Вопрос об отношении к выходцам из Западной Европы в русском обществе XVII в. является одним из аспектов многоплановой проблемы "Россия и Запад", традиционно значимой для отечественной науки. Оценивая радикальность петровских реформ, мы зачастую исходим из стереотипного представления о всеобщем неприятии русскими людьми всего иностранного в период, предшествовавший преобразованиям. За исключением узкого круга московских "западников", общее отношение русских людей к иноземцам и иноверцам принято оценивать как негативное, в особенности в народной среде.

Настоящее исследование посвящено изучению отношения русских горожан к "некрещенным немцам" - так обобщенно, в XVII в. называли выходцев из Западной Европы неправославного вероисповедания независимо от их национальности. В отличие от служилых людей, представители городских низов в меньшей степени были вовлечены в совместную с "немцами" профессиональную деятельность, и их контакты с выходцами из Западной Европы практически целиком лежат в обиходно- бытовой сфере. В данной работе предпринята попытка исследовать характер восприятия и проявления реакций русских горожан на присутствие "немцев".

Объективное рассмотрение этой темы возможно лишь на основе комплексного анализа материалов русского законодательства, записок иностранцев о Московском государстве и документов приказного делопроизводства, ныне хранящихся в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА). Именно архивные материалы дают возможность рассмотреть практические реалии взаимоотношений русских людей и выходцев из Западной Европы, позволяют пролить свет на истоки формирования поведенческих стереотипов и объяснить их специфику. Анализ документов приказного делопроизводства, их сопоставление с другими видами источников позволяют в ряде случаев выявить подлинные мотивы тех или иных коллективных действий горожан в отношении иноземцев. В приказных столбцах обозначены "точки соприкосновения" интересов русских горожан и иностранцев. Кроме того, сами документы содержат немало колоритных деталей контактов "немцев" с посадским населением.

В историографии вопроса мы постоянно встречаем утверждение о резко негативном отношении русских к "немцам", всецело обусловленном религиозной неприязнью

Сергей Павлович Орленко - научный сотрудник Государственного историко-культурного музея-заповедника "Московский Кремль".

стр. 69

к "еретикам". Так, Л. Рущинский полагал, что разница в вере русского человека и "немца" "всегда отделяла последнего от первого, как нечто нечистое и не достойное имени истинного христианина, как нечто враждебное ему (...) и служила основой непреодолимого отвращения к иноверцам" [1. С. 202-203]. Это утверждение не встретило возражений в работах Д.В. Цветаева [2]. о враждебности московского населения к "немцам" писали В.Я. Уланов [3. С. 50] и П.Н. Милюков [4. С. 113-1141. В исследованиях последних лет можно встретить мнение, что события Смутного времени определяли отрицательное отношение русских людей к иноземцам на протяжении всего XVII ст. [5. С. 22-30].

Действительно, записки иноземцев о пребывании в России XVII в. изобилуют описаниями оскорбительных выходок русских горожан в адрес "немцев". Голштинец Адам Олеарий писал о том, что торговые и служилые иноземцы специально заказывали русское платье, "чтобы не встречать оскорблений (...) со стороны дерзких злоумышленников", пока по настоянию патриарха Никона на ношение иностранцами русского костюма не был наложен запрет [6. С. 176-168]. Тогда "немцы" подали челобитную, в которой жаловались, что они постоянно "подвергаются поношению, (...) со стороны разных оборванцев слышат постыдные слова". В ответ на просьбу иноземцев последовал указ: "Кто с этого дня будет кричать [подобные слова] хотя бы вслед самому незнатному из немцев, тот без всякого снисхождения будет наказан кнутом" [6. С. 345-346]. Несмотря на жесткость этой меры, попытка отучить русских горожан от привычки дразнить иностранцев успеха не имела. В более поздних по времени записках иноземцев мы встречаем свидетельства того, что оскорбления и насмешки не прекратились. "И хотя эта легкомысленная дерзость языка нередко наказывается тяжелым бичеванием, все-таки русские от нея нисколько не исправляются" [7. С.348].

Описывая положение иноземцев в России, Олеарий дал своеобразное объяснение происхождению названия "Кокуй", т.е. московского места жительства выходцев из Западной Европы: "Это место лежит на Яузе и получило название Кокуй по следующей причине. Так как жены немецких солдат, живших там, видя что-либо особенное на мимоидущих русских, говорили друг другу Kuch! Kuch hie! т.е. "Смотри! Смотри здесь!", то русские переменили эти слова в постыдное слово "х-й, х-й" (что обозначает мужской член) и кричали немцам (...) в виде брани "Немчин [мчись на х-й, х-й", т.е. немец убирайся на..." [6. 345-346].

Версия о происхождении топонима "Кокуй" как трансформации (передразнивания) иноязычной фразы в грубое ругательство ошибочна. Но в любом случае, возникает вопрос: какие обстоятельства и события в среде, окружавшей иноземцев в России XVII в., побудили именно к такой интерпретации? Очевидно, едва ли подобное истолкование могло появиться иначе, чем под влиянием специфического поведения русских горожан - постоянного передразнивания и насмешек в адрес выходцев из Западной Европы.

В своем "Сказании светлейшему герцогу тосканскому Козьме третьему о Московии" Яков Рейтенфельс писал: "Русские, не стесняясь, задирают иностранцев всяких, в особенности же немцев, бесстыдными речами и, если встретятся случайно с ними, то громко обзывают глупейшей бранью "шишами" (schisch)" [7. С. 348]. "Шишами" в XVII в, называли разбойников и бродяг, лазутчиков-шпионов, нечистую силу. Существовал и ряд других значений, в большей или меньшей степени подходящих для оскорблений в адрес "немцев" [8. С. 636-637]. Возможно и еще одно значение слова "шиш" - как замена другого, явно непристойного "фаллического" ругательства, что вполне подтверждается символикой жеста (шиш - кукиш). Но вероятней всего принятое Рейтенфельсом за самостоятельное ругательство "schisch" в действительности представляло собой часть насмешки, постоянно сопровождавшей "немцев" на улицах русских городов - "шиш на кокуй". Швед Кильбургер в 1674 г. писал, что большинство "немцев" "живут в особом месте, называемом ими Немецкой слободой (...) между р. Яузой и ручьем Кукуем, откуда происходит извест-

стр. 70

ная во всей России, но презрительная для иностранцев поговорка: "Tschisna Kukui", т.е. "Шиш на Кукуй"" [9, С. 182]. При этом слово "шиш", по всей видимости, использовалось как междометие в значении "кыш, прочь" или "убирайся на...", как указано у Олеария. Голландец Николаас Витсен, будучи проездом в Торжке в 1665 г., сделал в своем дневнике следующую запись: "Мы услышали на наш счет некоторые грязные поговорки, и нас посылали к местожительству немцев в Москве, что является оскорблением" [10. С. 77-78]. Известия о бытовании в среде русских горожан такой насмешки подтверждается архивными источниками. В 1677 г. некий Максимко Павлов, оправдываясь после драки, учиненной с англичанином Чарльзом Гордоном, говорил в "роспросе": "Вез он к себе за Москву-реку на телеге птичьи клетки, и на Балчекеде встретился с ним иноземец... И того иноземца с стороны подразнили и молвили "Шиш на Кукуй". И тот-де иноземец бросился к нему Максимке к телеге и учал ево бить тростью и клетки все перебил. И он-де от него скача с телеги [стал. - С.О.} утолятца и отходить, и тот-де немчин, выня шпагу, учал колоть, и поколов, побежал проч к Москворецким воротам, а [он] бежал за ним и кричал "караул"" [11. Ф. 141. Оп. 6. 1678 г. N 154. Л. 87]. Австриец И. Корб упоминал еще об одном "оскорбительном для немцев" ругательстве русских горожан: "frica" - (фря?) [12. С. 147].

В Новгороде - центре приграничной торговли -население было лучше знакомо с иностранцами, особенно шведами - "свейскими немцами". В 1629 г. жаловались "все королевского величества торговые и иные люди, что им по улицам ходить не мочно, потому, что за ними кличют и называют их шалакушники и курятными тати, иными позорными словесы" [13. С. 43]. По словарю Даля, "салакушка - рыбка балтийского моря, из рода сельдей (т.е. салака. - С. О.), салакушник - охотник до салакушки" [8. С. 120]. Что же касается "курятных татей", то, по всей вероятности, такую память о себе шведы оставили после оккупации Новгорода в начале XVII в.

Насмешки русских людей непосредственно (текстуально) не несут в себе негативной оценки "немецкой веры" и напрямую не соотносимы с проявлением религиозной неприязни. Да и сами "немцы", по-видимому, никак не увязывали этих "постыдных слов, глупейших брани" в свой адрес со своей принадлежностью к иной, чем у русских людей, религии.

В России XVII в. выходцы из Западной Европы, одетые в костюмы своей страны, представляли собой зрелище экзотическое и в высшей степени чужеродное. Непривычного вида платье, отсутствие бороды, накладные волосы, непонятный язык (тарабарщина) или искаженная русская речь, затрудненное понимание русского языка - все эти факторы, воспринимаемые визуально и на слух, и были, на мой взгляд, первичны в формировании реакции коренного населения на присутствие выходцев из Западной Европы. Специфические формы проявления этой реакции диктовались общим контекстом поведенческой культуры, бытовавшим в русском обществе XVII в. Многие иностранные путешественники отмечали грубость манер русских людей и их склонность к крепким выражениям. Яков Рейтенфельс в своем сочинении среди различных сведений о государственном устройстве, религии, нравах и обычаях населения отдельную главу посвятил сквернословию русских [7. С. 347]. Олеарий писал: "У них нет ничего более обычного на языке: как "бл...н с.н, с...н с.н, .б. т... м.ть" и еще иные тому подобные гнусные речи. Говорят их не только взрослые и старые, но и малые дети, не умеющие назвать ни Бога, ни отца, ни мать" [6. С. 187]. В приказном делопроизводстве сохранилось огромное количество исков и дел "о бесчестье" русских людей друг на друга. Сквернословие процветало не только в народной среде, но и у знати. Сам государь Алексей Михайлович "тишайший" в минуты раздражения мог обрушиться на слуг, на бояр и даже на патриарха с непристойными ругательствами. Павел Алеппский писал: "В этой стране у патриарха, царя и вельмож главное ругательство, обыкновенно "мужик, бл...н сын"" [14. Вып. 4. С. 126, 169]. Не удивительно, что реакция простых горожан на очевидную инаковость, т.е. "неправильность", выходцев из Западной Европы приобретала форму грубых насмешек. Разумеется,

стр. 71

насмешки преследовали не только "немцев", доставалось и другим иноземцам, чей внешний вид привлекал внимание русских горожан. В 1653 г. дана была в Земский приказ "память" о запрещении дразнить "задорнями прозвищи (...) и задор чинить приезжим татарам и мордву, черемису, и чувашу" [11. Ф. 159. Оп. 2. 1653 г. N712-а. Л. 1].

Помимо названия Немецкой слободы (Кукуй), весьма интересное толкование от иноземцев получил и другой московский топоним - "Поганый пруд". Иезуит Иржи Давид, живший в Москве в 1680-х годах, писал: "В первое время по прибытии они ["немцы". - С.О. ] жили в пределах города, где и теперь есть улица, на которой обитают старожилы. Их считали язычниками, отсюда москвитяне и сегодня называют их улицу "Поганый пруд" или улицей язычников" [15. С. 126]. Исследователь истории Москвы П.В. Сытин полагал, что пруд называли "поганым" потому, что в него сбрасывали отходы торговцы, забивавшие скот для своих лавок на Мясницкой улице [16.С.226].

Зададимся вопросом, какие обстоятельства или события заставили иезуита связать употребление характеристики "поганый" с местом проживания "немцев" в Москве? Действительно ли русские горожане в XVII в. считали выходцев из Западной Европы язычниками, как об этом писал И. Давид, а ранее и де Родес? [17. С. 97].

Традиционно в Московском государстве XVII в. языческой считали "басурманскую веру", т.е. ислам. "Погаными" называли мусульман вообще и в частности татар, хорошо знакомых русскому населению. Однако и выходцам из Западной Европы на улицах русских городов приходилось слышать в свой адрес слова "поганые" [10. С. 153] и "басурмане" [18. С. 89- 90]. Неудивительно, что у некоторых "немцев" могло сложиться впечатление, что "московиты" искренне считают (или считали ранее) их веру языческой. Не исключено, что чуткий слух иноземцев еще и уловил в русском слове "поганый" созвучие с латинским "paganus" - язычник.

По-видимому, в сознании простых русских людей существовала двуполярная картина конфессионального устройства мира: православные и все остальные - иноверцы. Неправославие "немцев" для русских было столь же очевидным, сколь и неправославие татар. Маловероятно, что у большинства горожан присутствовало сколько-нибудь ясное представление о вероисповеданиях в странах Западной Европы. Эти обстоятельства объективно способствовали формированию в обыденном сознании обобщенного восприятия всех неправославных. При этом некий комплекс представлений об иноверцах мусульманах - татарах, проецировался и на иноверцев другого рода - "немцев". Дразня иноземцев, москвичи подчас смешивали все исповедания, показывая "немцам" полу кафтана, свернутую в виде свиного уха (глумливый жест. изначально адресованный презирающим свинину мусульманам) [19. С. 228).

Едва ли русские люди, обзывая "погаными и басурманами" выходцев из Западной Европы, сознательно приравнивали их к "язычникам", демонстрируя таким образом крайнюю степень религиозной неприязни к неправославным христианам. В повседневной жизни эти выражения давно стали частью обиходной брани. Яков Рейтенфельс среди обычных ругательств и проклятий, которыми "мосхи" награждают друг друга, называет оскорбления "язычниками и нечистыми", т.е. басурманами и погаными [7. С. 347]. Любопытно, но нет никаких упоминаний о том, что русские горожане на улицах бранили "немцев" "еретиками", хотя, теоретически, именно это понятие должно было бы наиболее адекватно отражать отношение православного населения к иноверным христианам.

Привычка называть "погаными" и "басурманами" иноверцев-христиан, в основном бытовала в народной среде. Официальные власти Московского государства проводили четкую дифференциацию между европейцами- христианами и выходцами с мусульманского Востока [20; 21. С. 92; 6. С. 34, 37; 14. Вып. 3. С. 18]. Выражения "басурманская вера, поганые, поганство" и т.п. употреблялись в документах власти применительно к исламу и народам, его исповедующим, "обасурманиться" означало принять мусульманство. Для сравнения приведем более позднюю по времени народную пого-

стр. 72

ворку о господах, посещавших Европу: "Наши бары за морем басурманятся, а домой воротятся свое и не любо" [22. С. 53]. Традиция называть "погаными" и "басурманами" не только мусульман, а вообще иностранцев (в том числе европейцев) сохранялась в народной речи довольно долго и встречается на протяжении XVIII-XIX вв.

По мнению Л. Рущинского, религиозные убеждения русских людей являлись непреодолимым внутренним препятствием к сближению с иноверцами "не только в делах веры, но и практического житейского быта" [1. С. 202-203]. Это утверждение представляется по меньшей мере спорным. Серьезной преградой к общению русских и выходцев из Западной Европы была политика московского правительства. Неформальные контакты населения с "немцами" настораживали русские власти, будили сомнения в лояльности этих лиц государю и православной церкви. Очевидно, не слишком полагаясь на "инстинктивное отвращение православных людей к иноверцам", правительство старалось свести к минимуму саму возможность общения населения с "немцами" путем запретов и угрозы наказания. Следует отметить одну особенность в содержании статьи 70, главы XX Соборного Уложения 1649 г., являющейся списком с раннего указа 1627 г. о запрете иноверцам держать у себя во дворах русских работников. В тексте статьи описано, какая "православным христианам от иноверцев чинится теснота и осквернение, и многие без покаяния и отцов духовных помирают, и в великий пост и в иные посты мясо и всякий скорм едят неволею". Тем не менее наказанием за нарушение запрета закон угрожал не иноземцам, а именно православным, добровольно пожелавшим поступить к иноверцам на службу. "А будет которые русские люди учнут у некрещеных иноземцев (...) служить (...), тех сыскивая, чинить им жестокое наказание, чтобы иным таким неповадно было так делати" [23. С. 111]. Павел Алеппский писал: "Никто из народа не смеет войти в жилище кого-либо из франкских купцов (...), а то его сейчас же хватают со словами: "Ты пошел чтобы сделаться франком"" [14. Вып. 3. С. 78]. В Немецкую слободу русских пропускали лишь по торговым и служебным делам, а также для подвоза необходимых припасов. В наказе дворянину, назначенному управлять слободой, и подчиненным ему стрельцам предписывалось пресекать попытки "лишних" русских людей пройти к немцам, задерживать таких и отводить в приказы [11. Ф. 50. Оп. 1. 1671 г. N 8. Л. 108 об.].

Очевидно, опасения властей не были беспочвенными. Русские горожане отнюдь не имели непреодолимой внутренней предубежденности против бытовых контактов с выходцами из Западной Европы и охотно нанимались на работу к "немцам". Перепись русских людей, служивших у западноевропейских купцов в Архангельске и Холмогорах 1686 г., показала, что многие по десять и более лет жили у них на дворах [11. Ф. 159. Оп. 3. N 2442. Л. 80-86].

Подчас русские проявляли интерес и к религиозным обрядам "латинян, калвинов и люторов". Так, по свидетельству Таннера, католическое богослужение, проводимое посольскими капелланами, собрало толпу [18. С. 33, 35]. В 1686 г. архангельское духовенство жаловалось государю, что "у иноземцев же построены для мольбы их две кирки, и в летнее-де время русские торговые и всяких чинов люди (...) во время мольбы их всегда к тем их киркам приходят и их пения слушают" [24. С. 89].

Культурное влияние выходцев из Западной Европы на основную массу русского населения даже в крупных городах, где существовали "немецкие" общины, было незначительно. Безусловно, сказывалась правительственная политика изоляции иноверцев от православных. Преградой для проникновения в народную среду иноземных новшеств был и традиционализм русского средневекового общества. Вместе с "истинной верой" от предыдущих поколений наследовался жизненный уклад и убежденность, что такой образ жизни является единственно возможным и правильным для православного русского человека.

Из русских горожан в непосредственном контакте с "немцами" находились наемные рабочие, прислуга и должники, отданные в распоряжение своих западноевропейских кредиторов "заживать долги головою до искупу". Информация о том, какие отно-

стр. 73

шения складывались у русских людей и их иноземных хозяев, сохранилась отрывочно и содержится, как правило, в изветных и явочных челобитных, сыскных и судебных делах, что обусловливает несколько односторонний ее характер с преобладанием негативных сюжетов. Тем не менее немало любопытных сведений можно почерпнуть и в такого рода документах. В 1620-х годах отставной стрелец Денис Иванов "упросился жить на дворничестве" в Москве у служилого иноземца Федора фон Любцова и, по всей вероятности, был вполне доволен своим положением. Во всяком случае, когда в 1627 г. был объявлен указ, запрещавший русским людям жить "в работе" у "некрещеных" иноземцев, Денис Иванов не пожелал покинуть свое место. Однако фон Любцов во исполнение указа "того Дениска с женою ево Матренкою с двора сбил". В отместку Денис известил на немцев "государево дело" - обвинил в непригожих словах на бояр, князей и патриарха. Скорее всего, донос был ложный. Немцы под пытками отрицали свою вину, а отставного стрельца уже один раз наказывали за напрасно сказанное "государево дело" [25. С. 352-354].

Ложный донос широко практиковался как метод сведения счетов. Айрман в своих "Записках о Прибалтике и Московии" предостерегал от ссор с русским людьми, а если это уже случилось, советовал скорее помириться. "Ибо обиженный или озлобленный московит может повергнуть их в великое несчастье, показав (...) поступок или умысел против царского величества. А по этому обвинению мало кому удается избежать наказания или убытков, как бы не старались себя оправдать" [26. С. 303].

В 1638 г. в Новгороде был задержан русский человек Богдан Артемьев. В "роспросе" он сказал, что долгое время жил в Москве - служил у разных иноземцев, а последние восемь лет у "арганного мастера у Мелхерта Лунева (...), а дурна за ним нет никакова". Слова Артемьева подтвердили трое проживавших в Москве иноземцев (ювелир, переводчик Посольского приказа и "торговый немчин"). Замечателен тот факт, что поручителями за Артемьева выступили тоже "немцы". Три иностранных офицера, два "государева золотого дела мастера", один оружейник и еще двое других иноземцев обязались в случае неявки Артемьева в Посольский приказ "платить пеню, что государь укажет, и ставить свои порутчиковы головы в его голову место" [27. С. 288-291]. Готовность "немцев" поручиться за русского человека в подобной ситуации указывает по меньшей мере на то, что иноземцы хорошо знали Богдана Артемьева и доверяли ему.

Обвинения "немцев" в религиозных притеснениях и "осквернении" служивших у них русских "работных людей", постоянно возводимые православным духовенством, не находят массового подтверждения в архивных документах. Обнаружено лишь одно дело по челобитью русской прислуги на своего хозяина иноземца в "стеснении в вере". В ноябре 1674 г. била челом государю "девка Танка Афонасьева дочеришка" на торгового иноземца голландца Петра Деладала в том, что он "к церкви Божий ее не отпускает, и Богу молитца не велит, и душу ее сквернит, и хочет он, Петр, ее вечно похолопить и в свою веру привести в немецкую". Девушка просила освободить ее от службы у иноземца, чтоб "от него, Петра, православной христианской веры не отбыть". Дело разбирал сам Артемон Сергеевич Матвеев. По его приказу были взяты "распросные речи" с самого Деладала, а также с остальной русской прислуги, проживавшей у него на дворе. Голландец с возмущением все отрицал, называя челобитье Татьяны "затейным и воровским". Русская прислуга и "работные люди" также не подтвердили Татьяниных слов, заявив при этом, что им "от хозяина своево преж сего и ныне налоги и обиды никакой нет". Скорее всего, Татьяну Афонасьеву перестали устраивать первоначально заключенные с ней условия службы: пять лет работать у иноземца за еду и одежду, и лишь по истечении этого срока Деладал обязался "дать сверх одежи три рубля денег". Расчет девушки оказался верен - от службы у голландца велено было ее освободить, но полного доверия челобитье Татьяны у администрации Посольского приказа не вызвало. Никаких репрессий против Петра Дела-дала властями предпринято не было, вопрос об отнятии у иноземца остальной русской прислуги даже не поднимался [11. Ф. 50. Оп. 1. N 8. Л. 448 об. -455].

стр. 74

Любопытные материалы, относящиеся к вопросу о религиозной свободе живших "в работе" у немцев русских людей, содержатся в документах съезжего двора Новой Немецкой слободы. В 1666 г. "русской детина Савка Василев" сказал в "роспросе", что живет с женою в Немецкой слободе "из найму" у торгового иноземца Адула Олферьева. Когда 10 июля Савкина жена родила сына, ее и младенца в тот же день "у Адула на дворе" посетил "Басманные слободы поп Павел". Спустя неделю тот же священник крестил ребенка в церкви Великомученика Никиты в Басманной слободе, крестными родителями были жители Казенной слободы. Крестины праздновали там же на дворе у иноземца. Ни малейшего "стеснения в вере" Савка Василев явно не ощущал, о существовании запрета русским людям служить у иноверцев даже не подозревал [11. Ф. 210. Приказной стол. N 974. Л. 107].

Иноземцы не хуже русских знали о жесткой реакции властей на обвинения в религиозных притеснениях православных людей иноверцами. Трудно поверить, что осторожные западноевропейские коммерсанты стали бы подвергать опасности свое дело и самих себя из одного лишь желания "привести в свою веру" русскую прислугу и "работных людей".

Конечно, отношения разных иноземцев со служившими "из найму" или "отданными в зажив долга" русскими могли складываться по-разному. Нередко русские люди, в основном отданные иноземцам "в зажив долга", бежали от иностранных хозяев, подчас прихватив с собой их имущество [11. Ф. 141. Оп. 5. 1677 г. N 77; Оп. 6. 1688 г. N 262; Оп. 7. 1689 г. N 200; Оп. 7. 1690 г. N 42; Оп. 7. 1697 г. N 603; Ф. 159. Оп. 2. N 3350; Оп. 2. N 3762; Оп. 2. N 3988; Оп. 2. N 4414]. Однако бывали и обратные случаи. Бежавший в 1671 г. от подьячего Разрядного приказа Ивана Костоусова "кабальный человек" Григорий Григорьев нашел с женой приют в Новой Немецкой слободе у торгового иноземца Ивана Бермана [11. Ф. 159. Оп. 2. N 11861. В 1692 г. кадашевец Фома Курдюков был взят на Хамовный двор по долговому иску дьяка Стрелецкого приказа Григория Петрова. В своем челобитье Фома требовал вернуть его обратно к другому своему кредитору - голландцу Вахромею Петрову сыну Мерлеву, у которого он уже прожил "в зажив долга" восемь лет.

Ввозимые из-за рубежа предметы роскоши, гравюры и книги в основном оседали в хоромах знати. По свидетельству Б. Койэта, в домах простого народа "на стенах редко видно что другое, как несколько образов" [28. С. 540]. Именно любовью к образам следует объяснять возникшую среди русских горожан во второй половине XVII в. охоту к приобретению "немецких листов" с изображениями библейских сцен и святых. Нешуточную обеспокоенность по этому поводу проявили духовные власти. В патриаршей грамоте с осуждением говорилось, что руские люди "покупают листы на бумаге немецкие печатные и продают, которые листы печатают немцы еретики, люторы и калвины, по своему их проклятому мнению неистово и неправо (...), а они еретики святых икон не почитают, и, ругаяся развращенно, печатают в посмех христианам... И того ради велети (...), чтоб на бумажных листах икон не печатали, и немецких еретических не покупали и в рядах, и по крестцам не продавали" [29. С. 254-255]. Грамота не случайно запрещала русским людям не только покупать "немецкие листы", но и самим печатать изображения святых по их подобию. Гравированные иллюстрированные "Библии" и "Священные истории" Борхта, Пискатора, Схюта, Наталиса, отдельные серии гравюр становились популярным источником у русских мастеров [30. С. 229].

Принимавшие православие выходцы из Западной Европы едва ли могли существенно повлиять на русское общество в культурном плане. Записки иноземцев, посещавших Россию в XVII в., полны негодующих замечаний в адрес "безбожных лицемеров", изменивших своей вере в пользу православия [6. С. 303; 31. С. 94]. В большинстве своем "новокрещены" отвергались обществом своих прежних земляков и единоверцев. Традиционный для русских образ жизни (ношение русской одежды и т.д.) был обязателен и для принявших православие "немцев", за этим строго следили духовные власти [6. С. 303, 307-308]. Лишенные общества своих бывших соотечест-

стр. 75

венников, "новокрещены" ассимилировались, вступали в браки с русскими и быстро растворялись в московской среде.

Поведение русских людей (уличные насмешки и т.п.) вполне могло восприниматься некоторыми участниками иноземных посольств как выражение общей неприязни русского народа к иностранцам. Но известия о "немилосердной злобе к иноземцам", как правило, принадлежат авторам, не долго пробывшим в России [18. С. 85-86]. В сочинениях иностранцев, имевших возможность лучше познакомиться с Московским государством и его жителями (А. Олеарий, С. Коллинс, П. Гордон, Я. Рейтенфельс), такие утверждения не встречаются.

Неизвестно ни одного случая насильственных действий против выходцев из Западной Европы, однозначно спровоцированных ксенофобией или религиозной нетерпимостью русских горожан к "немцам". Нападения на выходцев из Западной Европы в основном имели криминальную подоплеку и предпринимались с целью грабежа. Грабежи, разбой и убийства на улицах русских городов в XVII в. случались нередко, особенно в темное время суток. Пораженный Мейерберг писал: "В Москве не рассветает ни одного дня, чтобы на глаза прохожих не попадалось множества трупов убитых ночью людей" [31. С. 96].

Иногда обидчивые иноземцы сами затевали драки с горожанами, в ответ на насмешки атакуя своих оскорбителей с оружием в руках [12. С. 87, 146]. Подчас выходцы из Западной Европы сами провоцировали стычки с местным населением. В 1644-1645 гг. бесчинства и безобразное поведение "королевичевых немцев" -датчан из свиты принца Вальдемара - привели к многочисленным столкновениям с горожанами [32. С. 342-343]. Секретарь датского посольства 1659 г. Андрей Роде описал инцидент с майором фон Заленом, который, будучи сильно навеселе, "подъехал к какому-то торговцу и хотел купить у него яиц (...) Но когда они ему были переданы, он бросил их одно за другим торговцу в лицо и запачкал его таким образом совершенно. Свидетели этой выходки прибежали и страшно избили майора и его слугу" [33. С. 34].

Отдельного рассмотрения заслуживает описанный в сочинении Олеария эпизод из жизни московских "немцев" после учреждения Новой Немецкой слободы. "Сначала, впрочем, они и здесь терпели сильный соблазн, вследствие обвинений жены полковника Лесли в том, будто она своевольно бросила русские иконы в огонь. В немецких церквах тогда сорвали кафедры проповедников и алтари, а также снесли крыши, но через некоторое время им разрешено было покрыть церкви крышами: лишь алтари и кафедры проповедников им не позволили возобновить" [6. С. 346]. Само по себе известие не содержит никаких указаний на то, что разрушения в протестантских храмах были произведены возмущенным народом. Тем не менее Л. Рущинский и Д.В. Цветаев полагали, что разгром - дело рук толпы разгневанных горожан [1. С. 232-233; 2. С. 84-85].

Ряд обстоятельств заставляют серьезно усомниться в том, что подобные события вообще имели место. Об инциденте не упоминается ни в одном известном русском источнике, хотя происшествия такого рода должны были оставить след в документации московских приказов. Ни о чем подобном не сообщается в записках других иноземцев, а также в донесениях находившегося в то время в Москве шведского резидента Иоганна де Родеса, бывшего в курсе дела Лесли и отмечавшего все важные перемены в положении единоверцев [17. 97-98].

Обращает на себя внимание наличие явного хронологического несоответствия. Голштинец пишет, что разгром в "кирках" был учинен уже после создания Новой Немецкой слободы. Указ об отводе земель под слободу последовал 4 октября 1652 г. [34. С. 273]. Однако о поступке жены полковника в Москве стало известно гораздо раньше (не позднее 23 марта), а 14 апреля 1652 г. Лесли уже был зачитан приговор [17. С. 97-98, 104-105]. Трудно представить, что месть горожан за поступок Лесли могла настигнуть иноверцев спустя полгода после того, как дело было закрыто.

стр. 76

Не вполне ясно, что имел в виду В.Я. Уланов, когда писал, что слободу иноземцев не единожды "погромно жгли" [3. С. 50]. Старая Немецкая слобода выгорела в Смутное время равно как большая часть Москвы и ее предместий. Ни один из известных русских источников, ни записки иноземцев не содержат никаких известий о "погромных поджогах". Как и в других частях города, в Немецкой слободе иногда случались пожары. В суматохе "пожарного времени" нередко находились желающие поживиться хозяйским добром. Отмечены и преднамеренные поджоги. В 1671 г. "била челом и являла" жена торгового иноземца Адольфа Гутмана Сара: "Сентября против 13 числа в полноч в Новой Немецкой слободе неведомо какие воровские люди хоромишки мои зажгли с огорода под кровлю. И покамест у тех хоромех верхи горели, и они воровские люди ворвались в хоромы, и будучи в хоромах свечи задули и многие мои пожитки рознесли" [11. Ф. 50, Оп. 1. N 8. Л. 110]. Однако этот и подобные случаи ни коим образом не могут свидетельствовать о погромных настроениях русского населения по отношению к иноземцам и принадлежат к разряду криминальных. Грабеж во время пожара или поджог с последующим грабежом был распространенным разбойничьим приемом, а богатые дворы иноземцев представляли собой весьма привлекательную добычу.

Интересные подробности об отношении русских жителей к выходцам из Западной Европы может рассказать история городских восстаний XVII в. Во время московского восстания 1648 г. город на некоторое время очутился в руках возмущенного народа. Лояльность стрелецкого войска, по-видимому, вызывала у власти сомнения. Поэтому для защиты особы государя в Кремль были призваны силы, свободные от подозрений в сочувствии к бунтовщикам - "немцы". "Когда во исполнение этого требования, немцы собрались в большом числе, то приходилось удивляться, как мятежники охотно уступали им место, любезно говоря: "Вы честные немцы, не делайте нам зла, мы вам друзья и во веки не намерены совершить вам что-либо злое"" [6. С. 268].

В чем же была причина удивительной любезности русских горожан по отношению к "немцам"? Рассматривая причины московского восстания 1648 г. (рост налогов, злоупотребления "сильных людей"), мы не находим никакого видимого повода для ненависти или враждебности русских людей в адрес "служилых немец". Ко времени выступления "немецкого" отряда с главными народными обидчиками было уже покончено. Реального сопротивления народу никто не оказывал. Столкновение же с хорошо вооруженными и опытными в военном деле "немцами" могло обернуться серьезным кровопролитием и в планы восставших явно не входило. Вид вооруженных иноземцев в тот момент вызывал у горожан не враждебность или агрессию, а скорее опаску. Громкое изъявление восставшими своей дружбы к "немцам", контрастировавшее с традиционными насмешками, вероятней всего, было вызвано желанием избежать конфликта с отрядом иноземных офицеров. Столкновения не произошло, что, по-видимому, устраивало обе стороны. "Немцы" свободно прошли сквозь толпы горожан и взяли под охрану Кремль [6. С. 268].

В 1650 г. во Пскове нападению со стороны горожан подвергся шведский агент Логин Нумменс, везший в Стокгольм деньги, полагавшиеся шведской короне за православных перебежчиков. (Тем же соглашением предусматривалась продажа в Швецию значительного количества хлеба.) В Новгороде горожане напали и избили датского посланника Иверта Граббе (Краббе), полагая, что и он везет за рубеж казну: "они [русские] говорят, что не допустят чтобы деньги, а тем более хлеб, вывозились из страны" [17. С. 25-28].

В своих челобитных псковитяне и новгородцы немало мест отвели "немецким неправдам". Писали о намерении шведов и "иных орд немец" идти войной под Новгород и Псков "твою государь вотчину по-прежнему разорить и церкви Божий осквернить и нас православных християн вконец погубить". Извещали государя, что шведы "православную христианскую веру у русских зарубеских людей отняли и церкви Божий осквернили и попов на Руси ставить не дают, а крестьянских детей

стр. 77

крестят своими немецкими попы в своих немецких кирках, а не в церквах Божиих" и т.д. [35. С. 250; 36. С. 348-349].

Едва ли эти челобитные являлись отражением мощных "антинемецких" настроений среди жителей Новгорода и Пскова. За исключением описанных эпизодов с нападениями на Нумменса и Краббе, ни погромов, находившихся в городе "немецких" торговых дворов, ни насилий над иноземцами в дни восстаний не происходило. Вымышленными вестями об ожидаемом нападении шведов горожане старались оправдать перед московским правительством необходимость восстания [37 С. 146-147]. По расчетам челобитчиков, нарисованная яркими красками картина религиозных притеснений "русских зарубеских людей" также должна была воздействовать на власти, побудив их отказаться от отправки хлеба в Швецию.

Похожий прием был использован в коллективном челобитье жителей Холмогор в 1653 г. Посадские люди жаловались на торгового иноземца голландца Михаила Иванова. Доносили, что двор он свой поставил на "тяглые два дворища" близко от двух православных храмов, а живет в нем "не бережно: избы и поварни топит безпрестанно днем и ночью", что грозит церквам и церковной казне пожаром, на дворе своем держит и продает "заповедное питье", иноземцы на том дворе "многие игры творят и стреляют". А кроме того, "в посты и постные дни от мясного варения и табаку к церквам Божиим от дому ево великий смрад несет". Действительная же причина челобитья обнаруживается в конце документа: "А за те тяглые два двора всякие (...) подати и великие отпуски и тягло платим, и службы служим мы сироты твои осталые людишки, а он, иноземец, с двора своего тягла с нами не платит... И от того мы бедные платили за те дворы и обнищали и обдолжали" [11. Ф. 141. Оп. 3. 1663 г. N 272. Л. 1-2]. В 1669 г. вологодский земский староста Автомон Рожин пытался "отписать на посад" двор торговых иноземцев Томаса Келдермана и Ивана Ерофеева, указывая на то, что владельцы с того двора "тягла не платили и служеб не служили" [11. Ф. 159. Оп. 3. N 268. Л. 87-92].

Дела о неуплате или недоплате иностранцами податей с расположенных на посадкой земле дворов, по всей вероятности, возникали постоянно. В 1684 г. двинскому воеводе Никите Стрешневу и гостю Ивану Панкратьеву ведено было "переписать и перемерить" иноземские дворы в Архангельске и Холмогорах, допросив владельцев "великих государей денежные доходы платят ли и всякое мирское тягло тянут ли, и службы служат ли?" [11. Ф. 159. Оп. 3. N 2010. Л. 1-16]. Когда во исполнение царского указа в Москву были присланы "скаски" иностранных дворовладельцев, выяснилось, что из них "по договору платят в посад всякого тягла и за службу денгами" меньше половины [11. Ф. 159. Оп. 1. N 140. Л. З].

Изучая источники, в том числе архивные, мы не находим никаких свидетельств того, что сам по себе факт присутствия выходцев из Западной Европы в Московском государстве XVII в. оскорблял религиозные чувства русского населения. Негативная реакция возникала лишь в случаях неподобающего поведения "немцев" по отношению к священным предметам, в первую очередь к православным иконам. Известно, насколько сильной была в русском обществе традиция почитания святых образов. От православных людей не могло укрыться, что "немцы" при виде икон не проявляют должного к ним почтения (не снимают шляп, не совершают поклонов и крестного знамения и т.д.). Жива была память о Смутном времени и бесчинствах поляков. глумившихся над иконами, да и в последующее время появлялись основания подозревать иноверцев в неподобающем отношении к православным святыням. С нежеланием иноземцев обнажить головы во время крестного хода Олеарий связывал запрет на ношение иноверцами русской одежды [6. С. 176-178]. К чинам шведского посольства 1655-1658 гг., смотревших процессию в Москве, патриарх посылал дворянина узнать, "почему они не встали и не обнажили голов в то время, когда мимо них несут изображения Бога и святых?" [38. С. 16]. Один из конюхов голландского посольства 1675-1676 гг., наблюдавший за крестным ходом в Архангельске, демонстративно не захотел снять своей шляпы, что вызвало гнев воеводы [29. С. 566-567]. Останавли-

стр. 78

ваясь на постой в русских домах, неосведомленные о местных обычаях выходцы из стран Запада могли улечься спать ногами к иконам, "что у русских считается большим неуважением и грехом" [10. С. 64].

21 мая 1645 г. "немцы с королевичева двора" (датчане из свиты принца Вальдемара) стреляли в образ на вратах церкви Соловецких Чудотворцев [32. С. 329]. В 1652 г. некий лейтенант Вильям Тасен обвинялся в том, что, будучи в гостях у полковника Лесли, вместе с хозяином стрелял из ружей в церковь и по кресту [17. С. 97-98]. Дневник Витсена косвенно подтверждает обоснованность подобных подозрений в адрес "немцев". 24 декабря 1664 г. голландец сделал запись: "Один из наших поваров стрелял здесь в птицу на кресте церкви; наше счастье, что ни один русский не видел этого. Одного немецкого офицера, который сделал по неосторожности то же самое, гнали кнутом по городу Москве и затем выслали в Сибирь" [10. С. 65]. Уже сидевший в тюрьме за убийство русского человека прапорщик "цесарской земли" Улф Полгери, "взяв из киота образ Преображения Господня да Рождества Богородицы и о столбы бьючи, раскалол" [11. Ф. 32. Оп. 1. 1646 г. N 1. Л. 2-5]. В 1649 г. в Гдовском уезде некий "немчин" у церкви Николы Чудотворца, что на Нарвской губе, ни много ни мало - ограбил крестный ход: "Государевых людей свечи и фимиян и ладан отнимал, и в штаны себе клал, и по паперти с кортом шурмовал, и образ Петра и Павла надвое розсек" [11. Ф. 141. Оп. 2. 1649 г. N 38. Л. 1-81.

Таким образом, случайно или намеренно, "немцы" своим поведением сами время от времени провоцировали русских людей на подозрения и неприязнь. Неудивительно, что у православных рождались опасения, что оставленные в отданных "немцам" домах иконы могут подвергнуться поруганию. Олеарий писал: "Когда несколько лет тому назад немецкий купец Кароль Мелин купил у русского каменный дом, русские начисто выскребли все иконы, написанные на стенах, на штукатурке и пыль от них унесли с собой" [6. С. 316]. Из помещений, занимаемых выходцами из Западной Европы, хозяева выносили образа [31. С. 78]. А если все-таки оставляли, то после постоя "немцев" приглашали священника, чтобы тот освятил их заново [6. С. 316]. Негативную реакцию русских людей, на мой взгляд, инициировала не враждебность к иноверцам, а желание оградить от возможного поругания чтимые святыни.

Если же "немцы" оказывали должное уважение русским религиозным обычаям и даже сами им следовали (пускай лишь внешне), никакой неприязни или "брезгливости" к иноверцам-"еретикам" коренное население не проявляло. Николае Витсен в своем дневнике описывал русский обычай обмениваться на Пасху расписными яйцами и поцелуями. По словам голландца, этому обычаю следовали и некоторые "немцы": "Мне тоже случалось целовать многих важных дам: и иноземных и русских девушек" [10. С. 152, 155]. Никакого протеста со стороны местного населения такое поведение "немцев" не встречало. Русские люди не отказывали в пасхальном целовании выходцам из Западной Европы несмотря на то, что костюм явно обличал в них иноверцев. В 1676 г. русские служители "до дровосеков, водоносов и истопников включительно" пришли с поздравлениями к голландскому послу, одарив его и свиту "изящно расписанными яйцами" [28. С. 472]. Когда в свите голландского посольства, находившегося в Москве в 1665 г., скончался дворецкий, то на его похороны, помимо соотечественников, пришли и русские люди: "Из русских пришли истопники, дровосеки и кухонные слуги поклониться телу умершего и помолиться за упокой его души, по их обычаю просили у него прощения, жалели о его смерти, спрашивали как это вдруг он умер, отчего и т.д." [10. С. 171]. Оплакивая умершего и вознося молитвы за упокой его души, простые люди следовали сложившейся традиции, по-видимому, не задумываясь, насколько уместно такое поведение по отношению к иноверцу-"еретику".

На основании изложенного можно прийти к выводу, что конфессиональные различия не сформировали в народной среде устойчивой неприязни к выходцам из Западной Европы. Сам факт принадлежности к "немцам" не являл собой повода для враждебности русских горожан. Присутствие иноземцев не задевало религиозных чувств

стр. 79

русских людей, если не сопровождалось поступками, оскорбительными для почитаемых православных предметов, религиозных обычаев и обрядов. Фактор религиозной неприязни если и присутствовал, то не сформировал в среде русских горожан направленной ненависти и агрессивности по отношению к "немцам".

Дошедших до нас исторических свидетельств явно недостаточно, чтобы говорить о возникновении в народной среде в XVII в. устойчивых представлений, характеризующих действительные или мнимые "типичные" черты характера "немцев". Упоминания о высказываниях русских людей о внутренних качествах и нравах народов Западной Европы в источниках единичны. В 1669 г. хозяин двора, на котором остановился голландец Я. Стрюйс, был подвергнут телесному наказанию за неуплату налогов. На совет голландца не упрямиться, пожалеть себя и заплатить положенное, "москвитянин" якобы ответил: "Люди, подобные вам, не должны давать советов; вы принадлежите народу трусливому, изнеженному и слабодушному, которого пугает даже тень опасности, который ищет доходов только приятным способом и легко достающихся" [39. С. 162-163].

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Рущинский Л. Религиозный быт русских по сведениям иностранных писателей XVI и XVII веков // Чтения в Обществе истории и древностей российских. М., 1871. Кн. 3.

2. Цветаев Д.В. Протестанты и протестантство в России до эпохи преобразований. М., 1890.

3. Уланов В.Я. Западное влияние в Московском государстве // Три века. М., 1991. Т. 2.

4. Милюков П.Н. Национализм и европеизм // Очерки по истории русской культуры. М., 1995. Т. З.

5. Морозова Л. Е. Образ "чужого" в представлении людей Смутного времени нач. XVII века // Россия и внешний мир: диалог культур. М., 1997.

6. Олеарий А. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. СПб., 1906.

7. Рейтенфельс Я. Сказание светлейшему герцогу тосканскому Козьме третьему о Московии // Утверждение династии. М., 1997.

8. Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1991. Т. 4.

9. Кильбургер Ф. Краткое известие о русской торговле как она производилась в 1674 г. вывозным и привозным товаром по всей России // Курц Б.Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев, 1915.

10. Витсен Н. Путешествие в Московию 1664-1665. СПб., 1996.

11. РГАДА.

12. Корб И.Г. Дневник путешествия в Московию. СПб., 1906.

13. Письмо шведских послов А. Монеиера и Ю. Бенгардта в Посольский приказ о претензиях шведских подданных, ведущих торговлю в Новгороде (1629 г. не позднее марта 28) // Русско-шведские экономические отношения в XVII веке. Сборник документов. М.; Л., 1960.

14. Алеппский П. Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века. М., 1898. Вып. 3-4.

15. Давид И. Современное состояние Великой России или Московии // Вопросы истории. М., 1968. Вып. 1.

16. Сытин П.В. Из истории Московских улиц. М., 1952.

17. Родес де И. Донесения шведского резидента Родеса королеве Христине 1650-1655 гг. // Курц Б.Г. Состояние России в 1650-1655 гг. по донесениям Родеса. М., 1914.

18. Таннер Б. Описание путешествия польского посольства в Москву в 1678 г. // Чтения в Обществе истории и древностей российских. М., 1891. Кн. 3.

19. Богоявленский С.К. Московская Немецкая слобода // Известия АН СССР. Сер. ист. и фил. М., 1947. Т. IV. N 3.

20. Рогожин Н. Культура и вероисповедание: посольский диалог средневековья // Россия XXI. М., 1997. Вып. 1-2.

21. Юзефович Л.А. "Как в посольских обычаях ведется", М., 1988.

стр. 80

22. Даль В. Толковый словарь... М., 1991. Т. 1.

23. Соборное Уложение 1649 года. Л., 1987.

24. Выписка из челобитной Архангельского духовенства (5 февраля 1686 г.) // Цветаев Д.В. Памятники к истории протестантства в России. М., 1888.

25. Извет в "государевом деле" на кормовых иноземцев С. Мора и Ф. Фон Любцова отставного стрельца Дениса Иванова (не ранее 1627 г.) // Записки Московского археологического института. М., 1911. Т. XIX.

26. Айрман. Записки о Прибалтике и Московии 1666-1670 гг. // Исторические записки АН. М., 1945. N 17.

27. Акты о выездах в Россию иноземцев //Русская историческая библиотека. СПб., 1884. Т. 8.

28. Койэт Б. Исторический рассказ или описание путешествия госп. Кунрада фан Кленка, чрезвычайного посла великомощных Штатов и его высочества госп. Принца Оранского, к великому государю царю и великому князю Московскому // Посольство Кунрада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Федору Алексеевичу (1675-1676). СПб., 1900.

29. Патриаршая окружная грамота о запрещении печатать на бумажных листах изображения святых и торговать немецкими печатными листами с таковыми же изображениями (после 1674 г.) // Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссиею. СПб., 1841. Т. 4.

30. Хромое О.Р. Западноевропейские источники русского религиозного лубка // Древняя Русь и Запад. Научная конференция. М., 1996.

31. Мейерберг А. Путешествие в Московию барона Августина Мейерберга и Горация Вильгельма Кальвуччии, послов императора Леопольда к царю Алексею Михайловичу в 1661 году // Утверждение династии. М., 1997.

32. Голубцов А. Прения о вере, вызванныя делом королевича Вальдемара и царевны Ирины Михайловны. М., 1891.

33. Poдe Л. Описание второго посольства в Россию датского посланника Ганса Ольделанда в 1659 году, составленное посольским секретарем Андреем Роде // Утверждение династии. М.,1997.

34. Полное собрание законов Российской империи. СПб., 1830.

35. Царская грамота псковичам с ответом на их челобитную (большую), поданную в Москве 12 мая 1650 г. (19 мая 1650 г.) // Тихомиров М.Н. Классовая борьба в России XVII в. М., 1969.

36. Новгородская челобитная (1650 г., конец марта) // Тихомиров М.Н. Классовая борьба в России XVII в. М., 1969.

37. Тихомиров М.Н. Классовая борьба в России XVII в. М., 1969.

38. Отрывки шведского дневника времен царя Алексея Михайловича // Чтения в Обществе истории и древностей российских. М., 1912. Кн. 1.

39. Стрюйс Я. Путешествие по России голландца Стрюйса // Русский архив. М., 1880. Кн. 1.

Постоянный адрес данной публикации: