255 с.;

Томск, 2001, 230 с.;

Томск: изд-во Томского университета, 2002, 234 с.

Томский государственный университет - один из крупнейших и известных вузов России. Это не только образовательный, но и большой научный центр в системе высшей школы. Университет активно участвует в международных научных и образовательных программах, связан с университетскими центрами Западной Европы, США, Китая и Монголии, получает поддержку различных российских и международных фондов. Профессора и преподаватели публикуют результаты своих исследований и материалы проводимых конференций при финансовом содействии Посольства США, Института Кеннана, корпорации Карнеги и др. Кафедра новой, новейшей истории и международных отношений Томского университета за 1990-е годы выросла в координирующий центр по американистике и европейским исследованиям в Сибирском регионе. Словом, потенциал большой.

Издаются и сборники работ молодых ученых, один из которых, озаглавленный "Американские исследования в Сибири" (постоянная рубрика), отражает, как сказано в подзаголовке, материалы Всероссийской научной конференции "Молодая американистика Западной Сибири", которая состоялась в Томске 4 - 6 апреля 2002 г. Об этих материалах хотелось бы сказать несколько слов.

Работы посвящены некоторым проблемам истории США и международных отношений новейшего и настоящего времени. Уровень их различен. Обращение к современным сюжетам часто ветре-

стр. 207

чается в публикациях ТГУ и других вузов Сибири, что, с одной стороны, расширяет диапазон исследований, с другой - ставит трудные дополнительные задачи. На мой взгляд, стоит подумать о том, как университетским международникам, и не только этого вуза, найти свою "нишу" в потоке информации, где важная роль принадлежит СМИ и Интернету. Какова цель университетских публикаций? На кого они рассчитаны - на внутреннего пользователя или, отчасти, на внешнего?

Д. И. Победаш (Уральский госуниверситет) написал для данного сборника одну из наиболее значимых по проблематике работ - "США, Россия и Европейский Союз: преодолевая наследие "холодной войны"". Автор затронул актуальную и часто дискутируемую проблему отношений на евразийском континенте, привел точку зрения некоторых западных политиков о желательности, с геополитической точки зрения, присутствия на континенте сильной демократической России как фактора стабильности. Усиление же имперских амбиций способно спровоцировать изоляцию нашей страны от международного сообщества (Вып. 6, с. 25 - 33). Все правильно, но об этом можно прочитать и в солидных газетах.

Если судить не по названию сборника, а по представленным работам, конференция молодых американистов была не всероссийской, а урало- сибирской, и не все "американские исследования" посвящены американской тематике. Если конференцию проводили специально для молодых, начинающих ученых и аспирантов, то почему включили в сборник статьи зрелых ученых. Общая же тема конференции никак не обозначена.

В феврале 2001 г. в университете состоялся научный форум молодых ученых и аспирантов. Его содержание нашло отражение в двух сборниках, озаглавленных "Американские исследования в Сибири" и "Европейские исследования в Сибири". Подзаголовок обоих - "Материалы Всероссийской научной конференции "Американский и сибирский фронтир" 6 - 8 февраля 2001 г.".

Это статьи историков и филологов из Томского, Алтайского, Пермского и ряда других университетов, Сибирского отделения РАН, Института всеобщей истории РАН, посвященные некоторым вопросам истории США, Европы, международных отношений, но большей частью - России и Сибири. Как подчеркнул один из сотрудников кафедры, материалы по сравнительному анализу американского и сибирского фронтира получили положительные отклики и высокую оценку (Вып. 6, с. 7). С нашей же точки зрения, авторам и составителям сборников можно задать немало вопросов и высказать им ряд критических замечаний и пожеланий.

Вызывает недоумение несоответствие названия на титуле "Европейские исследования в Сибири" и подзаголовка "Американский и сибирский фронтир". Содержание сборника имеет мало общего с названием!

Собственно европейской истории посвящена только статья о политике Ллойд- Джорджа в годы первой мировой войны. Еще одна - по англо-американским отношениям начала "холодной войны". Восемь других исторических работ затрагивают иные сюжеты. Статьи, написанные филологами, также не отличаются "евроцентризмом" и большей частью касаются проблем развития общероссийской и региональной сибирской литературы.

Целью конференции, по логике вещей, должно было бы стать обсуждение концепции так называемого фронтира и демонстрация того, как эта концепция работает - на исторических и литературных примерах.

Напомним, что автор термина "фронтир" (подвижная граница между поселениями жителей США и еще не занятой ими территорией, либо заселенной индейцами, либо нет) - американский историк Ф. Дж. Тернер. Он ввел в научный оборот этот термин и разработал в конце XIX в. концепцию влияния колонизации западных земель на отличительные особенности истории США. Об этом подробно писал Н. Н. Болховитинов. В настоящее время фронтир понимается некоторыми американскими, да и российскими исследователями широко - как "подвижная граница" между разными культурами; понятие, таким образом, вышло за рамки американской истории. Но не распылились ли от этого, и не лишились ли границ понятие и предмет "подвижной границы"?

В современной историографии фронтиру дается либо политизированный и транснациональный, либо региональный историко-сравнительный смысл и соответствующая область применения (например, механизмы и результаты влияния внутренней переселенческой колонизации американского Запада и российского Востока). В США развилась концепция подвижной границы между "цивилизованными Соединенными Штатами" и неамериканским миром, в который автоматически зачисляются страны с разными историческими судьбами, многовековой историей и богатой культурой. Последнее, естественно, не одобряется российскими учеными: они склонны использовать "мировой фронтир" как методологический, а не идеологический инструмент: не преклоняться же перед "цивилизаторской миссией" США!

В то же время нельзя не признать, что концепция фронтира, вытекающая из глобальной стратегии США, опирается на то, что США то тут, то там, рано или поздно, одерживали верх над соперниками. Как в свое время над индейцами, и (в экономическом смысле) над громадными незаселенными

Болховитинов Н. Н. США: проблемы истории и современная историография. М., 1980, с. 301 - 338. Для изучения проблемы фронтира она является исходной, отправной отечественной разработкой.

стр. 208

территориями, приспосабливая их для хозяйственных нужд. Одерживали победы над диктаторскими и авторитарными режимами, обрушивая на них свою военную мощь с минимальными для себя потерями, или силой своего влияния "ставили на место" даже демократические и сильные государства, если те выражали несогласие с линией Вашингтона. На основных международных событиях XX в., говорящих в пользу такого понимания фронтира, остановился в краткой вступительной статье М. Я. Пелипась (Вып. 5, с. 5 - 10).

М. П. Лаптева из Пермского университета (степени и звания авторов большинства статей, к сожалению, не указаны) выступила вслед за ним с историко-философским обоснованием "рубежа" как качественного водораздела, познавательной границы между ценностями разных поколений людей, времен, эпох, цивилизаций. Определение "рубежа" дано методологически четко и служит основанием для компаративного и кросскультурного анализа.

Исторический взгляд помогает осмыслить и понять любую культуру, доказать сходство несхожего, единство разного. Даже если считать фронтир "точкой встречи дикости и цивилизации" (по определению американского историка Ф. Дж. Тернера), то и в этом случае рубеж стимулирует познание (Вып. 5, с. 13). М. П. Лаптева напомнила вывод А. Тойнби, что"культурный луч цивилизации" как бы расщепляется на "рубежах" на составные элементы, причем экономические преодолевают рубежи быстрее, а политические и особенно духовные - медленнее, и это часто зависит от субъективных обстоятельств (Вып. 5, с. 13).

За "рубежом" кроется нечто непознанное, вызывающее интерес, что дает импульс для проникновения в "terra incognita". Вспомним, как много значили на разных этапах истории "заграница", "зарубежье" для русских. Эмиграция, туризм, учеба в лучших университетах, революционные идеи, технические заимствования, споры западников и славянофилов. И вызывал в России все эти представления и действия не Восток, а Запад. Между прочим, любопытный повод для размышления и исторических изысканий! Влияние европейской культуры на русскую тоже вызывало определенные переходные, "пограничные" состояния, даже то, что классик назвал "смесью французского с нижегородским".

Используемые М. Я. Пелипасем и М. П. Лаптевой термины "фронтир" и "рубеж" по-английски звучат одинаково (frontier), но по содержанию явно различны (Лаптева даже избегает слова "фронтир"). И дело тут, видимо, не столько во вкусах авторов, сколько во вкладываемом в эти термины смысле.

Широкое философское представление о рубеже или фронтире утрачивает практический смысл (сохраняя, разумеется, теоретический), если не использовать его в конкретных разработках. Но где границы этого понятия? Не поддается перечислению все то, что называется фронтиром или рубежом - различные переходные состояния, изменения, взаимопроникновения, прямая и обратная связь, обучение, передача информации и т.д. Конфликт и консенсус - тоже взаимодействие разнокачественных явлений. Война - тоже фронтир (линия фронта). В политике имеются свои водоразделы - межгосударственные, межпартийные. Чем же, собственно, теория фронтира полезна, зачем нужна, что дает, если этим словом можно назвать что угодно?

Одна из особенностей данной конференции - это соседство самого широкого и свободного толкования фронтира с полным отказом от его использования. Причем "отказников" гораздо больше. Я сужу по употреблению или неупотреблению данного понятия в опубликованных статьях. Фронтир - отдельно, история - отдельно.

В раздел "Американский и сибирский фронтир: проблемы истории и методологии" редколлегия поместила в основном статьи, где о фронтире ничего не сказано и его функция не выявлена. Это новые подходы к изучению "холодной войны", политики США в связи с началом англо-франко-израильской агрессии против Египта в 1956 г., позиции США по балканским вопросам на Парижской конференции 1919 г. и др. Статьи вполне удались, написаны они специалистами, но какое отношение имеют к заявленной общей теме?

Представлен только один сюжет, непосредственно посвященный фронтиру. Это статья Д. Я. Резуна (Институт истории Сибирского отделения РАН). Автор задался целью провести сравнительный анализ сибирского и североамериканского фронтиров в XVII-XVIII вв. (Вып. 5, с. 135 - 145). О ней стоит сказать подробнее.

В статье интересны подбор критериев и сопоставление степеней интенсивности и результатов колонизации (колонизацию автор и назвал фронтиром), ее природно-климатических, географических, политических, экономических и других объективных условий и факторов. Д. Я. Резун обратил внимание, в частности, на то, что в Сибири нет больших рек, которые текли бы на восток, и русскому человеку, чтобы преодолеть расстояние от Урала до Тихого океана, пришлось бы потратить на это гораздо больше времени, чем американскому колонисту - продвинуться от побережья Атлантики к Тихому океану.

Заметим, что американские реки, впадающие в Атлантический океан, покрывают мизерную долю расстояния до Тихого океана, да и двигаться нужно было против течения. Другое дело, что в начале XIX в. появился пароход, а густая "сетка" рек в восточной половине США позволяла соединять их каналами - по крайней мере, до р. Огайо и Миссисипи. Но это меньше половины расстояния от Атлантики до Тихого океана! Зато такая длинная русская река, как Амур с притоками, течет на восток, а не на север, и добраться до тихоокеанского

стр. 209

побережья по Амуру было проще, чем по р. Гудзон. Чем и пользовались русские первопроходцы.

Автор называет и другие сопоставимые факторы, влиявшие на интенсивность колонизации Америки и Сибири: степень конкуренции извне за колонизуемые просторы; уровни развития туземных народов, с которыми пришлось столкнуться белым переселенцам в обеих странах; наличие или отсутствие природных преград (Европу и Америку разделял Атлантический океан, а путь за Урал был доступен и конному, и пешему); плотность населения и динамика миграции. Учтен и ментальный фактор: русский человек в Сибири не терял чувства связи с родиной и государством, а колонисты-пуритане закалялись уже от того, что родина осталась за океаном и полагаться надо только на самих себя. Плюс кальвинистское трудолюбие, предприимчивость, бережливость. Нельзя не согласиться с автором, что пуритане были жизнестойкими колонистами.

Ограничиваясь в основном начальным этапом колонизации (XVII и XVIII вв.), Д. Я. Резун справедливо отмечает разницу социально-экономических условий. Поселения русских в Сибири перемешивались с поселениями коренных народов, а в США фронтир являлся водоразделом, четкой линией противостояния. Американские колонии, позднее - штаты вели активную внутреннюю и внешнюю торговлю, а Сибирь была в этом стеснена. Массовое производство в Америке экспортных сельскохозяйственных культур, которые пользовались устойчивым спросом на мировых рынках (хлопок, табак), превосходило по своей доходности и оборачиваемости капиталов сибирские меха. Далее он сравнил степени индивидуальной хозяйственной свободы и продвижение капиталов.

Читателю становится понятно, почему при определенном типологическом сходстве заселения свободных земель в Сибири и Северной Америки хозяйственные и прочие результаты оказались, в исторической перспективе, различными. Автор не ограничивается общим тезисом об отсталости России. Вот почему, делает он вывод, "одним из главных методических требований историко-сравнительных параллелей между Сибирью и Северной Америкой должна быть конкретность ситуаций" (Вып. 5, с. 143).

М. В. Шиловский (Институт истории СО РАН) рассмотрел проблему статуса Сибири - была ли она в том или ином смысле колонией Российской империи? Что связывало центральную Россию и Сибирь? Автор вполне аргументировано показал, что в ряде отношений, особенно экономическом, Сибирь была второстепенным регионом, а одним из немногих связующих звеньев стала ссылка и каторга. Понятием "подвижная граница" исследователь не оперирует, но его статья продолжает характеристику сибирского фронтира (Вып. 3, с. 6 - 16).

Хотелось бы дать небольшие дополнительные штрихи для завершения сюжета о фронтире в США и Сибири. История Русской Америки стала продолжением "колонизации по-русски", но ее судьба в Новом Свете характеризует общую тенденцию российской колонизации: она ограничивалась естественными пределами евразийского континента. Геополитическое положение империи исторически ориентировало ее усилия в противоположном направлении - западном и юго-западном, Дальний Восток стал вызывать пристальный государственный и частный интерес лишь в конце XIX в., но российское продвижение в этом направлении остановило поражение в войне с Японией.

Роль государства в российском колонизационном процессе была исключительно велика, но и американская колонизация континента отнюдь не была стихийным, неорганизованным процессом. Правительство США очень многое делало для ее внешнеполитического обеспечения. Это согласованное по дипломатическим каналам присоединение колоссальных территорий - французской Луизианы, испанской Флориды, затем - доктрина Монро, присоединение Техаса, победоносная война с Мексикой и т.д.

После англо-американской войны 1812 - 1815 гг. Соединенным Штатам больше не доводилось сталкиваться в Западном полушарии с сильными европейскими державами. И этим США пользовались весьма умело. Искусство американской дипломатии, прагматизм, учет материальных интересов собственных граждан, стремившихся на новые земли, отношение к земле как к богатству и частной собственности сделали Соединенные Штаты к середине XIX в. самой могущественной державой Нового Света. Напомним, что статус колонизуемых земель в США не делал их колониями в европейском или российском смысле.

Заметим, что богатый материал для изучения российского фронтира может также дать изучение колонизации Причерноморья и Юга России на разных этапах истории. Во второй половине XIX в. темпы развития капитализма там были, наверное, не менее высокими, чем на американском Западе. Знаменитая "засечная черта" XVII в. с ее полувоенным населением и "украинными" городками, защищавшая Русь от татарских набегов, а перед нею - обширное Дикое Поле (незаселенная степь), также была своеобразным фронтиром. Только этот степной фронтир стоял на месте, выполняя оборонную функцию. Была и русская экспансия на Север. Там имелись свободные земли, заселение которых усилилось после церковного раскола.

Статья О. Н. Разумова (Томский госуниверситет) об американском капитале в горной промышленности Сибири в конце XIX - начале XX в. не дает примеров использования фронтира (Вып. 6, с. 146 - 153). То, что товары, капиталы и их владельцы перемещаются из страны в страну, общеизвестно. Дало бы что- нибудь в научном плане использование фронтира при изучении данного сюжета?

Если под фронтиром теперь понимается любая форма экспансии, и не только американская, но и

стр. 210

российская (в Сибири), то как расценить китайскую миграцию на российский Дальний Восток? Как еще один фронтир? Н. Н. Приходько (Амурский госуниверситет) указал на сложность геополитических реалий в Азиатско- Тихоокеанском регионе из-за возможного противостояния американского и китайского влияния. Однако свои дальнейшие рассуждения он ограничил фактами и цифрами финансирования американцами различных образовательных учреждений на Дальнем Востоке (Вып. 6, с. 123 - 131). Китайское проникновение, в отличие от американского, он фронтиром не назвал. Но может быть, элементы сходства имеются?

В работах некоторых филологов и лингвистов концепция фронтира получила определенное теоретическое развитие, что связано с взаимовлиянием национальных литератур, не совпадающим с государственными, географическими или другими границами. "Границы литературной системы перемещаются вместе с этнической единицей - человеком" (Вып. 6, с. 174). Было высказано и мнение, что категория фронтира общенаучна как понятие, выражающее преодоление границ, сферу снятия предела, пересечения норм, и это поясняется на материалах теоретического языкознания (Вып. 3, с. 203 - 212).

Вернемся в область истории. Конкретное понятие подвижной границы пришло из американской действительности XIX в., в которой этот экономический, социальный и культурный феномен просматривался четко и стал одной из объясняющих моделей, скажем, формирования американской демократии или внутреннего рынка. Важно попытаться выяснить, в чем достоинства и недостатки феномена "подвижной границы" как объясняющей модели в истории, и можно ли использовать ее как универсальную? Нельзя же "пристегивать" фронтир ко всем процессам и явлениям, которые имеют начало и конец, изменяются во времени и пространстве, преодолевают разные преграды, кочуют по всему миру или по ограниченному пространству?

Говоря о таком сложном явлении, как колонизация, хотелось бы напомнить еще о некоторых теоретических моделях. Например, модель переселенческого капитализма, на мой взгляд, удовлетворительно объясняет существенное отличие путей развития США и стран Европы в XVII-XIX вв., несмотря на "общие закономерности капиталистической формации", и выявляет определенное типологическое сходство процесса заселения свободных земель, где феномен фронтира мог проявиться в классическом виде - Юга России в XIX в., Сибири, США, Канады, Австралии. Не утратила своего потенциала и ленинская модель "американского" пути развития капитализма, эволюции его "вглубь" и "вширь", отслеживаемая по динамикам роста промышленного и аграрного населения.

Разумеется, использование той или иной концепции или объясняющей модели зависит от знаний и предпочтений исследователя. Фронтир, наверное, можно возвести в ранг общенаучных понятий (термин емкий и многозначный), но создание универсальных концепций всегда сталкивалось с большими трудностями. На каком-то ее участке происходил разрыв с реальностью, возникали противоречия с исходными посылками.

По поводу фронтира в истории международных отношений можно и нужно продолжать научный диалог: насколько такая модель удобна для использования? Что она дает исследователю? Как сочетается с другими примерами колониальных захватов, колонизацией античного, испанского, британского, американского или иного типа? С понятиями "американизация", глобализация? Эти принципиально важные проблемы на конференции не прояснились и, видимо, не ставились.

На главные вопросы - "для чего" и "как" использовать понятие или теорию подвижной границы - ответа мы не находим. Слишком мало конкретных примеров, убедительно доказывающих, что с ее помощью можно объяснять разнообразные события или процессы, а не только колонизацию свободных земель. А может быть, область применения фронтира ограниченна? Уникальный пример использования данного понятия дал в конце XIX в. сам его автор - Фредерик Джексон Тернер.

О научной изоляции применительно к Томскому университету теперь нет оснований говорить. Но успех и признание, видимо, зависят не только от получения финансовых ресурсов. Должна подняться культура исторических исследований, а это зависит от самих исследователей. Чего им можно искренне пожелать.

Б. М. Шпатов, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник ИВИ РАН

Постоянный адрес данной публикации: