монографии и исследования Н. Костомарова. В 20-ти т. СПб., 1863. Т. 1.

26. Миллер А. И. "Украинский вопрос" в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). СПб., 2000.

27. Кавелин К. Д. Мысли и замечания о русской истории // Сочинения К. Д. Кавелина. В 4-х т. СПб., 1897. Т. 1.

28. Славянское племя. Великоруссы (очерк цикла "Народы России. Этнографические очерки") // Природа и люди. Иллюстрированный журнал для семейного чтения. 1878. N 1.

29. Мостовский М. Этнографические очерки России. М., 1874.

30. Кюн К. Народы России. М., 1888.

31. Сикорский И. А. Данные из антропологии // Русская расовая теория до 1917 года. Сборник оригинальных работ русских классиков / Под ред. В. Б. Авдеева. В 2-х вып. М., 2004. Вып. 1.

32. Сикорский И. А. Черты из психологии славян. Речь, произнесенная профессором И. А. Сикорским в торжественном заседании славянского благотворительного Общества 14 мая 1895 года. Киев, 1895.

33. Руководство к изучению русской земли и ее народонаселения. По лекциям М. Владимирского-Буданова составил и издал преподаватель географии во Владимирской Киевской военной гимназии А. Редров. Киев, 1867.

34. Талько-Грынцевич Ю. Поляки. Антропологический очерк // Русский антропологический журнал. 1901. N 1.

35. Ешевский С. Этнографические этюды. Введение в курс всеобщей истории. СПб., 1862.

36. Речь, сказанная господином С. Соловьевым по случаю этнографической выставки в Москве // Руководство к изучению русской земли и ее народонаселения. По лекциям М. Владимирского-Буданова составил и издал преподаватель географии во Владимирской Киевской военной гимназии А. Редров. Киев, 1867.

37. Риттих А. Ф. Этнографические очерки Харьковской губернии. Харьков, 1892.

38. Миллер А. И. Русификация или русификации? // Миллер А. И. Империя Романовых и национализм. Эссе по методологии исторического исследования. М., 2006.

39. Ешевский С. В. О значении рас в истории (1862) // Русская расовая теория до 1917 года. Сборник оригинальных работ русских классиков / Под ред. В. Б. Авдеева. В 2-х вып. М., 2004. Вып. 1. Русская расовая теория до 1917 года.

40. Беляев И. Д. Как образовалось великорусское племя и какое сословие принять представителем великорусского племенного типа? // Известия ОЛЕАЭ при Императорском Московском университете. Антропологическое отделение. М., 1865. Т. I.

41. Беляев И. Д. О великорусском племени // Русская расовая теория до 1917 года. Сборник оригинальных работ русских классиков / Под ред. В. Б. Авдеева. В 2-х вып. М., 2004. Вып. 1.

42. Богданов А. П. Антропологическая физиогномика (1878) // Русская расовая теория до 1917 года. Сборник оригинальных работ русских классиков / Под ред. В. Б. Авдеева. В 2-х вып. М., 2004. Вып. 1.

43. Русские народы. Наброски пером и карандашом / Тексты под ред. проф. Н. Б. Зографа. М., 1894. Ч. I. Европейская Россия.

44. Могилънер М. Homo Imperii. История физической антропологии в России. М., 2008.

45. Всероссийская этнографическая выставка, устроенная Императорским обществом любителей естествознания, состоящим при Московском университете в 1867 году. М., 1867.

46. Найт Н. Империя на просмотре: этнографическая выставка и концептуализация человеческого разнообразия в пореформенной России // Власть и наука, ученые и власть. Материалы международного научного коллоквиума. СПб., 2003.

47. Катков М. Н. Собрание передовых статей Московских ведомостей. 1867. М., 1897.

48. Россия. Население. Россия в антропологическом отношении // Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. Е. Эфрона В XLI т. (82-х полут.) / Под ред. Е. И. Андреевского. СПб., 1899. Т. LIV. П/т 27а.

49. Ely Ch. This Meager Nature: Landscape and National Identity in Imperial Russia. 2002.

50. Кузнецов И. М. Исследования символов в системе национального самосознания. К постановке проблемы // Ценности и символы национального самосознания в условиях изменяющегося общества. М., 1994.

51. Деготь Е. Пространственные коды "русскости" в искусстве XIX века // Отечественные записки. 2002. N 6.

52. Филиппов А. Гетеротопология родных просторов // Отечественные записки. 2002. N 6.

53. Mallki L. National geographic, the rooting of peoples and the territorization of national identity among scholars and refugees // Cultural Anthropology. 1992. N 7/1.

54. Withers Ch. W. J. Geography, Science and National Identity: Scotland since 1520. Cambridge, 2001.

55. Tolz V. Russia: Inventing the Nation. Oxford; New York, 2001. Part 3.

56. Häyrynen M. Landscape Imagery defining the national space // Suomalainen Maisema. Maisemantutkimuksen näkükulmia (the Finnish Landscape. Perspectives on Landscape Research). Helsinki, 2002.

57. Rosander G. The "nationalization" of Dalecardia. How a special province became a national symbol of Sweden // Tradition and Cultural Identity / Ed. by L. Honko. Turku, 1988.

58. Honko L. Studies on Tradition and Cultural Identity // Tradition and Cultural Identity / Ed. by L. Honko. Turku, 1988.

Постоянный адрес данной публикации: