В январе или феврале 1926 г. я приехал в Пекин, где намеревался провести недельку- другую. Настроение было радужным, позади два года напряженнейшей, подчас опасной работы, впереди - возвращение на Родину, по которой истосковался. Однако это благодушное настроение длилось лишь до утра следующего дня, когда я явился в полпредство. Там с лета 1923 г. работал П. И. Смоленцев, один из пяти советников, прибывших в Китай первыми. Он сообщил важную новость. Для ознакомления с работой советников на Юге и в армиях Фэн Юй-сяна¹ и вообще для изучения вопросов, связанных с помощью Советского Союза Китайской революции, в Пекин прибыла из Москвы чрезвычайно авторитетная комиссия. Возглавлял ее один из известнейших деятелей нашей партии А. С. Бубнов² , занимавший в то время должность начальника Политуправления Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Военный атташе А. И. Егоров³ , к которому мы явились с докладом, не мог уделить нам много внимания. Он спешно готовился к отчету на комиссии. Егоров предупредил, однако, что впоследствии будет подробно беседовать с нами и что, вероятно, и нас вызовут на комиссию. Ничего не оставалось, как вновь заняться делами. Мы старались обобщить важнейшее из огромного опыта, полученного на Юге, чтобы сделать выводы достоянием комиссии. Очень помогла нам встреча с товарищами, прибывшими в командировку в Пекин из Северного Китая⁴ . Они подробно рассказывали о своей работе в народных армиях Фэн Юй-сяна⁵ .

У нас тоже было что рассказать! За два с половиной года в Южном Китае была создана база для дальнейшего развития революции. Большую роль при этом сыграла советская помощь - пароходы с оружием и наши собственные пот и кровь. За это время были победоносно завершены три значительные военные кампании против милитаристов. Используя благоприятную обстановку, поднялся на борьбу пролетариат Южного Китая. Вот уже восемь месяцев длилась грандиозная Гонконг-Кантонская стачка⁶ . Серьезнейшее значение для укрепления власти национально-революционного правительства в Гуандуне имели советы и организационная деятельность политического советника ЦИК Гоминьдана М. М. Бородина⁷ и его помощников. К началу 1926 г. удалось коренным образом улучшить финансы кантонских властей. Два с половиной года назад их доходы составляли 300 тыс. в месяц, а ныне поднялись до 5 млн. долларов.

За два года перед этим в Гуандуне было 200-тысячное разношерстное неорганизованное милитаристское войско, которым командовали десятки грызшихся между собой генералов. Теперь имелась вполне боеспособная, более или менее сплоченная армия в составе 21 дивизии. Еще несколько месяцев - и она будет готова к серьезным операциям за освобождение других провинций. Товарищи из войск Фэн Юй-сяна слушали рассказ о наших достижениях с завистью. Впрочем, на Юге остро ощущалась нехватка среднего и низшего командного состава. Чтобы преодолеть ее, на острове Вампу создавалась центральная школа по подготовке комсостава, возглавить которую должен был Чан Кай- ши⁸ . Обменявшись сведениями с советниками из народных армий, мы пришли к заключению, что НРА была беднее войск Фэна вооружением и особенно артиллерией, пулеметов же было примерно столько же. Плюс к этому у северян имелась созданная с помощью наших товарищей кавалерия. Объясняется это, конечно, в первую очередь тем, что южнокитайская армия создавалась как вооруженная сила революции, а также большими средствами, выделяемыми для нее кантонским правительством. Тогда из 5 млн. долларов ежемесячного дохода 4 млн. шло на армию. Громадное значение имело развертывание в Национально-революционной армии политического воспитания солдат. В Кантоне было создано Политическое управление (ПУР, как мы его называли по московской привычке)⁹ . Во все дивизии уже были назначены начальники политотделов, а сами отделы организовывались. В Кантон прибыли 250 политработников, среди них около ста коммунистов.

Александр Иванович Черепанов, командир роты в старой армии, в январе 1918 г. вступил добровольцем в ряды Красной Армии; командовал полком, отражавшим 23 февраля 1918 г. атаки частей кайзеровской Германии под Псковом; сражался против белогвардейцев и интервентов; позднее - военный советник в революционной армии Сунь Ят-сена на Юге Китая, участник Восточного и Северного походов; с 1927 г. - замкомдив, затем участник боев на КВЖД против северокитайских милитаристов; в 1929 - 1933 гг. командовал дивизией, потом работал в Наркомате обороны; в 1938 - 1939 гг. - главный военный советник в Китае, далее - старший преподаватель Академии Генерального штаба; в годы Великой Отечественной войны командовал армией, участник обороны Ленинграда; с 1944 г. работал в Союзной контрольной комиссии (Болгария), а с 1948 г. - в Министерстве обороны СССР; в 1955 г. ушел в отставку. Публикуемый материал взят из книги А. И. Черепанова, которая будет издана Главной редакцией восточной литературы изд-ва "Наука".

Теперь коммунисты имелись в каждой дивизии, однако как старые войсковые командиры, так и гоминьдановцы косо на них посматривали.

Надо сказать, что у нас, кантонских советников, не было постоянной надежной связи с дипломатическим руководством в Пекине. Почта и телеграф находились в руках англичан. Да и настолько были мы загружены, что некогда было информировать пекинских товарищей регулярно. Помню, приехал в командировку из Пекина советник Хмелев и говорит: "Давайте материалы!" А в Кантоне в то время было лишь трое наших работников, и они буквально разрывались на части. Не было времени отоспаться, а не то чтобы писать подробные доклады. М. М. Бородин, который за два с половиной года обнаружил большое дипломатическое искусство, умение путем разного рода комбинаций, учета характера кантонского гражданского и военного руководства добиваться решений, нужных для укрепления революционных сил, смотрел на вещи достаточно трезво и стремился максимально использовать обстановку и оправдавшие себя методы. Кисанька (Н. В. Куйбышев), заменивший В. К. Блюхера на посту главного советника Южного правительства, считал, что уже пройден переломный момент и настала пора перейти к жесткой централизации в Южной армии, к ее подчинению централизованному военному организму с ясными задачами, единообразной организацией, единой дисциплиной.

Пока мы ожидали вызова на комиссию Бубнова, прошло несколько дней. Позже мы узнали, что 11 февраля 1926 г. на комиссии делал доклад военный атташе А. И. Егоров (будущий Маршал Советского Союза). Егоров считал необходимым всесторонне проанализировать обстановку в Китае, выработать единый план действий. Затем было создано совещание, на котором присутствовали Л. М. Карахан¹⁰ , А. И. Егоров, Г. Н. Войтинский¹¹ , работник посольства Соловьев и помощник Егорова Трифонов. Они обсудили тезисы, составленные Г. Н. Войтинским. Однако этим дело и закончилось. 14 февраля 1926 г. в одном из помещений посольства мы предстали перед начальством. Обратились было к А. С. Бубнову с положенным по уставу воинским приветствием, но он мягким движением руки остановил нас. "Имейте в виду, - сказал он, - что мы здесь как частные лица, и я даже не Бубнов, а Ивановский". Затем он представил нам остальных членов комиссии: членов ЦК ВКП(б). секретаря Дальневосточного крайкома партии Н. А. Кубяка, крупного профсоюзного работника И. И. Лепсе, а также Р. В. Лонгва, командира РККА, который был секретарем комиссии. Лепсе, с которым я был знаком по гражданской войне, изумленно протянул: "Во-от где ты, оказывается", - и дружески меня обнял. Не в первый раз я встретился и с Лонгва.

В начале встречи мы несколько сбивчиво и торопливо начали высказывать членам комиссии свои соображения по общеполитическим вопросам в Китае. Пальма первенства здесь принадлежала, разумеется, Нилову и Н. Терешатову, поскольку они оба хорошо разбирались в этих вопросах, работая в аппарате главного советника М. М. Бородина. Терешатов вскоре после приезда в Кантон перешел туда из школы Вампу, а Нилов состоял там временно. Бубнов сперва терпеливо все это слушал, а затем очень тактично прервал кого-то и спросил, как идет учебная работа в Вампу. Выяснилось, что Бубнов, будучи руководителем политработы в армии, глубоко знает и чисто военные вопросы, повседневную армейскую жизнь. На этот вопрос отвечал в основном я. Вскоре определилось главное направление беседы. Товарищей в первую очередь интересовала перспектива осуществления Национально-революционной армией Северного похода. Надо сказать, что по этому вопросу Нилов и Терешатов высказали разные точки зрения. Нилов категорически заявил, что через два-три месяца против милитаристов Центрального Китая могли бы выступить 30 - 40 тыс. солдат НРА, которые в состоянии даже освободить Пекин. Терешатов сказал тоже вполне определенно: "Предпринять сейчас поход на Север ни в коем случае нельзя". По его мнению, походу должна предшествовать длительная подготовка, необходимо приблизительно в течение года вести политическую работу в Гуандуне и соседних провинциях, создать достаточные запасы вооружения и продовольствия, материальные средства. Терешатов считал: чтобы прочно закрепиться на Севере, надо иметь там какое-то военно-учебное ядро вроде школы Вампу. Нужно создать такой революционный очаг. Пусть год-два он влачит жалкое существование (Вампу восемь-девять месяцев "была ничем"), зато потом он сыграет свою роль.

Бубнов слушал товарищей очень внимательно, не отрывал от говорившего пристального взгляда больших голубых, очень красивых глаз. На его вопрос, стоит ли вообще Северный поход на повестке дня, Терешатов ответил утвердительно. И Нилов и Терешатов высказали в связи с идеей Северного похода ряд ценных соображений. Нилов обратил внимание на проблему прочного закрепления завоеванной территории, а также указал на одну весьма специфическую, характерную для местных условий опасность - на вероятность присоединения к НРА огромного количества разгромленных милитаристских войск. Такие части, не прошедшие революционной обработки, могли бы создать несомненную угрозу в тылу. Нилов призывал широко воспользоваться возможностями, открывшимися перед революционным правительством в Гуанси. По его мнению, отправив туда гоминьдановцев, коммунистов и наших советников, за три-четыре месяца можно было бы создать такое же положение, как и в Кантоне. Нилов вообще был настроен в высшей степени оптимистично. Конечно, в те дни никто из нас и не подозревал, что всего- навсего один месяц отделяет нас от первой попытки

Чан Кай-ши совершить контрреволюционный переворот, от известных "событий 20 марта" 1926 г. в Кантоне¹² . Однако одни оценивали ситуацию более осторожно, другие весьма категорически. Нилов, несомненно, принадлежал к числу последних. Он заявил, что в Кантоне сосредоточена единственная в Китае дисциплинированная армия. "Правительство твердо знает, что если даже командир корпуса не вполне надежен (а на них теперь можно полагаться), то те, кто ему подчинен, не пойдут против кантонских властей. Сейчас нет в армии скрытой оппозиции, а тем более открытой оппозиции". Жизнь вскоре опровергла эти оценки. Впрочем, ошибался тогда не один Нилов.

Вспоминая сейчас свое участие в работе комиссии, я испытываю чувство известного удовлетворения, ибо последовавшие события частично подтвердили мои предположения. Я высказал мнение, что, начав Северный поход, НРА до реки Янцзы сможет продвинуться относительно легко, а после этого империалистические державы выступят против сил революции сплоченно, единым фронтом. Фэн Юй-сян, вероятно, также станет противником НРА. В армии на этом этапе потребуется большая реорганизационная работа. Возможно, часть бывших милитаристов отколется. Я считал, что, двигаясь на север, южное правительство должно дать какой-то политический лозунг, чтобы поднять крестьянство. Для меня тогда уже было вполне ясно, что слабость национально- революционного единого фронта - в отсутствии у него четкой аграрной программы. К крестьянам, несшим на своих плечах всю тяжесть снабжения армии, нельзя было идти ни с чем. Я указал также на отсутствие постоянной связи между советниками "южанами" и "северянами". Мы в Кантоне плохо знали, что делается у Фэн Юй-сяна. Иногда лишь с десяток выпускников Вампу направлялись в Калган, и через них удавалось получить кое- какие сведения. Между тем советники у Фэн Юй-сяна в своей работе, судя по их рассказам, делали те же самые ошибки, что и мы на раннем этапе пребывания в Кантоне.

А. С. Бубнов спросил; "Почему несвоевременно идет информация из Кантона?" "Обстановка в Кантоне была такая, - ответил Терешатов, - что каждый из нас, еле волоча ноги от усталости, должен был работать и некого было послать". В заключение беседы мы обсудили вопрос об организации работы советников, о сроках их пребывания в Китае. Терешатов высказался за то, чтобы почаще менять советников, дабы они не отставали в военных знаниях от быстро прогрессирующих командиров РККА. Я не мог не выступить против этой точки зрения. По моему мнению, следовало задержать в Китае хотя бы некоторых из советников, прибывших туда первыми. Ведь за два года работы мы хорошо узнали местные условия и сумели установить прочные связи с китайскими командирами, с которыми провели три военные кампании. Некоторые из взводных командиров на наших глазах выросли до командиров полка. Вновь прибывающим советникам пришлось бы все начинать заново и приложить большие усилия, чтобы завоевать тот авторитет, которым мы уже обладали. Для того же, чтобы советники не отставали, следовало посылать их время от времени на лагерные сборы или на краткосрочные курсы на Родину.

В ожидании отправки я провел несколько дней в Пекине. Здесь состоялось мое знакомство с двумя замечательными людьми, которое в дальнейшем перешло в прочную многолетнюю дружбу. 23 февраля 1926 г. я обедал в ресторане при гостинице "Пекин". Внезапно где-то рядом женский голос произнес: "Это из безработных". Я сразу понял, в чем дело. Будучи в Китае, мы увидели на страницах "Правды" ответ на вопрос иностранных корреспондентов: "Работают ли советские командиры советниками в китайских армиях?" Приходилось учитывать нелегкую международную ситуацию того времени, поэтому ответ был сформулирован весьма дипломатично. В нем было указано, что Красная Армия по окончании гражданской войны демобилизовала значительное число командиров, переведя их в запас. Предоставить им всем немедля подходящую работу было невозможно. В это время доктор Сунь Ят-сен обратился к правительству СССР с просьбой о присылке советников. Учитывая существующую во взаимоотношениях между государствами практику приглашения иностранных специалистов, Совнарком разрешил командирам запаса по их желанию выехать на работу в Китай. Конечно же, отправились мы выполнять почетное задание Родины с ведома и разрешения партии и правительства. Конечно же, руководствовались мы, изъявляя согласие на отъезд, чувством интернационализма, братской солидарности с великим китайским народом. И, конечно же, перед тем мы служили в рядах РККА. С тех пор мы стали шутки ради именовать друг друга "безработными". Поэтому, услышав упомянутую фразу, я понял, что относится она ко мне.

На меня из окна падал слепящий веселый луч света. Как бы желая от него избавиться, я пересел на другой стул. Вижу, неподалеку обедает молодая пара: темная шатенка, одетая по последней моде, и по-южному черноватый мужчина, который рассматривал меня добрыми улыбающимися глазами. Женщина что-то шепнула ему, он забавно передернул плечами и уставился в тарелку, чтобы не показаться излишне назойливым. Я, в свою очередь, стал усердно разглядывать меню. "Не похожи на эмигрантов", - подумал я. Но и в посольстве они мне не попадались. "Кто же это?" В тот же вечер я отправился на званый товарищеский ужин в честь восьмой годовщины РККА к Альберту Лапину (Сейфуллину), исполнявшему обязанности военного атташе. И первым, кого я там встретил, оказался, к моему изумлению, тот самый молодой человек, вызвавший мое любопытство в ресторане. "Галина не ошиблась, что вы из "без-

работных", - произнес он с заметным иностранным акцентом, знакомясь со мною и крепко пожимая мне руку. Это был Иван Винаров, болгарский революционер. В конце 1922 г. с помощью партии он бежал из тюрьмы и, переплыв на лодке значительное расстояние по Черному морю, добрался до СССР. Здесь он окончил командные курсы, служил в РККА, а ныне был советником в одной из народных армий Фэн Юй-сяна. Его жена, москвичка Галина Петровна, работала стенографисткой посольства. При первом взгляде я подумал, что она, вероятно, "бестужевка", то есть окончила знаменитые курсы в Петербурге, но оказалось, что образование она получила менее демократичное - в институте благородных девиц. С Альбертом Лапиным, у которого мы впервые встретились, я был знаком еще по академии. Это был знающий, энергичный командир, выросший позже в крупнейшего военного работника. Был он задорно, неистощимо весел. У Лапина собрались человек десять, главным образом советники. Вечер прошел великолепно, наша молодая жизнерадостность била ключом, не смолкали остроты. Перед тем почему-то сменились один за другим два или три военных атташе. По этому поводу один из советников спел пародию собственного сочинения на музыку арии князя Галицкого из оперы Бородина "Князь Игорь": "Если б мне такая честь: атташе военным сесть..."

Вскоре после праздника направился я вместе с советником Булиным¹³ в Хэнань. В те времена не было столь совершенного транспорта, как ныне. Поэтому в дороге у меня было достаточно времени поразмыслить, как лучше выполнить задание в Хэнани. Я еще и еще раз перебирал в уме все сведения о Фэн Юй-сяне и его разношерстных народных армиях, полученные от коллег по работе, особенно от Лапина, или почерпнутые из прессы. Перед отъездом я всем надоедал расспросами, стараясь как можно подробнее узнать о калганской и кайфынской группах советников. Я старался понять, в чем отличие тамошней обстановки от привычной для меня кантонской и как надо изменить методы нашей работы в хэнаньских условиях. Первая народная армия Фэн Юй-сяна в то время держала в своих руках столичную провинцию Чжили, вклинившись между двумя наиболее мощными группировками милитаристов: кликой маньчжурского сатрапа Чжан Цзо-линя¹⁴ , ориентировавшегося на японских империалистов, и чжилийской кликой У Пэй-фу¹⁵ , за спиной которой стояли США и Англия. Совсем незадолго перед этим военная обстановка была великолепной для Фэна. Однако, когда надо было спешно "Ковать железо", сказались все недостатки 1-й народной армии, а ее общие военные планы были скрыты от наших советников, которых не допускали к оперативному руководству. Генералитет же не намеревался сражаться всерьез: не хватало оружия. Возникла серьезнейшая угроза Пекину. В это время завязались бои между 2-й народной армией Юэ Вэй-цзюня, в которую я направлялся, и войсками У Пэй-фу. Наше военно- дипломатическое руководство в Пекине перед моим отъездом полагало, что у Юэ хватит сил защитить Хэнань. Что же касается слабой и несамостоятельной 3-й народной армии генерала Сунь Юэ, то она стояла в то время в Шэньси, в отрыве от основных сил. Как 2-я, так и 3-я народные армии были оторваны от непосредственного руководства Фэн Юй- сяна.

О самом Фэн Юй-сяне приходилось тогда слышать повсюду. Постепенно в уме моем обрисовался чрезвычайно четкий, колоритный, запоминающийся образ этого генерала. Фэн резко отличался от прочих милитаристов. Каждую минуту он подчеркивал свой крайний демократизм и бескорыстие. Если тощий, сутуловатый Чан Кай-ши, разыгрывая из себя революционера, брал криком, то Фэн работал "под мужичка". Этому способствовали его богатырская фигура, округлая физиономия с плутоватыми глазами. В. М. Примаков¹⁶ , глава калганской труппы советников, говорил мне, что Фэн очень напоминает ему украинского сельского старосту, который "сам себя перехитрил". В Калгане Фэн основал одну из крупнейших в Китае фирм по торговле пушниной. Имея свой банк, он был очень богатым скотовладельцем. Это нисколько не мешало ему виртуозно исполнять роль человека из самой гущи народной. Вот несколько примеров его актерского мастерства. Народная армия избавила от длительной осады столицу Шэньси - Сиань. Город был грязен, всюду валялись трупы, которые от жары начали быстро разлагаться, грозила эпидемия. По предложению наших советников решено было устроить по образцу знаменитых субботников трехдневную чистку города. Фэн не остался в стороне. Он всюду горячо выступал, разъясняя смысл затеи, а затем, напялив самодельный противогаз и взяв в руки лопату и тачку, два дня трудился под палящим солнцем наравне со всеми прочими...

Другая сцена. Фэн Юй-сян едет в Чжэнчжоу. Как и положено главкому, он занимает классный вагон, окруженный "бодигарами" (телохранителями). Но на последнем полустанке Фэн берет солдатский зонтик, прицепляет белый мешочек с сухарями, непременную принадлежность воина, и переходит в теплушку. На вокзале офицеры бросаются к генеральскому вагону. А Фэн меж тем скромно выходит из солдатского. Эффект колоссальный! Подают машину. Фэн смущается: "Как много беспокойств..." Фэн умел говорить с солдатами. Вот он устраивает смотр боевых позиций у Тунгуаньского горного прохода. Построены войска, которые находились в провинции Ганьсу. Фэн их не видел год или два. В них много новых солдат. Фэн влезает на стол и громогласно вопрошает: "Кто меня еще не видел?" Снимает шапку: "Посмотрите теперь на Фэна!" Потом начинает рассказывать, как он заботится о них. И в самом деле, рядовые в 1-й народной армии были одеты лучше, чем южане, и питались сытнее. Фэн и сам всюду появлялся в солдатском обмундировании.

Подобным же образом генерал заигрывал и с населением. Проезжая на машине через какой-нибудь городок и видя уличного торговца вареным рисом, он приказывал затормозить. Ему накладывали полную плошку риса, которым угощал он и советников, и сопровождающих офицеров, и солдат. Те в духе традиционной вежливости отнекивались: "Уже кушали!" Фэн настаивал. Все это очень импонировало народу - командующий не гнушается обычной едой... Во время того же тунгуаньского смотра Фэн велел собрать несколько тысяч крестьян и обратился к ним с речью. Некогда, в бытность простым милитаристом, он был уже дубанем (губернатором) Шэнь-си. Теперь он говорит аудитории: "Товарищи! Я тогда ничего хорошего не сделал для вашего блага. Я был тогда плохой человек". И, конечно же, обещает исправиться. Вообще речи Фэна содержали тогда немало верного и прогрессивного: он призывал покончить с неравноправными договорами, много рассказывал о Советской России. Часто он резко критиковал древнюю конфуцианскую мораль, высказывался против ее требований и традиций (бесконечные неискренние церемонии - комплименты, многочасовые обязательные угощения по определенным правилам и т. д.).

Как известно, Фэн был христианским генералом и насаждал в армии западную религию. Он старался привить офицерам определенную мораль, ввел для них правила: не тратить на своих гостей более назначенной конкретной суммы, говорить правду в глаза о плохом, не давать начальству взяток в виде подарков, не отзываться о близких своих по-разному очно и заочно. Известно, что однажды в ответ на предложение наших советников наладить в армии политработу Фэн, указывая на священников-миссионеров, изрек: "Вот мои политработники!" При всем этом христианство не пустило глубоких корней в армии Фэн Юй-сяна. Лапин рассказывал о таком случае. Как-то его послали вместе с квартирьерами в Лоян отыскать помещение для штаба фронта. Местное, начальство предложило занять христианский храм, исходя, видимо, из того, что войска частенько обосновывались в китайских кумирнях. Лапин наблюдал с любопытством, как отнесутся к религиозной святыне фэновские офицеры. Те без всяких эмоций полезли на алтарь, стали бренчать на фисгармонии и чуть ее не разбили. Лапину пришлось их даже утихомиривать. Вообще народные армии были противоречивым явлением. Как говорил Лапин, многое издали казалось одного цвета, а вблизи оказывалось другого. Поговаривали, например, о том, что среди командиров дивизий у Фэна есть выходцы из народа, из бывших конюхов или поваров. При знакомстве же с ними выяснилось, что все они стали обычными милитаристами и даже думать забыли о своем, социальном происхождении.

Самое важное было то, что Фэн предоставлял большие возможности для организации массового движения на подвластной ему территории. Рабочие могли, например, устраивать торжественные заседания, на которых присутствовали сотни людей. Коммунисты, работая под видом гоминьдановцев, должны были активно использовать эту необычную атмосферу легальности. Что касается отношений между нашими советниками, с одной стороны, и генералами и офицерами фэновских армий, с другой, то они по- разному складывались в Калгане и Кайфыне. М. М. Бородин говорил как-то, что во взаимоотношениях с китайскими политиками и военными можно выделить три этапа: на первом они смотрят на наших советников с подозрением, как и на других иностранцев; на втором начинают понимать, что мы приносим пользу национальной революции бескорыстно, из идейных соображений; на третьем признают ценность наших политических рекомендаций. Исходя из этого, можно сказать, что в то время на Юге мы давно уже вступили в третий этап, в 1-й народной армии - во второй, а во 2-й народной армии так и не выбрались из первого. Все, разумеется, зависело от того, с каким идейным багажом, с какой целью едешь в Китай. Советникам-ландскнехтам из капиталистических стран, с их высокомерным, пренебрежительным, расистским отношением к китайцам, не удавалось завязать со своими подчиненными прочных связей. Так, некий Клоуз, который служил в войсках У Пэй-фу, проповедовал в книге "В стране смеющегося Будды", что с людьми Востока у человека Запада вовсе не может быть ничего общего: ему принципиально невозможно стать своим среди китайцев. Мы же легко заводили в Китае многочисленных друзей.

Конечно, на Юге, где царила атмосфера революционного подъема, работать нам было много легче, чем в народных армиях Фэн Юй-сяна, который, например, однажды совершенно неожиданно заявил о намерении удалиться от дел. Перед отъездом мне пришлось слышать самые разнообразные толки об этой затее Фэна. Л. М. Карахан полагал, что она вызвана следующими причинами. Во-первых, у Фэна существуют разногласия со 2-й и 3-й народными армиями. Во-вторых, если он уйдет, то наступление Чжан Цзо-линя потеряет смысл, поскольку не на кого будет нападать. В-третьих (и это главное), Фэн не хочет брать на себя ответственность за положение дел в Пекине. А один из членов комиссии А. С. Бубнова, Н. А. Кубяк, уверял, что со стороны Фэна это просто демагогия, никуда на самом деле он не уедет, просто набивает себе цену.

Так или иначе, но все наше руководство в Пекине считало в то время, что помощь народным армиям следует продолжать и расширять независимо от того, уедет Фэн или нет. Единственным, но зато очень горячим противником этой установки оказался помощник А. И. Егорова Трифонов. На упоминавшемся выше заседании комиссии Бубнова он произнес взволнованную речь, в которой решительно отрицал необходимость поддержки Фэн Юй-сяна. Трифонов рассматривал Фэн Юй-сяна как орди-

нарного милитариста. Историю его разрыва с чжилийской кликой излагал по прописям английских публицистов и газетчиков. По этой нехитрой схеме события развивались так: У Пэй-фу вывел Фэна в люди. Он начал службу командиром бригады, а пришел к командованию 40-тысячной армией. Фэн предал своего патрона и благодетеля и поэтому в Китае "потерял лицо", ибо "нарушил конфуцианскую мораль". Тогда Фэну оставалось только подвести идейный фундамент под свой некрасивый поступок. Когда Трифонов все это рассказывал, то Лепсе очень метко заметил: "Одним словом, англичане Фэном недовольны!" В Калгане Фэн, стремясь контролировать профсоюзы, выплачивал от себя их руководителям в несколько раз большее жалованье, чем то, которое они получали по службе. Секретарь местного провинциального комитета КПК потребовал, чтобы эти деньги сдавались в партийную кассу; тогда Фэн настоял на его замене.

Трифонов очень пессимистично смотрел и на перспективы революционного движения. После полуторамесячной поездки по Китаю он пришел к выводу, что активное выступление масс было связано только с событиями 30 мая в Шанхае¹⁷ , что движение "не надежно". Хотя Трифонов не видел леса за деревьями, в его рассуждениях имелось и некоторое рациональное зерно. Так, например, он с полным основанием сетовал на то, что советники у Фэна обречены были на пассивность. "Их рассматривают как нелюбимых невест, служащих приложением к приданому", - говорил он. Во 2-й народной армии наших людей не допускали за сто верст ко всем ключевым позициям: к штабу, оперативному руководству, снабжению. Хотя во 2-й народной армии было много гоминьдановцев, а в командном составе одной бригады имелись коммунисты, ее войска мало чем отличались от милитаристских. Контролируемый ею район был объят крестьянским восстанием, и генерал Юэ бросил целую дивизию на его подавление. В армии процветали мародерство и бандитизм, в одиночку опасно было ходить. Группа советников в Кайфыне, отрезанная стеной недоверия от живого дела, была предоставлена сама себе. Констатировав все эти факты, Трифонов сделал, однако, из них весьма сомнительный вывод: идейное завоевание 1-й народной армии - "фантазия", а 2-й - "вопиющая нелепость".

Перед Китайской революцией стояла задача привлечь к борьбе за национальное освобождение всех союзников, даже временных и заведомо ненадежных. Этим нам и следовало руководствоваться. На том же заседании комиссии политически более зрелые товарищи сумели разобраться в идеях Трифонова, "отделить в них пшеницу от плевел". Ответ ему дал А. И. Егоров. Он решительно высказался за продолжение помощи Фэну, приведя следующие доводы. Во-первых, прогрессивные настроения в 1-й народной армии были уже настолько прочны, что если бы даже Фэн уехал и вовсе отошел от движения, то часть войск осталась бы на стороне революции и сохранились бы связи с СССР. Во- вторых, мы уже втянулись глубоко в дело укрепления вооруженных сил Фэна. В-третьих, при всех условиях мы заинтересованы были в дружественно настроенных к нам соседях. Вместе с тем Егоров вскрыл и основные причины недостатков в деятельности советнических групп. Не был выработан четкий политический курс в отношении народных армий. Видимо, нужно было настоять на допуске левых гоминьдановцев и коммунистов в войска для политической работы и ясно очертить круг задач наших советников. А. И. Егоров отметил, что иногда в Китай отправляли людей без всестороннего учета их использования. Именно так было летом 1925 г., когда 40 человек разом были направлены в народные армии. Фэн допустил их почти исключительно к преподавательской работе в пехотной, артиллерийской и кавалерийской школах, но не дальше. Хотя план тяньцзиньской операции народной армии был в основном выработан советниками, они не участвовали в проведении его в жизнь. А. И. Егоров предложил поддерживать курс Фэна на сплочение подвластных ему сил, давать всю помощь во 2-ю и 3-ю народные армии только через 1-ю, содействовать оборудованию в Тяньцзине морской базы для завоза вооружения.

Если А. И. Егоров набросал общие контуры решения фэнюйсяновской проблемы, то А. С. Бубнов на встрече с работниками посольства, состоявшейся 22 февраля 1926 г., предложил глубокий, четкий и всесторонний план дальнейших наших действий на Севере. Эта программа не была умозрительной. Комиссия побывала в Калгане и Баотоу, чтобы, опираясь на известный принцип "лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать", выработать свои рекомендации на месте. Общее впечатление от Фэна было таково: "человек стоящий", который может пойти с национально-революционным движением и будет ему полезен. Фэн принял комиссию на хуторе близ Баотоу, где он жил весьма скромно, готовясь к отъезду. Он вел беседу очень откровенно и заявил о полной уверенности в преданности армии. Дескать, будет ли он в Урге или в СССР, войска сделают все, что он скажет. Придя к заключению, что за Фэна революционному фронту стоит бороться, А. С. Бубнов и Л. М. Карахан наметили важнейшие каналы влияния на народные армии. Было решено продолжать оказывать Фэну помощь в возрастающем масштабе, добиваться, чтобы к Фэну был направлен на роль политического советника крупный и опытный работник типа М. М. Бородина. А. С. Бубнов считал, что ЦИК'у Гоминьдана следовало бы заняться специально подготовкой молодых революционных военных кадров для Фэн Юй-сяна.

Перед калганскими советниками в качестве ближайших целей были выдвинуты следующие: связаться теснее с Фэн Юй-сяном, быть, в курсе организационных и оперативных мероприятий, начать вести штабную работу. А. С. Бубнов рекомендовал точно

установить срок службы советников, предоставлять им отпуска, добиться нормальных жилищных условий для высшего комсостава. Советники обитали в казармах, где невозможно было продуктивно заниматься. Л. М. Карахан согласился с тем, что "инструктирование и руководство группой можно было поставить значительно лучше". Но вместе с тем он счел нужным защитить калганских советников, указав, что месяца четыре назад перед тяньцзиньской операцией они работали с полной нагрузкой. Ныне же их отстраняет от активной службы реакционер Чжам Цзин-цзян¹⁸ . Чжан, отъявленный ханжа и прохвост, сплачивал вокруг себя все отрицательные элементы в армии Фэна. Он был против связей с СССР, и это сказалось на его отношении к комиссии. Проявляя формальную традиционную вежливость, он чинил препятствия, как мог, вплоть до мелочей (заставил очень долго ждать приема, обещал дать специальный паровоз и не дал и т. п.). Чжан окружил себя миссионерами. Они расхаживали по двору дубаньского дворца. В приемной у него, между прочим, висела картина - Христос на Голгофе.

В связи с оценкой значения одиозной фигуры Чжана разгорелся спор между Кубяком и Караханом. Кубяк, исходя из слухов, что Фэн перебрасывает войска без ведома Чжана, пришел к выводу, что в 1-й народной армии "не все благополучно", назревает конфликт. Возражая ему, Карахан утверждал, что любой приказ Фэна в армии будет выполнен, а влияние религии, миссионеров, на которых опирается Чжан, сужается шаг за шагом. Надо сказать, что вся работа комиссии А. С. Бубнова в Пекине была связана с идеей Северного похода. И проблема Фэн Юй-сяна рассматривалась с учетом перспектив его осуществления. Конечный вывод Бубнова был таков: если полгода назад Северный поход был отвергнут, и вполне правильно, то теперь условия для него созрели, надо вести подготовку к нему, чтобы двинуться на Север через полгода-год (Карахан назвал другой срок: год-полтора). В первую очередь следовало обучить войска НРА действиям в полевых условиях, без чего нельзя выходить на просторы Среднего Китая. У меня не было сомнений в том, что рекомендации комиссии А. С. Бубнова получат в Москве в основном одобрение. Меня до глубины дуй; "хватила намеченная Бубновым перспектива. Близок уже день, когда вооруженные силы революции решительно поднимутся на борьбу за освобождение всего Китая. Может быть, у молодой Республики Советов появился на Дальнем Востоке могучий многомиллионный союзник. А мне вместе с моими друзьями предстоит принять участие в подготовке этого похода!

В Чжэнчжоу я приехал под вечер 26 февраля 1926 года. Едва поезд стал притормаживать, как на ступени вагонов начали вскакивать какие-то солдаты, а затем, не давая выйти пассажирам, толкаясь и переругиваясь, они бросились занимать места. Я понял, что это офицерские вестовые. В городе эвакуация, и они спешат обеспечить вывоз семей своего начальства. На улицах столпотворение, они забиты неорганизованной, бредущей без всякого строя толпой. Денщики забрасывают багаж в автомобили, хватают и тащат за собой рикш. Во французской гостинице, где я рассчитывал найти советников, встретил меня лишь переводчик-китаец. От него я узнал, что начальник кайфынской группы Синани (Г. Б. Скалов) и начальник штаба Роллан (А. В. Благодатов) находятся на Южном фронте, в 7-й дивизии Дэн Бао-саня, а остальные - на Восточном фронте, при частях Тянь Юй-цзе. Взятка, данная чиновнику на телеграфе, дала мне возможность известить Синани о моем прибытии. Я просил сообщить, как можно до него добраться. Отправив китайца разузнать об обстановке и попытаться связать нас по телефону с кем-либо из советников (всюду ходили слухи, что Кайфын сдан), мы с Булиным поспешили в штаб командующего - дубаня Хэнани Юэ Вэй-цзюня. Охрана у дверей сказала нам, что генерал на вокзале и собирается ехать в Кайфын. На вокзале же мы узнали, что генерала здесь вовсе не было; он, безусловно, у себя в штабе. Возвратясь, я потребовал вызвать адъютанта и заявил ему: "Я представитель Карахана, командированный к советнику Синани с очень важными полномочиями. Я хочу немедленно видеть дубаня. Если он почему-либо в данную минуту не может принять, то я буду говорить с начальником штаба".

Не прошло и двух минут, как нас через внутренний дворик провели в комнату, битком набитую вестовыми, а затем в кабинет начальника штаба генерала Лю. Объяснив ему цель своего прибытия в Чжэнчжоу, я сказал, что мне необходимо переговорить с Синани по телефону. "Где сейчас генерал Синани?" - "Не знаю". - "А где остальные советники?" - "Тоже не знаю". - "Может быть, вы мне скажете, - продолжал Лю, - какие сведения вы хотите передать Синани, или пожелаете поговорить с дубанем? Он вас сейчас примет". - "Пока вы меня не соедините с Синани, я ни с кем и ни о чем разговаривать не буду, Вы выяснили, где Сикани?" - "Приказал узнать", - ответил генерал. Вскоре в сопровождении солдата мы двинулись на телефонную станцию. Она отстояла от штаба на добрую четверть километра и не была с ним связана проводом. Синани сообщил мне, что 7-я дивизия ведет бой, результаты которого трудно предвидеть. Мы условились, что завтра до 14 часов я ему позвоню, если он не сумеет связаться со мною раньше. Кайфын не отвечал. Телефонист, высказав громко предположение, что линия перерезана бандитами, шепнул затем переводчику: "Кажется, в Кайфыне уже враг".

Неожиданно в гостиницу вошли несколько наших советников. Среди них был мой однокурсник по восточному факультету Академии Генерального штаба, переводчик Илья Ошанин. Оказалось, что они добрались из Кайфына пешком. Вид их потряс не только меня, но и китайцев: грязные, обросшие, измученные, со стертыми в кровь ногами. Все стало ясно с первого взгляда - Кайфын потерян. Хочу поведать здесь о на-

шем знакомстве с Ильей Михайловичем Ошаниным четыре с половиной десятка лет тому назад. Восточный факультет объединял тогда десятка два слушателей основного курса и несколько штатских товарищей, направленных на учебу различными советскими организациями. В числе их был и Ошанин, мы с ним оказались в одной китайской группе. Худ был тогда Илья Михайлович невероятно: кожа да кости. В классах не топили, и мы сидели на занятиях в верхней одежде. В затасканной донельзя солдатской шинели с поднятым воротником, ссутулясь над столом, Илья методично заучивал китайские фразы. Одной рукой он перебирал квадратные клочки бумаги, на которых были написаны иероглифы, запоминая их начертание и произношение, а другой по неотвязной привычке теребил волосы на темени. Учился он одновременно в двух местах: у нас ив Лазаревском институте восточных, языков. Занимался зло, как говорят, грыз гранит науки и, казалось, отрешился от всего остального. Мы порой развлекались тем, что шли за ним по тротуару и наблюдали, как повторяет он иероглифику на ходу. Вот он замедляет шаг, останавливается, задумчиво смотрит на облака, а затем, склонив голову, начинает ногой рисовать на асфальте забывшийся знак. Вспомнив, удовлетворенный, двигается дальше. Много лет миновало. Илья Михайлович давно уже профессор, крупнейший в стране специалист по китайскому языку. Однако привычка во время работы перебирать на темени теперь уже, к сожалению, не волосы, а пушок осталась.

Вернусь к рассказу о внезапной встрече с советниками, которые взволнованно изложили мне свою печальную одиссею. Обедая, они вдруг увидели через окно, как мимо их дома пронеслась на максимальной скорости генеральская машина, за нею последовали и другие. Вскоре по улице двинулись рикши, нагруженные военным имуществом, армейские двуколки, нестройные толпы солдат. Спешно послали Илью Михайловича узнать, в чем дело. Вернувшись, Ошанин сказал: "По всему видно, что войска отходят". Поспешили в штаб, а там уже никого нет. Жители соседних домов, энергично махая руками в западном направлении, объясняли, что офицеры удрали. Тогда наши советники поспешно остановили несколько рикш, погрузили на их колясочки свои пожитки и последними покинули Ланьфэн. За городом ожидал их сюрприз: подходивший с юга враг уже простреливал дорогу. Стали прикидывать, как быть. Жена Ошанина Катя решительно предложила рискнуть: "Надо идти, пока они не прорвались". К счастью, удалось проскочить под огнем невредимыми. Стемнело. В полумраке советники увидели, что путь впереди проходит между двумя деревнями, находившимися на расстоянии полукилометра друг от друга. Из деревень кто-то открыл беспорядочный ружейный огонь. С дороги в ответ прозвучало несколько артиллерийских залпов, и все стихло. Друзья забеспокоились, не отрезаны ли они, не попали ли в окружение. Всё_: же вновь двинулись вперед. Оказалось, что отступавший артиллерийский полк обстреляли "красные пики", крестьянская организация самообороны, чрезвычайно, тогда многочисленная в Хэнани. Друзья миновали опасное место благополучно. Может быть, нападающие в темноте приняли коляски рикш за движущиеся, орудия и побоялись вновь открыть огонь.

На другой день, подходя к какой-то деревне, советники вновь услышали перестрелку. Развеял их тревогу прибившийся к ним в пути солдат. "Это же не выстрелы, - объяснил он, - рвутся праздничные хлопушки. В деревне справляют Новый год". И снова несчастье. Заболел, обессилел, натер ноги и не мог продолжать путь пешком начальник группы П. Силин (П. М. Акимов). Выручил тот же солдат. Он раздобыл в деревне тачку, в ней Силину и пришлось добираться до Кайфына. Отходящие части советники догнали лишь километрах в двадцати от города, где их остановил караул. Илья, показывая на сидящего в тачке Силина, растолковал офицеру, кто это. Неизвестно, был ли офицер изумлен необычным средством передвижения, избранным начальством; во всяком случае, он отдал команду, и его солдаты торжественно взяли винтовки "на караул". От Ланьфэна до Кайфына около 140 - 150 километров. Это расстояние советники покрыли за двое суток с небольшим, совершив поистине спортивный переход.

Чем же объяснить, что советники были брошены командованием в Ланьфэне на произвол судьбы и едва не попали в руки милитаристов? Наших товарищей пригласил на службу во 2-ю народную армию прогрессивно настроенный генерал Ху Цзин-и. Однако незадолго до их прибытия командующий, к глубокому сожалению, скончался. Советников принял уже генерал Юэ Вэй-цзюнь. В военном отношении он был полнейшим профаном, однако отличался большим самомнением. Он и не собирался всерьез использовать богатые познания и опыт наших товарищей в организации войск и ведении боевых операций. Функции, подобные тем, которые выполняли наши советники на Юге, лежали лишь на одном члене кайфынской группы, Зимине, который сумел наладить правильные отношения со "своим" генералом. А все прочие были допущены лишь к учебной работе. Юэ Вэй-цзюнь явно рассматривал наших людей как досадное приложение к поставкам оружия и субсидиям из СССР. Политический и умственный кругозор генерала Юэ был весьма ограничен. Советники рассказывали мне несколько забавных случаев, свидетельствующих о невежестве командующего 2-й армией. Впервые принимая у себя советников, генерал, между прочим, заявил им, что не любит американских женщин: они развратны, ибо купаются в одеколоне. В доказательство этого сногсшибательного сообщения Юэ показал рекламу одного из шанхайских парфюмерных магазинов, на которой была изображена женщина в ванне. Рядом на столике к полочках были расставлены флакончики с одеколоном, кремом и т. д. Угощая совет-.

ников сигарами, на коробке которых красовался курящий негр, генерал сказал: "Это самые лучшие сигары. Их очень любят негры". На банкете за каждым столиком сидели по четыре человека. Рядом с собой Юэ посадил Синани, переводчика И. М. Ошанина и никому не ведомого капитана интендантской службы. Все недоумевали, почему вдруг последнему выпала не по чину такая честь. Илья Михайлович постарался выяснить, в чем дело. Оказалось, что капитан обладал необыкновенным талантом: он подобно анекдотическому отцу дьякону мог, не хмелея, пить до бесконечности и сверх того еще рюмку. С помощью этого своего рода виртуоза генерал решил зачем-то споить советников. Таковы были царившие во 2-й армии нравы. Когда развернулись военные действия и помощь наших людей могла бы стать поистине неоценимой, их по-прежнему тщательно отстраняли от живого дела. И сам командующий и его офицерство не раскрывали советникам действительную фронтовую обстановку, пичкали их неверными сведениями, всячески дезориентировали. "Все идет хорошо" - обычная формула, к которой сводилась вся информация.

Основной ошибкой советников я считал то, что они взялись за невыполнимое дело: централизовать армию, состоявшую по крайней мере из четырех группировок, не сделав своего выбора среди них. По моему мнению, в лоскутной армии следовало определить наиболее перспективную ее часть и на ней сосредоточить все внимание, объединив остальных вокруг нее. Во-вторых, обстоятельства требовали от кайфынских советников быть в первое время более дипломатами, нежели инструкторами. Они же, не завязав прочных связей с генералами и офицерами, пытались немедленно приступить к своим непосредственным обязанностям. В-третьих, я предлагал поддержать в Хэнани создание провинциального правительства с преобладанием в нем левых элементов, так как дубань, очевидно, был малоавторитетен в глазах населения. В-четвертых, советникам не следовало быть чрезмерно "обычными" в обращении с комсоставом. Нельзя было переносить сложившуюся у нас манеру поведения в китайскую обстановку, приходилось считаться в полной мере с местными традициями. Наконец, я рекомендовал независимо от того, что останется от 2-й народной армии после поражения в Хэнани, упорно продолжать в ней работу и повести ее по-новому, с учетом гуандунского опыта, руководствуясь предложениями комиссии А. С. Бубнова.

21 марта меня вызвал Л. М. Карахан и сообщил о полученном из Кантона известии. На протяжении двух лет я работал бок о бок с Чан Кай-ши и хорошо представлял себе этого властолюбивого и коварного генерала. Тем не менее я был потрясен. Я никак не ожидал, что Чан Кай-ши пойдет на путч именно в этот момент: слишком невыгодна была эта затея для самого Чан Кай-ши. На что мог он рассчитывать, разрывая с КПК, с массовым движением, с СССР? Поэтому, когда Лев Михайлович задал мне нелегкий вопрос: "Как вы думаете, окончательно ли порвал с коммунистами и с нами Чан?" - я уверенно ответил: "Думаю, что нет!" "И я тоже так думаю", - сказал Карахан. Он извлек из ящика стола телеграмму и протянул ее мне. Я прочел: "Сей-фуллину от Кисаньки. Черепанову дожидаться в Пекине возвращения Ивановского из Кантона". Что ж, дожидаться так дожидаться, дело солдатское. Однако выполнить приказ, мне не пришлось. Вскоре я получил указание явиться к Бородину. Михаил Маркович сообщил, что с группой китайских товарищей он должен покинуть Пекин до его падения и направиться в Кантон. Поскольку проехать на Юг обычным путем невозможно, решено двигаться по следующему нелегкому маршруту: Пекин - Калган (Чжанцзякоу) - пустыня Гоби - Урга (Улан-Батор) - Верхнеудинск (Улан-Удэ) - Владивосток - и морем в Кантон. "Вы назначаетесь начальником экспедиции, - огорошил меня Михаил Маркович. - Прошу сейчас же все подготовить, чтобы в ночь мы на специальном поезде могли выехать в Калган". Легко сказать! Ведь нам предстояло пересечь совершенно не обжитые районы, оторванные от цивилизации. Я осведомился лишь о составе предстоящей экспедиции. Оказалось, что едут Бородин¹⁹ с семьёй, Тан Пин-шань²⁰ и еще семь- восемь китайцев (фамилии последних я за давностью лет забыл, помню лишь, что один из них в свое время был стенографистом доктора Сунь Ят-сена).

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Фэн Юй-сян (1880 - 1948) - генерал из бэйянской (северной) клики милитаристов, с 1925 г. начавший сотрудничать с национально-революционными силами. После контрреволюционного переворота Чан Кай-ши (апрель 1927 г.) ушел из лагеря революции, но неоднократно выступал против антинациональной политики гоминьдановских правителей.

² Бубнов, Андрей Сергеевич (1883 - 1940) - советский государственный и партийный деятель, историк-публицист, член КПСС с 1903 г. С 1924 по 1929 г. был начальником ПУРа РККА, избран членом ЦК партии на XIII съезде.

³ Егоров, Александр Ильич (1883 - 1939) - советский военный деятель, полководец, Маршал Советского Союза (1935), член партии с 1918 г.; в 1925 - 1926 гг. был военным атташе в Китае; кандидат в члены ЦК партии с 1934 года.

⁴ Речь идет о советских военных специалистах в армии Фэн Юй-сяна.

⁵ Войска Фэн Юй-сяна состояли из трех армий; сам Фэн Юй-сян - главнокомандующий и одновременно командующий 1-й армией. Войска названы народными (более правильно национальными) в октябре 1924 г. - гоминь цзюнь. Фэн Юй- сян выводил это название от партии Гоминьдан, тем самым желая подчеркнуть свою приверженность к Сунь Ят-сену.

⁶ Гонконг-Кантонская (или Сянган-Гуанчжоуская) стачка началась в июне 1925 г. и продолжалась 16 месяцев. Стачку организовали и возглавили китайские коммунисты.

⁷ Бородин, Михаил Маркович (1884 - 1951) - советский государственный и политический деятель, с 1923 г. по 1927 г. по приглашению Сунь Ят-сена находился в Китае в качестве главного политического советника ЦИК Гоминьдана.

⁸ Школа создана на о. Вампу, недалеко от Кантона, в мае 1924 г. при активном содействии советских военных специалистов и материальной помощи Советского Союза. Школу возглавил Чан Кай-ши.

⁹ Политические институты были введены впервые в Китае в революционной армии Сунь Ят-сена. Они заимствованы из опыта строительства Советских Вооруженных Сил. Вся эта работа проводилась при активном содействии советских военных советников.

¹⁰ Карахан, Лев Михайлович (1889 - 1937) - советский государственный деятель, дилломат. С 1923 г. - полпред СССР в Китае.

¹¹ Войтинский, Григорий Наумович (1893 - 1953) - член КПСС с 1918 г., с 1920 г. по 1927 г. работал по поручению Коминтерна в Китае, а затем переключился на научную работу. Впоследствии - доктор экономических наук, профессор, автор многочисленных работ по новейшей истории Китая.

¹² 18 марта 1926 г. Чан Кай-ши приказал командиру корабля Ли Чжи-луну (тогда коммунисту) подвести крейсер "Сунь Ят-сен" к острову Вампу якобы для охраны военно- офицерской школы. Когда пришел корабль. Чан Кай-ши обвинил Ли Чжи-луна в попытке произвести переворот. 20 марта в Кантоне было введено военное положение, арестованы некоторые коммунисты и окружено здание, в котором работали советские военные специалисты. Конфликт скоро удалось разрешить, однако эти события были первым серьезным симптомом раскола в национально-революционном лагере.

¹³ Булин - псевдоним военного советника П. Зюка (Броде).

¹⁴ Чжан Цзо-линь (1873 - 1928) - один из главарей китайской военщины, пытавшийся с помощью японских империалистов подавить революционное движение в Китае и объединить страну под своей эгидой. В 1928 г. потерпел полное военное поражение и был изгнан из Пекина кантонскими войсками. Убит японскими империалистами как лицо, не оправдавшее их надежд.

¹⁵ У Пэй-фу (1878 - 1939) - контролировал в те годы положение в Северном Китае, один из руководителей контрреволюционной военщины.

¹⁶ Примаков, Виталий Маркович (1897 - 1937) - видный советский военачальник, член КПСС с 1914 г., в 1925 - 1926 гг. руководил калганской группой советских военных советников в войсках Фэн Юй-сяна.

¹⁷ 30 мая 1925 г. в Шанхае произошла антиимпериалистическая манифестация в ответ на убийство японской военщиной рабочего-коммуниста. Английские колониальные власти открыли огонь по безоружным демонстрантам. События 30 мая положили начало революции 1925 - 1927 годов.

¹⁸ Чжан Цзин-цзян - крупный китайский коммерсант, возглавлявший крайне правые группировки в Гоминьдане.

¹⁹ Вместе с М. М. Бородиным в Китае находилась и его жена Ф. С. Бородина, активно содействовавшая организации и развитию женского демократического движения в Китае. Она подверглась репрессиям со стороны китайской реакции. См. об этом: Ф. С. Бородина. В застенках китайских сатрапов. М. 1927.

²⁰ Тан Пин-шань (1886 - 1956) - один из руководителей КПК, в 1929 г. исключен из партии за фракционную деятельность. В КНР занимался активной общественной работой.

(Окончание следует)

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - А. И. ЧЕРЕПАНОВ:

Комментарии: