Много лет Светлана Алексиевич жила с титулом "писательница катастроф", записывая исповеди людей в пограничных ситуациях. Ее книги "У войны не женское лицо", "Цинковые мальчики", "Чернобыльская молитва" известны во многих странах мира. Престижные премии белорусской писательнице вручены в России, Германии, Швеции...

Сейчас Светлана Алексиевич, храня верность родной Белоруссии, по гранту Европарламента заканчивает в Италии свою новую работу. "Чудный олень вечной охоты" - так будет называться художественно-документальная книга о любви, ибо "есть территория, на которой человек проявляется гораздо больше, чем в экстремальной ситуации". Она пишет о том, что есть время любви и оно течет иначе, чем обычное время нашей жизни, о том, что боль - это искусство, о том, что тайна нежна и беспощадна...

Отрывок из повести, которая будет опубликована в журнале "Дружба народов", автор предлагает сегодня читателям "Российской газеты".

Ядвига ЮФЕРОВА.

Пейзаж одиночества

- Когда он сказал: "Я тебя люблю", а сам еще не любил, не знал, как он меня сильно полюбит, я ответила: "А что это означает? Это слово?", запнулся и посмотрел на меня с интересом. Наверное, наступил такой момент, и он решил, что это надо произнести. Канонический сюжет. Вечная классика. А для меня любовь - странное слово... Маленькое... Оно не вмещало всего того, что со мной происходило, что я чувствовала. Вот он ушел, завтра мы опять, конечно, встретимся, но только закрывалась дверь, как я начинала умирать, я начинала умирать физической смертью, у меня болело все тело. ...Я мечтала, как я буду счастлива, когда это кончится. Как я буду счастлива! И в то же время боялась, что это кончится. "Батарейки сядут". Жить в такой температуре невозможно. В бреду. Во сне. До него я тоже страдала, рвала и метала, ревновала, у меня было много мужчин, я не из скромниц, но того, что дал он, не дал никто. Он один... Когда общая душа и мы вместе, мы - единый мир. Никто не дал того опыта самопожертвования, что ли... Даже ребенок не дал... Даже... Ребенок? Нет, не дал... А я - хорошая мама...

Едем в метро, вместе работали, преподавали в одном институте и домой нам по пути, в одну сторону. Одна ветка метро. Сослуживцы. Мы еще не знали, я еще не знаю, а это уже начало... Это уже начало... Едем... Вдруг он весело спрашивает:

- У вас есть роман?

- Есть.

- Хороший?

- Да не очень.

- А у вас?

- Есть.

- Хороший?

- Да тоже не очень.

И все, и ничего. Зашли вместе в магазин, он вытащил из кармана допотопную авоську, что тогда уже было смешно, накупил каких-то макарон, дешевой колбасы, сахар, еще что-то, ну классический набор совковых продуктов. Сахар кусковой... Пирожки нес в промасленном мешочке... (Смеется). А я была замужем, мой муж - большой начальник, мы жили иначе, я жила совершенно другой жизнью. Раз в неделю муж приносил паек, им давали на работе, там деликатесы: балык, красная рыба, икра... Ездила на машине... "Угощайтесь, пирожки еще горячие", - жует на ходу. (Опять смеется). Я прошла к нему долгий путь, длинными этапами. Дубленка у него на спине возле рукава по-мужски, через верх зашита черными нитками. "Наверное, у него умерла жена, он остался один с ребенком", - мне его стало жалко. Угрюмый. Не красавец. Вечно сосал валидол. Мне его стало жалко... "О, как портит Россия, - призналась мне как-то в поезде одна женщина, давно живущая на Западе. - У нас, в России, женщины не влюбляются в красоту, не красоту они ищут и не тело любят, а дух. Страдание. Это наше... Нашенское". С тоской призналась...

Как-то получилось, что в другой раз мы опять столкнулись в метро. Читает газету. Я молчу. Едем.

- У вас есть тайна?

- Есть. - От неожиданности отвечаю серьезно.

- Кому-нибудь рассказывали?

Я заледенела: Боже мой, начинается... Боже мой! Так начинается настоящее... Выяснилось, что он женат. Двое детей. И я была замужем...

- Расскажи о себе.

- Нет, лучше ты расскажи мне обо мне. Ты ведь откуда-то все про меня знаешь.

- Нет, я это не сделаю.

- Почему?

- А для этого тебя надо сначала разлюбить.

Я за рулем и я после этих его слов выехала на встречную полосу. Все мне сигналят, а я еду им навстречу в лоб. Кто знает, откуда падает любовь? Кто ее посылает?

Сама предложила:

- Давай поиграем.

- Во что?

- Вот я еду на машине, ты проголосовал, я остановилась.

Ну и стали играть. Играли-играли, ко мне приехали - играли, еще в лифте играли. В прихожей. Он даже подтрунил: "А библиотечка так себе. Школьной учительницы". А я играла саму себя, красавицу жену большого начальника. Этакую львицу. Кокотку. Играла... И в какой-то момент - он:

- Стоп!

- А что такое?

- Теперь я знаю, какая ты с другими.

Полгода он не мог уйти из семьи, жена его не отпускала. Проклинала. Молила. Полгода. А я решила, что должна оставить мужа, даже если буду одна. Я сидела на кухне и рыдала, во время ухода обнаружилось, что жила я с очень хорошим человеком. И вел он себя в этой ситуации замечательно. Просто замечательно. Мне было стыдно. Он долго делал вид, что ничего не замечает, будто ничего не случилось, но в какой-то момент не выдержал и задал вопрос, и мне пришлось на него ответить, и он пожалел, что спросил, у него вырвалось... В глазах - мольба: "Не отвечай! Не отвечай!", и ужас перед тем, что он сейчас услышит." "Давай чай пить" - разговор за столом получился. Но я ответила. А он: "Все равно не уходи". Я повторила... "Не уходи". Ночь я собирала свои вещи... (Сквозь слезы и смех). Но и там... Мы уже вдвоем... Я там тоже две недели ночами на кухне рыдала, пока не нашла утром записку: "Если так тяжело, может, тебе надо вернуться". Слезы высохли...

- Я хочу быть хорошей женой. Что бы ты хотел?

- Знаешь, мне никто никогда не готовил завтраков. Мне бы хотелось, чтобы ты меня звала на завтрак, вот и все, больше ничего не надо.

А вставал он в шесть утра, готовился к лекциям. Я помрачнела, потому что я - сова, поздно ложусь и поздно встаю. Но ясно, это сурово, суровый пункт. Утром, еле держась на ногах, состряпала сырники, подала, пять минут посидела и поплелась досыпать. И так три раза.

- Больше не надо.

- У меня плохо получается?

- Я же вижу, это для тебя такой подвиг, больше не надо.

Родился ребенок... Мне сорок один год, было даже физически очень трудно, как я сейчас понимаю, а тогда думала: а, ерунда, но, оказалось - нет, не ерунда. Бессонные ночи. Пеленки. Подхватили стафилококк. Значит, пеленок в два раза больше, нужна специальная обработка. У меня мутился разум... Не было у нас еще этих памперсов...

Пеленки-пеленки... Стираю, полощу, сушу... В какой-то момент, в какой-то день я совершенно обезумела: пеленки в духовке сгорели, стиральная машина пролилась и в ванной по щиколотку воды. Потоп. Ребенок кричит, я тряпкой собираю воду. На улице - зима. Как сейчас помню, села на край ванны и заплакала. Сижу и плачу. Заходит... Так на меня как-то холодно посмотрел, по-чужому. Ждала, что он бросится на помощь, пожалеет. Схожу с ума. А он: "Как быстро ты "треснула", - развернулся и ушел. Это была как пощечина. Я даже не стала отвечать, это был такой удар. Очень нелегко... Я шла к нему долго, длинными этапами...

А потом поняла... Я его поняла... Он жил с матерью, которая отсидела десять лет лагерей и ни разу не заплакала, и присылала веселые, смешные письма о том, как на нее ночью напали степные псы. Эти письма сохранились, где она пишет: "А вчера случилась презабавнейшая история. В пургу меня вызвали в отару (по профессии она зоотехник, поэтому ходила расконвоированная, лечила овец), когда я уже возвращалась, местные псы, не разглядев меня и не узнав, набросились, была очень смешная схватка". Дальше она описывает, как они катались по степи и грызли друг друга. А в конце: "Зато сейчас мне хорошо, я в больнице, здесь чистые простыни". Ведь они ее порвали... Степные псы... Он рос среди таких женщин... А тут зареветь из-за сломанной стиральной машины... У матери подруги, они все вернулись оттуда. Одну там так пытали, что переломали позвоночник, но она приходила всегда элегантная, затянутая в корсет. У нее была очень прямая спина - сидеть или стоять. Другая... Ее водили голой на допрос, следователь учуял, где слабое место, что сломаться она может на этом. У нее были золотые волосы, маленькая хрупкая. "Вас водили голой?" - "Да, но не это смешно". Ее пустили не по политической статье, а по статье - социально опасный элемент, коротко "соэ". Как проститутку. В каком-то закоулке, когда это небесное сияние, вели два конвоира, один из них, деревенский парень шепотом: "Ты, правда "соэ". - "Тебе же говорят". - "Не может быть". - И тут он глянул на нее с восторгом. Знаменитый лагерь "Алжир" (Акмолинский лагерь жен изменников родины), лагерь красавиц... Они теряли все в этой жизни: семью, родных, их дети умирали от голода в детских домах. Это слово оттуда - "треснул", "человек треснул". Маму арестовали, он остался с бабушкой. Бабушка "треснула". Она его била смертным боем, кричала. У нее арестовали сына, арестовали дочь и мужа дочери. Она потеряла лицо. В детском дневнике у него: "Мама, а-а-а!"

Его мама... Она приехала к нам на дачу, уже много лет прошло, уже лет десять после лагерей... У нее на даче своя комната. Дом большой. И я решила убрать, вхожу к ней, нигде нет никаких вещей, начинаю подметать и нахожу узелок под диваном. Тут она появляется:

- Мои вещички, - это у нее всегда: не мои платья или мои туфли, мои вещи, а - вещички.

- Под "нарами"?

- Никак не могу привыкнуть - смутившись.

И куда вы думаете она этот несчастный узелок потом дела? Разложила? Развесила. Никогда не догадаетесь... Засунула под матрас...

Слушать ее можно было бесконечно...

Тюрьма. Ночь. В камере нечем дышать. Открывается дверь - и входит женщина в шубе, а вместе с нею - и запах "Коти", духов "Коти". Знаменитая парижская фирма. Я сейчас не помню, но это была известная актриса, ее взяли сразу после концерта. Все окружили и нюхают шубу. Гладят. Дышат свободой и своей прошлой женской жизнью. Они все красавицы... Женились-то комиссары на красавицах, длинноногих и образованных, желательно, чтобы из бывших, но не обнаруженных, оставшихся. В фильдеперсовых чулках. Еще Набоков заметил, что жизнь оставляет на женщине царапины, они затягиваются, а мужчины как стекло.

Сколько я помню, сколько я, оказывается, помню... Я так долго шла к нему...

Ночью... В бараке... Молодая кудрявая девушка... Из старой дворянской семьи... Она сидела и часами расчесывала свои волосы, вспоминала маму. Однажды утром проснулись - она лысая. Руками все себе выдрала, ни ножа, конечно, у них не было ни ножниц, она руками. Решили - сошла с ума. Что ты сотворила с собой? Она им рассказала, что ее вербуют, обещают выпустить на свободу, но с тем условием, что станет стукачкой. Барак плакал, а она улыбалась: "Я боялась, что дрогну, и меня выпустят, а теперь у них нет выхода, я лысая. Все, я в тюрьме".

Он вырос среди таких женщин... И я должна была стать такой... И я стала...

Постоянный адрес данной публикации: