ЛИТЕРАТУРНАЯ ВЕГА
Чем дальше движется время, тем заметнее становится значение XXVII съезда партии в нашей жизни. Он не только подвел итоги развития страны за последний период, выявил имевшие место сбои, наметил реальную перспективу движения, но и дал урок большевистской прямоты и принципиальности.
В Политическом докладе содержалась и та необычайно важная формулировка понятия правды в искусстве, которой следует всем нам руководствоваться: "Общество ждет от писателя художественных открытий, правды жизни, которая всегда была сутью настоящего искусства.
Но правда - не отвлеченное понятие, она конкретна. Она - в свершениях народа и противоречиях развития общества, в героизме и повседневности трудовых будней, в победах и неудачах, то есть в самой жизни, во всей ее многогранности, драматизме и величии"1 .
1 М. С. Горбачев , Политический доклад Центрального Комитета КПСС XXVII съезду Коммунистической партии Советского Союза, 25 февраля 1986 г., М., 1986, с. 15.
стр. 3
Многое здесь примечательно. И то, что правда определена как суть искусства в отличие от вульгаризаторских формул, согласно которым искусство впрямую отображает правду жизни. И то, что за правду жизни нельзя выдавать отвлеченно-умозрительные представления о ней. И то, что в партийных документах впервые прозвучало триединство, в котором величие сплавлено с многогранностью и драматизмом.
Это триединство позволяет нам сегодня свободнее и отчетливее видеть, какие же жизненно существенные типы и противоречия высветила литература за минувшие годы, насколько проницательно диагностировала болевые точки и прозревала глубинные течения, с какой энергией выступала за необходимость перемен. Короче, чем помогла народу на трудном отрезке жизни, какую посильную лепту внесла в познание современной действительности. Это тем более важно и своевременно, что в нашем движении последних десяти - пятнадцати лет стали тревожно проявляться, как было отмечено в Политическом докладе ЦК, "неблагоприятные тенденции в экономике и социально-духовной сфере... В течение ряда лет, и не только в силу объективных факторов, но и причин прежде всего субъективного порядка, практические действия партийных и государственных органов отставали от требований времени, самой жизни. Проблемы в развитии страны нарастали быстрее, чем решались... В жизни общества начали проступать застойные явления"1 .
Конечно, у литературы много задач - и в воспитании социалистической нравственности, и в формировании эстетического вкуса, и в облагораживании культуры чувств. И все-таки главная из главных - это постижение жизненных процессов во всей их полноте, сложности, противоречивости. Сколь многое открывается за тем, в какие бои были втянуты герои художественного произведения, какие силы сопротивления преодолевали, навстречу каким историческим вихрям шли.
Можно смело считать, что без литературы и искусства не были бы сформированы ни тот духовный климат, в котором мы сейчас живем, ни люди, которые верны своему долгу, радеют за общее дело. Как
1 М. С. Горбачев , Политический доклад Центрального Комитета КПСС XXVII съезду Коммунистической партии Советского Союза, 25 февраля 1986 г., с. 4.
стр. 4
оценить общественный Эффект "Картины" Д. Гранина и пример Лосева? Или эффект фильма Р. Быкова "Чучело"? Или пьесы М. Шатрова "Так победим"? Но сейчас речь идет о другом: могла ли литература сделать больше - проникнуть глубже, представить художественно совершеннее?
Вопрос далеко не праздный, требующий внимания и осмотрительности. Вряд ли помогут делу скоропалительные "заезды" на литературу минувших лет, которые стали множиться в последнее время.
Вот, скажем, А. Казинцев единым махом низвергает прозу "писателей среднего поколения, так называемых "сорокалетних", и их более молодых коллег. Стремятся не к тому, чтобы создать произведение, способное пережить свою эпоху и своего творца, но наиболее популярное (а часто просто вызывающее наибольший шум) за тот месяц, что отделяет выход одного номера журнала от другого"1 . Допустим даже, что критик подразумевает лишь некоторых, а не всех прозаиков моложе пятидесяти в столь злоумышленном действе и что он допускает наличие отдельных шумливых прозаиков и в старшем поколении. Но как это все-таки представить себе В. Каверина говорящего: напишу-ка я штуку, которая переживет и меня и эпоху, или, наоборот, молодого П. Краснова, который замыслил: устремлюсь-ка я создать самое шумное за сентябрь этого года произведение.
В моем утрированном толковании яснее обнажается то, что звучит не только в этой статье, но и во многих иных: небрежение к книгам, живущим сегодня, действующим сегодня, помогающим людям сегодня, и противопоставление их неким творениям, которые удалены от бурь века и тем самым якобы обретают билет в вечность. Для литературы пагубно сводить разговор о качестве произведений к делению на сегодняшнее их действие и вечную жизнь, словно не обрели вечность "злободневнее" романы Тургенева, Достоевского, проза Герцена и Салтыкова-Щедрина. Можно ли вообразить Достоевского в раздумьях о сотворении произведения, "способного пережить творца"?! Совсем о другом были его заботы. Заботы о том, чтобы выразить мучающие его думы. Заботы о том, чтобы глаголом жечь сердца сограждан. Заботы о том, чтобы понять
1 "Октябрь", 1986, N 6, с. 197.
стр. 5
и воплотить драматичные схлесты своего времени. Только благодаря этому и обрели они вечную жизнь.
Вот и сейчас перемены, происходящие в нашей духовной жизни после XXVII съезда, подтверждают эту несомненную истину: литература должна вглядываться в глубь современной жизни - и тогда сами, естественно обнажатся великие вечные вопросы, составляющие ядро, сердцевину жизни.
Можно, наверное, использовать такой образ, свежий в нашей памяти. Литература - как космический аппарат "Вега", запущенный к комете Галлея. Представляют интерес данные и о пылевой шубе, и о пылевом хвосте кометы, но признаем, что ученые не случайно нацелились и блестяще рассчитали траекторию, чтобы "Вега" могла пройти на таком близком расстоянии от ядра: чем ближе к ядру, тем ценнее сведения!
Так проникала ли наша проза в эти годы к ядру или неслась по касательной?
ПРОБА ГРУНТА
С понятным любопытством обратился я к изданной в 1985 году книге "Современная повесть": как бы ни был субъективен А. Скалой, составляя сборник (за эти годы публиковались повести и более значительные в художественном отношении), перед нами все-таки какой-то знак времени, проба грунта, дающая представление о составе почвы.
Но странное дело, при всем тематическом и стилевом разнообразии этих девяти повестей меня не оставляло ощущение какой-то досадно общей их настроенности, сходного подхода к изображению жизни. И я попробовал разобраться, чем же было вызвано такое ощущение.
Открывшая сборник повесть А. Проханова "Адмирал" оказалась сентиментальной вариацией на тему "Гвозди бы делать из этих людей...". Как обычно у Проханова, ему не важно, что это вторичный литературный ход; он и о своих политических романах-репортажах говорил: "Однотипность этих работ была осознанной, продуманной... Их было легче изготовить на одном конвейере и запускать, как щупы, в разные зоны вселенной"1 . Оттого и не гнушается он жесткой
1 "Литературная газета", 6 ноября 1986 года.
стр. 6
вторичной структурой: командир, уходящий на пенсию, проводит последнее боевое учение и в это время вспоминает свою жизнь, вернее, свою службу, потому что кроме службы у него ничего и не было. (Сколько таких командиров и руководителей в предпенсионной или предсмертной ситуации уже запечатлела наша проза!) А поскольку перипетиями служебной жизни держать читателя в напряжении трудно, в повесть вводится столь же трафаретная любовная линия: молодая влюбленность, счастливый брак, потом жена не вынесла томительных ожиданий в далеком гарнизоне и ушла (о, эти жены, не понимающие увлеченных своей службой мужей!), спустя некоторое время, одумавшись, вернулась (в других повестях, изготовленных по этой схеме, находится другая, верная подруга жизни, не столь испорченная суетой большого города). Эта литературная схема расцвечена частой для Проханова безоглядной поэтизацией современной техники: "ракета, отточенная, как стеклорез", "колючие, воздетые ввысь зенитно-ракетные комплексы", "дымящая туманной вершиной, стеклянным дыханием кратера" корабельная надстройка и т. п. Зато вяло и бездушно воссоздается типовой пунктир жизни героя: "Он не был мудрее других. Заблуждался, был знаком с честолюбием. Совершал грехи и ошибки. Он был наивен, как все моряки, не слишком понимавшие сухопутную, усложненную жизнь. Но он видел мир в его крушениях и творчестве, видел добро и зло. Видел пагоды, пирамиды, мечети. И видел создание флота". Такой коктейль из пагод, добра, мира в крушениях должен, видимо, означать крупно прожитую жизнь. Но чем большими восторгами заходится автор, тем холоднее становится читатель. Очевидно, таков общий закон искусства: чем сильнее форсирует голос исполнитель, тем равнодушнее аудитория. Это подтвердили еще военная проза и поэзия. "Не надо стараться перекричать войну", - мудро заметил тогда в одном из выступлений А. Сурков. Не надо стараться перекричать время, и без того чересчур "децибельное", - хочется адресовать Проханову.
Такое же тяготение к растолковывающим характеристикам вместо характера обнаруживается и в повести Н. Самохина "Помню солдата". Только если там адмирал, то здесь колхозник, бывший солдат: "Он не рвался на войну, не просился добровольцем. Но и не
стр. 7
бегал от нее, не тряс штанами, болячки себе не придумывал. И когда в первые дни пришла ему повестка - собрал котомку и пошел на призывной пункт... Шесть дней он был на фронте, в боях. Не погиб в первые минуты, как одни, и не дошел целехоньким до Берлина, как другие, а оказался тем самым среднестатистическим солдатом-пехотинцем, каких и в природе, наверное, почти не было, а существовали они на бумаге, вычисленные арифметически".
Вот и произнесено ненароком ключевое слово: среднестатистический , вычисленный на бумаге сложением, умножением, заимствованием.
И адмирал, и солдат - такие "среднестатистические" люди. Только адмирал, конечно же, "был средоточием плотного напряженного поля, нервной полифонии команд, перекрестных потоков боевой информации, пропущенной через электронику", а колхозник - образцом рачительности: "Эта мысль о бесхозяйственности, о неоправданной расходности войны, долго еще потом жила в нем". Неоправданная расходность - так, по мнению автора, должен мыслить и изъясняться колхозник.
В "самохинском" ключе написаны и повесть Г. Пряхина о крестьянке Насте, и повесть Л. Фролова о том, как старик колхозник задумал перед смертью поехать к младшему сыну. Лирическая деревенская проза представила нам уже множество этих старых людей, вынесших на своих плечах и военное лихо, и послевоенный разор. И стало уже трудно найти свой самобытный поворот, не сбиться на тривиальность. Вот и у Фролова столь знакомая расстановка; высоконравственные деревенские старики и их испортившиеся в городе дети, у каждого из которых что-нибудь да не ладится при внешне благополучной зажиточной жизни. И никак не говорится в этих повестях всерьез, почему же молодежь уехала и почему такой благословенный деревенский уклад и родительский пример не сумели внушить им любовь к деревенскому житью и сельскому труду. Вот и Фролов оповещает, что дети от Александра Васильевича поразъехались потому, что за четыре года войны "отвыкли совсем от него, да так уж и не привыкли больше: отец пришел, а они поехали свой рубль добывать".
Вот тебе и на! В нравственной деревне, да еще в атмосфере, когда детям внушали, что отец у них герой,
стр. 8
за Родину бьется, дети не только отвыкли от него, но и заявили, что, мол, "бесплатно в деревне почертоломили, а теперь пусть родитель семью содержит". И это ведь еще сверстники абрамовских братьев и сестер, а не нынешние, наглядевшиеся, ко гневу В. Белова, телевизионной аэробики! А на то, что в деревне тоже есть свой гуляка да выпивоха шофер Витюха, объяснение и совсем простое: "единственный такой выворотень в роду у Параниных, остальные - люди как люди".
Только вряд ли это нехитрое утешение можно признать серьезным ответом в искусстве.
Конечно, о судьбах людей, достойно проживших свою крестьянскую жизнь, можно читать много произведений: наше сердце расположено слушать рассказы о хороших людях. Хочется верить, что читательский спрос на такую литературу еще существует и будет длиться. По шкале же литературных ценностей - это все-таки обрат, снятое молоко, литературной "жирности" здесь уже нет: еще одно типовое жизнеописание не является достаточной заменой выстраданным, заветным мыслям. Но зато с каким нажимом, с каким вызовом подаются эти судьбы - действительно как жития святых. Вот и Н. Самохин подробно воссоздает шесть дней войны своего "среднестатистического" солдата в таких красиво-умильных строках: "Он опять бежал в атаку. Бежалось ему легко и как-то по-хорошему бездумно. Точнее будет сказать, безоглядно". Такая "по-хорошему бездумная" нажимность, умиленность, житийность, при которой важно поучение, а не достоверность, уменьшает и без того не слишком большой художественный эффект подобных жизнеописаний.
Но вот, кажется, отошли мы от агиографической литературы и очутились в противоположном стане. В повести Ю. Стефановича "Снега" речь идет о племени энтузиастов и бичей, искателей и бездомников, охотников честно заработать большие деньги и любителей пропить любую деньгу - том племени, которое долго возводилось в ранг романтиков обширной молодежно-первопроходческой прозой, а теперь низведено В. Распутиным до прозвища "пожогщиков" и "архаровцев". Это и впрямь пестрое племя, и Ю. Стефанович увлеченно живописует его неоднородность, хотя при этом безукоснительно следует заветам расхожей моло-
стр. 9
дежной прозы, открывавшей, как под простыми нравами и грубыми шутками таится способность в трудный момент проявить мужество и сердечность, подставить плечо, принести в больницу пострадавшему соседу по бараку пол-литра или экзотические апельсины.
Некоторые эпизоды и впрямь неплохи, и трудности показаны взаправдашние. Только и здесь недостает реального жизненно нового конфликта. Мы безошибочно предвидим, что по законам литературной выстроенности в финале возникнет острая ситуация (на этот раз нужно доставить в больницу обгоревшего парня), что в ней раскроется до конца один жлоб и трус, но найдутся парни, способные подставить плечо. Опять-таки допускаю, что читатели не без интереса прочтут и еще одну повесть о знакомых парнях из глубинки, но это опять-таки "обрат" после А. Рекемчука, В. Чивилихина и других авторов молодежной "сибирской" и "северной" прозы.
Странное, казалось бы, дело: написанная еще в 1973 году повесть больше десяти лет пролежала в "запасниках", а ничуть не выпадает из рядом стоящих и написанных десятилетием позже. И не поймешь: то ли и в тех повестях представлена такая же условная, многажды обкатанная в литературе жизнь, то ли просто подзабылись косяком шедшие "изначальные" повести, и "Снега" могут показаться весточкой из жизни, а не аккуратно исполненным сочинением на заданную и уже канонизированную тему.
Вот такая предстает проза - вроде подводящая к конфликтам, но в конечном счете примиряющая с действительностью: сибирские парни в трудную минуту не подведут, хоть они и "архаровцы", а среди устремившихся в города выходцев из деревни есть такие, которые посвящают повести матери-крестьянке и заверяют, что трогательно и уважительно вспоминают отца-крестьянина. Но посвящают и вспоминают, живя в городе...
Тогда, может быть, хоть в "городских" повестях пробьется живая пульсация жизни и вместо "скульптурного видения" возникнет, говоря словами А. Проханова, "плотное напряженное поле"?
Да вот и повесть, прямо называющаяся - "Производственный конфликт". С. Есин повествует в ней о том, как на фабрику грампластинок приходит новый директор, сорокалетний "человек со стороны", и взба-
стр. 10
ламучивает эту застойную заводь. Трудно ему, в какой-то момент он уже готов сдаться, уйти, - ведь он как-никак композитор, проживет и "без должности", - но его поддерживает более умелый "тактик", секретарь партбюро. В результате им удалось одолеть и бездельника замдиректора, и жуликоватого снабженца, и имитирующую бурную деятельность дамочку - заведующую отделом (зарубежной эстрады). Ну и, конечно, крепко помогли низвержению "темных сил" образцовая заведующая отделом (догадайтесь, каким отделом? - правильно, русской народной песни) и простые рабочие из производственных цехов, выступившие на собрании в поддержку директора.
Со свойственной Есину гротесковой ироничностью предстают в повести несколько утрированные, без психологических "переливов" колоритные фигуры, раскрываемые в монологах директора, парторга и снабженца (Есин вообще любит поиграть голосами персонажей); чередование этих монологов и составляет композицию повести, обнажая цинизм одних и нравственную устойчивость других.
Но опять-таки, прочитав повесть, задумываешься: о чем она? Вот-вот, кажется, проникнет Есин к ядру той острой проблемы, которую когда-то обозначил И. Дворецкий: почему без лидера масса инертна и почему выбраться из застойной жизни можно только с помощью варяга, "человека со стороны"? Да и в каких инкубаторах выращивают этих образцовых лидеров?
Но и Есин предпочел не забираться в эти колючие заросли, загородившись иронией и гротеском. Его тоже вполне удовлетворила традиционная для всех вариантов модели "человека со стороны" ситуация: достаточно появиться извне деятельному и честному человеку - или, иначе говоря, поднести спичку, - как сразу вспыхивает огонь благородных чувств в сердцах людей, сослуживцы, соработники становятся коллективом и все приходит, как теперь любят выражаться, в позитивное движение.
А вот почему мы не заинтересуемся возможным крахом "человека со стороны" или судьбой той дюжины руководителей, что была до "тринадцатого председателя" в пьесе А. Абдуллина? Наверное, многое в познании объективных противоречий открылось бы при виде тщетности иных попыток одолеть инертную ли массу, изворотливых ли противников, косность ли
стр. 11
хозяйственного механизма. Не знаю, сказывается ли в этой писательской нацеленности на непременный успех пришельца желание создать образ крупного героя современности или просто страх перед упреками в очернительстве и пессимизме?
Но не отвращает ли нас в производственных литературных конфликтах как раз эта легкость "позитивного движения"?! Так надоели уже успокаивающе благополучные финалы, когда мы еще со времен мучительно приходившего к этой мысли В. Овечкина знаем, что одна лишь замена Борзова на Мартынова не может развязать клубок накопившихся противоречий.
Кажется, подводит нас к трудностям преображения коллектива С. Рыбас в повести "На колесах". Производственный конфликт у него в том, что деятельный и честный директор автоцентра по ремонту легковых автомобилей Никифоров не может сдержать все усиливающееся моральное сползание некоторых работников автоцентра: клиенты навязывают взятки и все большее число рабочих привыкают брать их. И ничего тут не поделать ни лаской, ни таской: ведь не вымогают, а лишь милостиво берут. Словом, ситуация всем хорошо известная или из личного опыта, или из многочисленных статей и фельетонов о службе быта; ситуация, которая может разрядиться не призывами к совести, а ликвидацией дефицита деталей, во-первых, и рабочих рук, во-вторых. А пока в ремонтном центре не хватает пятидесяти рабочих, директору приходится мириться с мздоимцами: некем заменить "корифея в своем деле".
Но приблизившись к этой уже изрядно истоптанной журналистами проблеме и не в силах проникнуть в глубь сложного переплетения социально-экономических, психологических и иных факторов, Рыбас поплыл в развлекательно-завлекательных поверхностных слоях. Тут тебе и чудесное спасение Никифорова в автомобильной аварии, и любовь к врачу из санитарной инспекции. И вот производственные увязки и неувязки перемежаются картинами стыдливого, чуть ли не платонического грехопадения, когда обоих томит желание, но то он, то она никак не решатся на облегчающее объятие.
У С. Рыбаса не оказалось ни той пружинной сжатости, что в "Производственном конфликте" С. Есина, ни той напористой собранности, что в "Универмаге"
стр. 12
И. Штемлера, хотя есинский Никифоров и штемлеровский директор Фиртич сделаны по сходному лекалу. Умный, деловитый директор взывает: хочу быть честным, умею честно делать дело, вот только приходится кое в чем ловчить, потому что живем не на облаке. Но ловчить исключительно для пользы дела, а жить исключительно на зарплату (и всего-то на сберкнижке у Никифорова сто сорок рубликов).
Так и Рыбас проскочил по касательной, в пылевом облаке, успокоив читателя в примиряющем финальном эпизоде: Никифоров никуда не уйдет от любящей, хотя и растолстевшей после родов, жены. И вновь вместо "напряженного поля" мы оказываемся на поле исхоженном, и пыль тут подняли ранее прошедшие.
Ничуть не сомневаюсь в том, что заслуживают прекрасной памяти о себе те, кому пали на долю трудные военные и послевоенные годы, и что рабочий коллектив всегда поддержит хорошего человека, и что нелегко живется бессребренику на ремонте частных автомашин... Но почему все-таки не чувствуешь за всем этим живых противоречий, почему отсутствуют подлинные драмы, хоть как-то влияющие на судьбы героев?
А Б. Василевский в "Отчете" даже "онтологический" фундамент под эту беспечальную жизнь подводит. Писатель Покровский приезжает в места своей героико-трудовой юности собрать материалы для очерка о сегодняшнем городе, выросшем при знаменитой ГЭС, встречается с давними друзьями, осевшими здесь, - с бывшими энтузиастами и бывшими бичами, бывшими гуляками и бывшими трудягами. Все очень трогательно, сердечно, тревожно, все побуждает Покровского к раздумьям о жизни, о ходе времени, о судьбах человеческих. И вот он узнает, что его самый близкий товарищ тех лет, Вадим, недавно покончил с собой, так и не вынеся груза придуманной им своей вины за чужие нехорошие дела 30-х годов. Он, как честный, болеющий за всех герой великого русского романа, отказался "от билета в гармонию": "Он объяснял, что человек, насмотревшийся на несчастья других, не может, не имеет отныне права быть счастлив, даже если в его собственной жизни ничего подобного не случалось. Особенно, когда эти страдания и несчастья нелепы и незаслуженны". И вспоминая пресловутую поговорку "Лес рубят - щепки ле-
стр. 13
тят", говорил: "...пусть я - далеко отлетевшая неизбежная щепка случая, и мне не охватить всего, не постичь общей цели... Это бы ничего. Но ведь мне теперь вменяют, чтобы я был счастлив! Все объяснили, значит, закономерность была, а раз закономерность, значит, все правильно, и жизнь по-прежнему идет к лучшему, и все должны быть довольны и счастливы". Что и говорить, глубоко к ядру пробивается Б. Василевский, заговорив не только об исторической памяти, но и об исторической ответственности...
Тогда, в свои юношеские дни, Покровский не находил аргументов, чтобы опровергнуть провозглашавшееся Вадимом "право на несчастье". Но теперь некий "внутренний голос" внушает ему в гостиничном номере, как заполучить этот "билет в гармонию": нужно прервать цепь, в которой другие лица "из-за того, что ты стремился быть несчастным, тоже стали несчастны...". И прервать на такой манер: "...живи, радуйся, люби и даже беспокойся, страдай, мучайся по-прежнему и будь несчастлив, но... будь счастлив!.. Это и ответ, начало ответа...". Вот оно, кажется, озарение человека, окунувшегося в бездну сомнений и отчаяния, но выбравшегося к приятию жизни! Только почему же это так похоже на философию детей, уехавших из деревни, бросив там стариков родителей: живи-люби, страдай-мучайся и будь счастлив?! Может быть, я что-то недопонял в борениях счастья и несчастья у Василевского, только воспринимаю я финал его "Отчета" как индульгенцию для спасения от мук совести: нужно иногда почесывать саднящую душу, но пусть это не мешает твоему благополучию.
Тем и вписывается эта, безусловно самая глубокая по мысли повесть в общий тон сборника. Нет ни в одной из девяти повестей ни мелкотравчатости, ни бытокопания, ни стремления к дешевым эффектам. Но с сожалением признаем, что подлинные противоречия жизни они все-таки задевают лишь по касательной.
Ни одна повесть не рассчитывает на читательское потрясение, все уповают на эффект умиротворенности. Причем это не пресловутый хэппи энд, а некая особая сформировавшаяся в недрах нашей прозы разновидность, приобщающая к реальным драмам, но не погружающая в них. И не такой прозе под силу совершать те художественные открытия, о которых шла речь на партийном съезде, - как и кинематографиче-
стр. 14
ская мелодрама, она рассчитана на легкие слезы и недолгую печаль.
И тут я возвращаюсь к тому, с чего начал разговор о сборнике, - к тягостному чувству единообразия, возникающему при чтении внешне различных Повестей. Дело не в том, что мы ощущаем твердую волю составителя: представить лишь те произведения, где есть положительный герой, в противовес повестям с "амбивалентным", "вибрирующим" или, того пуще, "анти"-героем. Такую твердость нельзя не уважать. Но за представленными нам характерами не встают сколько-нибудь весомые жизненные противоречия, те ядерные силы, которые клокочут в глубинах жизни.
Оттого и возникает единообразие - вместо самобытно познающей художнической мысли главенствует иллюстрация заведомо известного.
Вероятно, я несколько затянув разговор о сборнике, но ведь каждая из этих повестей может служить показательной моделью тех или иных художественных структур и художнических концепций - агиографической, производственно-развлекательной, экзотико-романтической и т. д., - которые были популярны в 70 - 80-е годы и внесли немалую лепту в досадную несогласованность траектории литературной с траекторией жизненной.
БУДУЩЕЕ В ПРОШЛОМ
Какие же все-таки жизненные противоречия преимущественно привлекали внимание текущей прозы? Именно жизненные противоречия, которые уже сам писатель преобразует в художественные конфликты. В самом деле, никто ведь и в мыслях не держал выявлять, к примеру, каков локальный жизненный конфликт "Преступления и наказания", "Анны Карениной", "Дела Артамоновых". Их художественные конфликты вобрали внутренний драматизм жизни, ее противоречия, ведущие к трагическим исходам. Собственно же художественный конфликт развивался по законам, присущим целостной художественной вселенной.
Сколько вреда нанесло старательное прямое приложение к литературе социально-политических воззрений на конфликты антагонистические и неантагонистические, к каким только формам лакировки и бесконфликтности не приводило?! Для литературы су-
стр. 15
ществуют жизненные противоречия, их-то она познает и вскрывает через систему художественных конфликтов.
И возникает естественный вопрос: в какой мере ощущала проза те подспудные жизненные противоречия, которые привели к исторической необходимости резко ускорить все социально-экономическое развитие нашего общества?
Конечно, попытка взглянуть на некоторые аспекты литературного процесса минувших лет через призму ускорения может попервоначалу показаться вопиющим вульгаризаторством: трепетные духовные ценности литературы - и злободневный прозаичный "девиз времени"? И все-таки - не удастся ли и этим девизом, как ключиком, отомкнуть вход в некоторые заповедные литературные кладовые?
Ведь ускорение таит в себе целый клубок политических, социальных, психологических и прочих проблем; эти-то проблемы и должны были отразиться в характере конфликтов, выборе героев, способах обнаружения авторской позиции.
Если не тщиться перечислить по возможности максимум жизненных коллизий, вошедших в орбиту литературы, а выбрать какие-то главные, магистральные, то мы скорее всего и придем логично к конфликтам, связанным с течением времени.
Нетрудно понять, почему они, изменяясь на разных этапах жизни, неизменно и сильно волновали советскую прозу.
Мы создавали, создаем новое, возникшее в результате революционного переворота общество. Поэтому неукротимая и осознанная борьба нового со старым заняла такое место в его бытие; трудно и долго общество и, как мы помним, литература приходили к зрелому пониманию механизма преемственности, заставляющего освоить все духовные накопления человечества.
Конечно, конфликты, побужденные движением времени, являли себя и в классической литературе: "отцы и дети" у Тургенева, "новые люди" у Чернышевского, вырубаемый вишневый сад у Чехова, оптимистичный Нил у Горького. И все-таки даже Чехов, не говоря уже о Достоевском, Толстом, Гоголе, Гончарове, не ощущал так резко этого рубежа новых и старых
стр. 16
людей, идей, укладов: старое переплеталось с новым, врастало в него, ибо не существовало исторически обусловленного рубежа между старым и новым. Можно ли сказать, что Фамусов или Обломов - старые люди, а Чацкий или Штольц - новые, пришедшие им на смену? У самих авторов не было ощущения исторического сдвига - торжества нового и цепляющей мертвой руки старого. Далее в "Что делать?" "новые люди" не вступали в сюжетный конфликт со "старыми" художественное движение шло по иному руслу - познанию нарождающегося типа, ибо и Чернышевский не мог показать жизненное торжество увиденного им типа. Не к одному лишь первоначальному замыслу "Дела Артамоновых" относятся ленинские слова "конца-то действительность не дает"...
И только ощущение резкого исторического сдвига, исторического рубежа, революционного взрыва ввело в советскую литературу открытый конфликт нового со старым, появилось даже ставшее популярным в 20-е годы понятие "бывшие". Не просто старые, а именно бывшие, уже выпавшие из новой жизни. Лишь сейчас, спустя шесть десятилетий, С. Залыгин попытался в романе "После бури" показать и восприятие послереволюционных процессов мудрым взором "бывших", и то, как использовались усилия "бывших" для упрочения власти тех, кто восторжествовал.
"Наследство прошлого", "родимые пятна капитализма", "мелкобуржуазная психология", "остатки хуторского мышления" - все это разные лики нашего обостренного внимания к рубежу нового и старого. Позже возникнут и такие понятия как "преодоление культа личности", "рецидивы волюнтаристского подхода" и т. п., обозначившие противоречия уже внутри социалистического движения, но все в том же категоричном размежевании старого и нового, в той же потребности разрешить противоречие путем одоления старого, путем отказа от старого.
Всю свою жизнь Советское государство торопилось: ликвидировать вековую отсталость, догнать и перегнать капиталистические страны по производственной мощи, быстрее залечить раны войны... И всегда в чести были торопящиеся и поторапливающие. Поторапливающие историю, поторапливающие других и себя. Но постепенно советская литература, прежде ориентированная на идеалы будущего, на героя завт-
стр. 17
рашнего дня, стала все чаще обращаться к опыту прошлого.
Мне уже приходилось отмечать, что лирическая деревенская проза едва ли не впервые в нашей литературе ввела художественный конфликт, где старое торжествует над новым - пусть даже торжествует только морально.
Уместно будет процитировать здесь, как отнеслись писатели к показанному в романе Ф. Абрамова "Дом" директору совхоза - "немцу". "Не могу не пожалеть, что едва-едва намечен удивительно интересный и новый характер "немца", нового управляющего, - восклицал Ю. Черниченко. - Мне, поверь, он ценен как выход, как новый - не русский! - русский работник, холодный, расчетливый, математичный, еще у нас невиданный делатель, к которому - хочешь, нет ли - страна должна прийти"1 . А Алесь Адамович писал: "За этим новым Штольцем, вдруг объявившимся в самой мужицкой глубинке, в колхозно-обломовской России (уже не баре, а и мужик отвык - или отучен? - трудиться!) - и это после Отечественной, и это пишет мучимый любовью к русскому земледельцу человек, Абрамов! - да тут небо и земля сошлись, весь абсурд века и исконно русская трезвость во взгляде на себя, которая единственная, может быть, и вывезет! Не "немец", а вот эта сердитая правда - в отношении к самому себе"2 .
Писатели-документалисты, писатели-публицисты, они и понимали необходимость "немца", "Штольца", и ощущали, скажем деликатно, его неполное совпадение с русским национальным характером. И еще гадать и гадать, какие противоречия могут возникать между исторической необходимостью и чертами национального характера. И во всех ли случаях необходимость окажется дороже сердцу русского писателя? Некоторые книги минувшего десятилетия - в том числе и недавняя "Все впереди" В. Белова - делают этот вопрос не столь уж вздорным....
А с другой стороны, не историческая ли необходимость стала причиной того, что так легко распростилась нынче наша критика с лирической деревенской прозой, еще недавно видя в ней чуть не единственную возможность решать сущностные, онтологические
1 "Литературное обозрение", 1986, N 6, с. 104.
2 Там же, с. 105.
стр. 18
проблемы бытия. Сразу трое критиков (Л. Вильчек, В. Чалмаев, Е. Сергеев) объяснили в "Вопросах литературы" (1985, N 6, 9), что не об "усталости" этого направления идет речь, а о перемещении центра притяжения деревенской прозы с художественных произведений на публицистику: наступил-де новый, публицистический этап.
Но кому не известно, что публицистика оперирует фактами, а проза обобщениями и сила факта и художественного обобщения несоизмеримы. Никто никого в литературе не теснит; каждому честному таланту найдется свое место. Лирическая деревенская проза, отступив, оставила нам на вечное пользование свои дары, свои ценности, свой нетленный духовный и нравственный мир, хотя и было бы глубоко трагичным целиком ввериться этому миру, принять его за главный закон нашего бытия.
Сегодняшняя публицистика решает иные проблемы и отнюдь не заменяет, не теснит художественную прозу. Да, сердца наши благодарно помнят "Комбайн косит и молотит" и "Про картошку" Ю. Черниченко - крупнейшего сегодня, по моему убеждению, публициста-очеркиста. Но почему потянуло его в беллетристику, в киноповесть "Свой хлеб"? И почему так рвался писать прозу и пьесы В. Овечкин? И почему И. Васильев пишет художественно несовершенную повесть "Депутатский запрос", хотя Ленинской премии удостоена его публицистика? Есть ведь причины, по которым не удовлетворяются они публицистическим словом, как не удовлетворяются, наоборот, художественным словом В. Распутин или В. Астафьев, обращаясь сейчас к публицистике. Разные задачи решают они, и одно не может ни побивать другого, ни заменять его.
Резко выступая на писательском съезде против продолжающихся работ по повороту северных рек, Распутин воскликнул: "Гласность - дело замечательное... Но когда гласность существует только во имя гласности, а не во имя результатов и перемен, этого, разумеется, мало"1 . Вот как все оборачивается! Крупнейший мастер "онтологической", "натурфилософской" прозы требует не нравственного или духовного возвышения, а радикальных хозяйственных результатов. Но поучительно: он пишет публицистику о Байкале и повороте рек, а не пишет повесть или роман, где герой
1 "Литературная газета", 2 июля 1986 года.
стр. 19
боролся бы за чистоту Байкала или против поворота северных рек. Он понимает возможности литературы и особые пути создания художественной правды. Почти апокалипсическая картина пожара выразила для него всю бесхозяйственность, все истоки наступившего, по его выражению, "сворота". Искать виновного не в минводхозе, а в условиях духовно-социальных - вот задача литературы.
А провозглашение критиками смены этапов (так недавно провозглашали и этап документальной прозы) возможно лишь в тех условиях, когда считается естественным прилагать к литературе публицистические законы: ту же прямоту и непосредственность выражения проблемы, ту же функциональность характеров.
Деревенский Очерк нацелен на решение назревших проблем, на продвижение к новому. Лирическая же проза, вместо того чтобы показывать, как мертвая рука хватает живого, убеждала нового человека опереться на старую руку. И во устрашение представила крах "блудного сына" - того, кто дерзал отринуть старые нравы, уклад, опыт.
Вообще примечателен тот нравственный кодекс, на который опираются герои современных писателей в отличие от прозаиков первых послереволюционных десятилетий. Деревенская проза искала нравственную опору в характерах, воплощавших извечные черты трудового крестьянства, Ю. Трифонова воодушевлял свет революционных идеалов, военные прозаики поэтизировали нравственную устойчивость, а то и максимализм фронтовиков - либо тогдашних лейтенантов, либо нынешних ветеранов (да вот и сборник "Современная повесть" не обошелся без повести "Помню солдата", а у Б. Василевского, представленного повестью "Отчет", есть сходная с "Помню солдата" повесть "Слова"). В героях ряда книг, еще с кочетовских "Журбиных", благодатно торжествует рабочая "закваска" - "та заводская проходная, что в люди вывела меня".
В любом случае, как видим, Ориентация идет не на моральный кодекс логически исчисленного завтрашнего человека, а на те времена, когда люди жили аскетичнее, когда нравы были более суровыми. Впрочем, литература всех времен и всех народов обычно и опиралась на образцы прошлого, только там представляли прошлое как золотой век, а у нас в чести труд-
стр. 20
ный век: преодоление тягот на историческом пути народа.
Но по мере того, как уходят из жизни бывшие фронтовики и доживающие свой век старые крестьянки и остается лишь память о них (как стала памятью когорта революционеров), все острее испытывает литература недостаток в живом примере. Ведь памяти свойственна и простительна идеализация, живому лее примеру нужна реальная обстановка, сегодняшние, а не былые тяготы. И в литературе, как то показал и сборник "Современная повесть", стал ощутимо сказываться зазор между образцами прошлого и заботами настоящего.
Серьезно видоизменилась в литературе последних лет и устремленность в будущее.
Ради будущего страдали герои книг о революции и гражданской войне, ради будущего мирились с бараками и землянками персонажи производственных романов 30-х годов, ради грядущей победы шли на смерть герои повестей и романов о Великой Отечественной войне. И каждое поколение верило в обещанную через два-три десятилетия зарю коммунизма.
Но жизнь шла своим чередом, и осуществление коммунистического идеала отжигалось в более далекую перспективу. И уже герой А. Проханова говорит с горечью обманутого сына, объясняя некоторые мотивы прозы "сорокалетних": "И все ожидали близкого неизбежного чуда, обещанного через двадцать недолгих лет... Все ждали, торопились, когда же пройдут эти двадцать лет и наступит желанное чудо. Но они миновали, и чудо не наступило".
И все более властно располагалось на главном месте в жизни людей настоящее. Не только ради будущего, а прежде всего ради своего настоящего жили люди. И вот уже в романе В. Белова "Все впереди" мы встречаем в письме трагически погибшего и симпатичного автору Жеки Грузя, такие строки: "За идеализацию нашего будущего и прозвали нас оптимистами. Со всей безоглядностью и верой в справедливость подобной оценки мы ежеминутно отрекались от своего настоящего, то есть от самих себя... Годы летели мимо нас, но нам все еще думалось, что все впереди... Теперь нам пора отрешиться от всяких иллюзий. В том числе и от той, что у нас все впереди". И даже еще резче, уже на вызывающе прямом противопоставле-
стр. 21
нии; "Опасность идеализации прошлого тоже есть, но она несоизмерима с идеализацией будущего".
Больше того, будущее стало восприниматься как некая угроза: тут тебе и экологическое оскудение, и ядерное светопреставление, и демографические перекосы. Да и была наконец-то сформулирована в Политическом докладе на XXVII съезде мысль о неоправданном забегании в оценке социально-общественного и хозяйственного состояния страны. Как мы понимаем, обстановка предыдущих лет, с одной стороны, стимулировала появление легковесных ликующих писаний, а с другой - вызывала писательское сопротивление пустозвонству. Серьезные книги противостояли радужному забеганию - и своим неприятием идеальных героев, и стремлением правдиво изобразить драматизм современного бытия, и предубеждением против стереотипных производственных конфликтов с непременным торжеством новатора, и неутихающей тревогой по поводу скоропалительного и бездумного "покорения природы".
И можно понять, почему так утвердилась в литературе идея вечных, незыблемых ценностей, идея вечного круговорота жизни, идея неразрывной исторической цепи: она субъективно или объективно противостояла легкоструйному словесному забеганию на фоне реальных застойных явлений. Жаль только, что эта внутренняя полемичность вела подчас к смещению реальных пропорций, к перехлестам.
Вряд ли следует считать такой уж случайностью, что опубликованные одновременно в летних номерах "Нашего современника", "Дружбы народов" и "Нового мира" романы В. Белова, М. Слуцкиса, Ч. Айтматова так разительно совпадают в своем отношении к ходу времени. "Крестьянская изба, - дает слово одному из героев романа "Все впереди" В. Белов, - всегда спасала Россию", ибо она, как нынешняя подводная лодка в автономном плавании, "способна на длительное самообеспеченное существование. Причем, заметь, не только во время войны. Поэтому так яростно и уничтожаются во всем мире крестьянские хижины". Оказывается, человечество имеет дело не с исторической закономерностью, а с чьим-то злонамеренным умыслом!.. Хотелось бы знать: чьим?
А. М. Слуцкис, автор многих нервных, драматичных романов о жизни городской интеллигенции, в ро-
стр. 22
мане "Древо света" умиленно представил, как "интеллектуальная" городская пара приехала отдохнуть на хутор к восьмидесятилетним старикам, чью жизнь с молодых лет автор постепенно разворачивает перед читателем. (Да, такая странная рокировка произошла! "деревенщик" Белов написал роман из "столичной" жизни, а "насквозь горожанин" Слуцкие замкнулся на хуторском подворье.) Окунувшись в чистый и размеренный мир хуторской жизни со свежими яичками и парным молоком, Елена приходит к поразившему супругов выводу об истинности деревенской жизни, в которой "что они - хозяин и хозяйка наши - сработают, всегда реально, неопровержимо, подлинно... Едва начав, мы торопимся поскорее все закончить, горим от нетерпения, нельзя ли выполнить работу быстрее, судим да рядим, нужна ли она вообще, а они спокойно продолжают свою работу, у которой ни начала, ни конца. Если труды их бессмыслица, то не бессмысленна ли природа, сама жизнь". Как схоже все это с тем, что звучало уже в нашей прозе все последнее десятилетие: и этот натурфилософский символ древо света - могучий клен на хуторском дворе, и эта извечная разумность крестьянского труда (только на своем дворе, а не на колхозном поле, благо с дряхлых стариков и спросу нет)!
Сколь различны и сами мастера, и их романы, но сколь сходна попытка защититься от бега времени, забравшись в способный на автономное плавание крестьянский двор. И если эта попытка неудивительна у последовательного В. Белова, то неожиданна у М. Слуцкиса. Видимо, велико его разочарование после "поездки в горы и обратно" (так назывался его предшествующий роман) в тех вершинах, к которым стремились романтически настроенные герои его книг. Но очень уж знаменательно враждуют у него разумный круговорот неспешной крестьянской жизни, приравненный к разумности природы и самого бытия, и "городская" торопливость, желание ускоренно выполнить работу.
И Ч. Айтматов в "Плахе" развивает принципиально важную для него идею: "...жажда утвердить правду минувшего - свята. Именно так рождаются идеи, так происходит сращение новых поколений с предыдущими и предпредыдущими, и на том свет стоит". Но что такое "правда минувшего" и есть ли одна какая-то
стр. 23
правда, кроме той, что человечество в муках и мечтаниях стремится сделать свою "жизнь лучше, чем была она вчера и есть сегодня? И почему идеи рождаются из святости минувшего, а не из стремления усовершенствовать сущее? И разве свет стоит на сращении поколений, а не на вечно тревожащей и манящей надежде сделать жизнь новых поколений лучше, правдивее, милосерднее? Не буду множить ехидные вопросы, мне просто хотелось обозначить ту полемическую позицию, которая так знаменательно выявилась в одновременно появившихся в середине 1986 года романах трех крупных мастеров. Это ли не знамение времени?! Это ли не противоречие времени?!
Так изменил свою природу в литературе конфликт нового со старым: что же все-таки новое и что старое? И какое новое лучше какого старого? Глубинная суть этого изменения понятна: уже и сами революционные представления стали не перспективой, а традицией, поэтому верность старому есть в некоторых случаях и верность революционным традициям перед натиском нового, оголтело потребительского, эгоистичного.
И не правда ли, как интересно обстоит дело нынче в литературе с объяснением потребительства - реальной угрозы нашему общественному делу? Что это - новая черта подросших поколений или въедливые метастазы прошлого, которые пока не проникли в молодые ткани? Вот и идет в литературе "перестрелка": В. Розов зовет доверять интуиции молодых в заботливо свитом гнезде глухаря, а Пелагея, старуха Анна, Едигей служат живым укором потребительства молодых. Кто прав? Или, может быть, нельзя распутать этот клубок социальных, генетических, психологических и иных противоречий, потянув за одну ниточку? И не в том ли суть проблемы, что в мучительных - и, по общему признанию, пока что не очень-то удачливых - поисках крупного героя современности литература показала, что нынешнее время не выдвинуло новой морали - условно говоря, морали НТР, способной органично слить голос из прошлого с зовом будущего. И здесь одна из сложностей психологической перестройки, перед необходимостью которой встало общество: призыв к ускорению и интенсификации не опирается впрямую на, так сказать, наработанное литературой. Наоборот, литература могучим пафосом "Прощания с Матёрой" твердила: не торопись. Не торопись
стр. 24
при преобразовании, при освоении, при переселений, думай о тех, чью жизнь резко преобразовываешь, перестраиваешь. А в "Пожаре" Распутин подтвердил опытом "послезатопных" поселков всю серьезность своего тогдашнего упреждения. Нет, я и в мыслях не держу возгласить, что эта повесть "шла вразрез", я утверждаю лишь, что она субъективно была настроена на другое. Как на другое были настроены "Картина" Д. Гранина или "Время и место" Ю. Трифонова. Короче говоря, литература жила иной проблематикой, иным болевым импульсом.
И производственные романы "про новаторов" никакой погоды в нашем литературном климате не делали. Наоборот, возражая тем, кто полагает деловитость, инициативность, компетентность непременными чертами героя нашего времени, Т. Пулатов уверял: классическая русская литература приглядывалась к нарождающемуся "деловому" человеку, но не эти качества интересовали ее. "Все это, так сказать, внешняя сторона вопроса. Главное же, что волновало нашу классическую литературу, - на что направлены энергия человека, его знания, деловитость?.. Душа, совесть, нравственность, гуманизм - вот основные мерила, которыми руководствовались наши великие писатели в оценке любой деятельности. Эти мерила остаются для литературы незыблемыми и сейчас"1 .
Но значит ли, что если в литературе не содержалось прямого девиза "Время, вперед!", то она была о другом? В ответе на этот вопрос и скрыта отгадка таинственного и несомненного воздействия литературы на умы и сердца современников.
Мы уже усвоили, что вмешательство литературы в жизнь не сводится к тому, чтобы показывать, к примеру, что в Тюмени увеличение добычи нефти не подкреплялось необходимыми для будущего подготовительными работами или что "незавершенка" в строительстве отрицательно сказывается на вводе новых мощностей. За этим должны прорисовываться те общественные и социальные противоречия, которыми обусловлены такого рода жизненные ситуации, и место личности в столкновении и разрешении этих противоречий.
И тогда становится понятным, почему романы о производстве, об НТР терпели неудачу, когда подме-
1 "Литературное обозрение", 1986, N 6, с. 60.
стр. 25
няли проблемы скоропалительным триумфом . Не втягиваясь в перечень благополучно отошедших в небытие романов такого рода, сошлюсь на недавний роман А. Тарасова "Болотный марш".
Конечно, мы всегда радуемся новому произведению, штурмующему современную тематику. Этим, видимо, и были вызваны благожелательные отзывы на "Болотный марш". Я же полагаю, что роман заслуживает куда более строгой оценки.
В "Болотном марше" предстает преобразование, осушение огромного - на 300 тысяч гектаров - болотистого края. Дело в государственном масштабе необходимое, и люди, осуществляющие его, заслуживают всяческого уважения. Но как выглядит это у А. Тарасова?
Главным героем преобразования стал местный уроженец Григорий Васильевич Котляр, поначалу прораб участка на строительстве дамбы, ведущей к деревеньке в этом гибельном районе, затем начальник мелиоративной ПМК, превращающей осушаемые площади в рисоводческие поля, наконец, руководитель целого треста, прочно осваивающего эти пространства: здесь и совхозные поселки, и ПТУ механизаторов, и заводы железобетонных изделий.
Совсем недавно мы прочли драматичные романы В. Козько "Колесом дороги" и А. Жука "Охота на последнего журавля" о поспешной, а местами и губительной мелиорации белорусского Полесья, тоже превращаемого в житницу. Помним мы и другие произведения, проникнутые тревогой за безоглядное покорение природы.
И вот теперь - "болотный марш", триумфальный марш, победный марш во славу Григория Котляра, столь схожего с Кожухом из "Железного потока". Только там прорывалось пешее войско с обозом через вражеское кольцо в горах, а здесь механизированная колонна с тыловыми службами одолевает болотные топи; да у того был "железный лязг голоса", "железные челюсти", а у этого в духе времени - "острые, как шило, зрачки. Может быть, вернее, как лазер. Раз - и проткнул". Так и пойдет дальше: "точечный взгляд", "лазеры" (впрочем, есть у него и "котляровские желваки"). Мощными лапами сжимает ему руку Васька-лошадь, должна бы хрустнуть ладонь, ведь у самого силача уже от натуги "лоб, шея, щеки пошли
стр. 26
пятнами, жилы вздулись, как канаты", а наш Гриша и не поморщился. Когда "сельхозтоварищи" решили лишь с будущего года ввести в оборот приготовленные мелиораторами к маю под посев рисовые чеки, он запросто купил из средств ПМК два вагона риса и силами той же ПМК засеял 300 гектаров (украв в совхозе ломаные сеялки и починив их с помощью механика Тыквы). Начальники разного ранга пробуют ему за что-либо выговаривать, он их тут же резко осаживает, на одного даже, по слухам, монтировкой замахнулся.
Так своеобразными циклами на каждой новой должности варьируется все тот же тройной набор доблестей Котляра: справляется с какими-либо губительными настроениями в части коллектива, находит выход из трудной производственной ситуации, "врезает" прибывшему начальству. По сути дела, "Болотный марш" - роман, написанный в поэтике очерка: каждый из этих циклов представляет собой своеобразный портретный очерк с привычным для этого жанрового типа очерков подбором фактов. В результате и предстает этакий рыцарь без страха и упрека, четырежды снимаемый с должности и четырежды назначаемый вновь, идущий на бой против всего болотно-застойного. Но отчего же не вызывает он у нас ни тепла, ни сочувствия, хоть автор даже повествует нам о своем герое этаким проникновенным простецким говорком в манере воображенных автором современных работяг? Может быть, потому, что идет герой откуда-то из 30-х годов, от "человека-тарана" Увадьева из "Соти" или Басова из "Танкера "Дербент" (и слова-то у Котляра из тех исторически иных времен: "Все в итоге грешны одинаково, все вымащивают собой эти топи и ямы, бросая в них свою жизнь, как гравий и щебень")?!
Есть в романе, подобно Грацианскому в "Русском лесе", злой недруг Курминский, тоже растущий по служебной лестнице и каждый раз - надо же! - оказывающийся непосредственным начальником нашего героя; это его происками Котляра четырежды снимали с должности.
Спустя пятнадцать лет злой, надменный, мстительный Курминский добился-таки своего - убрал "насовсем" давнего супротивника. Уставший от служебной возни, Котляр ушел, подобно Лосеву из "Картины", рядовым механиком на животноводческий комплекс в
стр. 27
соседней области (сказав в тамошнем отделе кадров, что потерял трудовую книжку): уж очень ему стало жаль доярок, которые, матерясь не хуже Тыквы, по непролазной грязи на ферму ходили; дренаж там в одиночку сделал.
Так и затерялся вроде наш герой. Вот только там, на стройке, многие мелиораторы стали носить такие же, как у Котляра, зеленые шляпы и тоже слегка напяливали их на нос: съели начальники Котляра, но котляровский замес остался!.. Неудобно острить в трудную для героя пору, но непроизвольно вырывается: ну что ж, значит, дело в шляпе?..
Так что этот победный марш, вобравший хорошо известные ретромелодии, вполне мог бы войти в сборник "Современная повесть": та же литературная вторичность, тот же шаблонный, не вызывающий эмоционального отклика герой, то же отсутствие реальной проблемы. Разве только мы уже примемся сами домысливать, почему хорошему руководителю живется плохо. Настолько плохо, что он сбегает с руководящей работы (что, признаемся, в жизни происходит крайне редко).
Впрочем, "Болотный марш" поучителен не только как пример еще одного неудавшегося производственного романа, но и как повод для более общих наблюдений над изменением конфликтов в литературе последнего времени.
Еще с восторгом писал Б. Полевой в романе "На диком бреге..." о строительстве ГЭС, и Твардовский включил в поэму "За далью - даль" мажорную главу о перекрытии Ангары, но уже в "Прощании с Матёрой" вся беда идет от плотины ГЭС на Ангаре. Еще с азартом писал Ю. Трифонов в "Утолении жажды" о прокладке канала в пустыне, но с какой тревогой написали о мелиорации Полесья В. Козько и А. Жук.
Может быть, именно в экологической проблематике наиболее заметно общее перемещение акцентов в прозе последнего времени: от безоглядного пафоса покорения - исторических ли законов, природы ли, человеческой ли натуры - к тому, что можно поименовать пафосом осмотрительности: учитывать все обстоятельства, взвешивать все последствия, соотносить задуманное с гуманистическими идеалами. Тревога за сохранение природы оказалась лишь одним из самых эмоционально сильных художественных "материков".
стр. 28
В атмосфере поэтизации природы и природного человека возникла "Царь-рыба" В. Астафьева с ее природным человеком Акимом и сказочно-притчевым рассказом о царственном осетре, который увлек в пучину зацепившегося за крючки той же сети браконьера, но в последний миг все-таки милосердно позволил ему всплыть. Хорошая сказка, гуманная, в которой есть, как водится, намек добру молодцу, но нет прямого воссоздания жизни. Признаем, правда, что та литература, в которой звучал лишь победный марш, не смогла противопоставить этой сказке ничего равного по художественному уровню и, следовательно, по силе эмоционального воздействия.
Наверное, еще и сейчас нельзя до конца полно объяснить, почему литература, условно говоря, остерегающая оказалась эмоционально сильнее литературы торжествующей. Нелепо противопоставлять марш и элегию, пасхальный и погребальный звоны, но насколько глубже проникла в суть жизненных противоречий так называемая экологическая проза и насколько более сильные эмоции пробуждает в читателе пафос сохранения природы!
Да и как оказалось, экологическая проза активно внедряла в сознание людей идею сбережения природных ресурсов, рачительного отношения к полям, лесам, рекам.
Всего, казалось, необмерно много, а подсчитали и поняли: не стать бы для потомков промотавшимся отцом, да и самим не разориться бы прежде времени. И литература тревожно толковала нам об этом.
Вроде бы ясно и многажды доказано историей, что побеждает человек ищущий, созидающий, деятельный, да и все социологические исследования подтверждают, теорию возрастания потребностей (отнюдь не только потребительских) по мере их удовлетворения. Но деревенская проза представила нам в качестве образца стабильного героя, стабильную ситуацию: не трожьте Матёру, не тщитесь переменить - или заменить - старуху Дарью. И нажимает литература все настойчивее на историческую память, а не на желание одолеть старый и воздвигнуть новый мир. Кончилось время разбрасывать камни и настала пора собирать их? Столь остро звучащая сегодня в прозе и превозносимая критикой тема исторической памяти - это ведь голос стабильности, тем более громкий, чем более стремительно
стр. 29
меняется мир: всякое действие неизбежно сопровождается противодействием. Да и в исторической памяти народа, вероятно, уже отложилось, как часто засыхали, не укоренившись, весенние ростки нового.
Еще два десятилетия назад в повести С. Залыгина "На Иртыше" старик Нечай говорил ретивому уполномоченному, выселяющему добротного мужика Степана Чаузова "за болото": "Кулак отчего образовался? Останову не знал. А ты свой край знаешь ли?"
Кому не ясна нынче наивность нечаевского толкования насчет кулака?! Но и два десятилетия назад, и сейчас хватает за душу его вопрос, обращенный к всесильному уполномоченному: а ты свой "край" знаешь ли? И пожалуй, этот "мужицкий" вопрос об "останове" - один из коренных для литературы минувших лет, именно вокруг него выстраивались многие крупные произведения.
Не знает "останову" НТР, навязывающая всему миру свой темп, свой ритм. Вроде мы, в отличие от капиталистических стран, управляем ею, но почему же тогда отстали во многих областях именно научно-технического прогресса? Может быть, как раз потому, что там НТР диктует темп в конкурентной борьбе, безжалостно топча отстающих, а мы хотели так управлять ею, чтоб нам легче жилось-работалось: не торопясь, вразвалку, как привыкли (мы же не Штольцы), - чтоб придержать ее напор, сохранить, условно говоря, милый нашей душе лад Матёры. Порой наше сопротивление этим силам сходно с протестом прозы XIX века против натиска "чумазого", вломившегося в вишневый сад.
Так выплескиваются в художественных конфликтах реальные противоречия нынешнего времени: стремление "придержать" и потребность в ускорении, разочарование в поступи НТР и сомнение в силе вечных истин, неудовлетворенность настоящим и страх перед грядущим. И нетрудно видеть, что литература уже не ставит, как прежде, настоящее перед лицом грядущего, не просвечивает сегодняшнее светом завтрашнего, а пытается опереться на общегуманистические идеалы, выработанные предшествующим опытом человечества.
Именно потому, что клубок политических, социальных, психологических, генетических и прочих проблем, не развязывается легко и просто, была велика для становления общественной мысли роль произведений,
стр. 30
внешне далеких от насущной злободневности, но пробивавшихся к раскаленному ядру, и имели малый духовный эффект те произведения, что ограничивались иллюстрацией всеми сознаваемого, брали пробы из пылевого шлейфа.
ЧЕЛОВЕК И ЕГО МЕСТО
Жернова времени неутомимы и неутолимы. Какие же противоречия, связанные с местом и ролью отдельной личности в историческом, общественном и социальном процессе, осознавала литература?
Когда-то ненавистным было слово "хозяин", выражавшее общественное и экономическое неравенство! хозяин и слуга, хозяин и раб, хозяин и бедняк. А в последнее время мы дружно и часто говорим о хозяйском отношении к земле, к порученному делу, к общенародному достоянию.
Не стану на этот раз втягиваться в обозрение того, как менялось с 20-х годов в литературе изображение одного из корневых человеческих чувств - чувство хозяина, владельца, свободной в своих решениях личности, как возникало и трансформировалось за эти десятилетия впервые в истории обретенное чувство коллективного хозяина своей исторической судьбы и, наконец, как чувство хозяина оказалось самым непосредственным образом связано с осознанием человеческого достоинства.
К 80-м годам выявилось несколько "узлов" в литературе, связанных с чувством хозяина; резко и отчетливо выявили себя эти "узлы" на последнем писательском съезде, что и дает возможность сослаться не только на произведения, но и на речи делегатов.
Первый "узел", как это ни покажется поначалу странным, - изображение коллективизации. Вроде тема историческая, но именно к ней азартно обратилась литература, - тут и "Кануны" В. Белова, и "Касьян остудный" И. Акулова, - в поисках ответа на сегодняшнюю заботу, сегодняшнюю тревогу: не с перегибов ли коллективизации началось размывание нравственного хозяйского чувства у русского крестьянина. То размывание, которое, усугубившись обезмужичиванием деревни в результате войны, привело сегодня всех нас к такому состоянию дел в сельском хозяйстве.
стр. 31
Вот и на съезде писателей О. Сулейменов говорил: "Когда-то ведь придется заполнять пунктирные пропуски в недавнем прошлом или объяснять читателям, почему мы не пишем откровенно о 30-х годах, о коллективизации например. Целое поколение литераторов, переживших, испытавших на себе то время, прошло молча мимо этого периода, без понимания коего мы многое и в современности не уясним. И наши произведения о ней, лишенные живых связей с прошлым, будут неполноценными".
Вероятно, не стоит отрешаться от тех объективных причин, по которым писатели не смогли в полной мере раскрыть весь драматизм той эпохи. Но нет сомнения в том, что проза последних лет тревожно осознавала как неразрывную преемственную связь с давним и недавним прошлым, так и обрыв каких-то казавшихся - и должных быть - бесконечными нитей, которые мы обобщенно называем хозяйским отношением к своему делу на земле.
"Исчезла былая гордость за хорошо распаханное поле, за красиво поставленный зарод, за чисто скошенный луг, за ухоженную; играющую всеми статями животину. Все больше выветривается любовь к земле, к делу, теряется уважение к себе. И не в этом ли одна из причин прогулов, опозданий и пьянства, которое сегодня воистину стало национальным бедствием?" - писал Ф. Абрамов в открытом письме своим землякам "Чем живем-кормимся" еще в 1979 году.
Но если даже отрешиться от ряда объективных причин оттока сельского населения (например, планомерное строительство заводов в традиционных сельскохозяйственных регионах - Череповец на Вологодчине! - как раз с целью обеспечить производство рабочими руками за счет ближнего сельского населения) и обратиться к "чистой психологии", то и здесь все далеко не так просто.
Начнем с того, что любовь к земле вовсе не предполагает необходимость работать только в той деревне, где ты родился, - это чувство гораздо более многосоставно. А часто уход из села был связан, как это ни покажется парадоксальным, не с потерей самоуважения, а с возросшим чувством человеческого достоинства. Как бы ни относилась литература к "блудным детям", она - подчас вопреки авторским намерениям - показала, что молодежь не хочет оставаться в деревне
стр. 32
прежде всего потому, что ее не устраивает предрешенность жизни: весь век на одной ферме, на одном поле, а я хочу быть хозяином своей судьбы, самостоятельно выбирать свою жизненную долю.
Светлана Алексиевич известна как автор двух потрясающих документальных книг - "У войны - не женское лицо" и "Последние свидетели". Но с той же тщательностью она собрала и материалы о мотивах переселения молодежи в город. Часть из ста ответов, отобранных ею для издания, была опубликована "Литературным обозрением" в сентябрьском номере за 1985 год. Мотивы, как и следовало ожидать, самые разнообразные: тут и тяга к образованию, и стремление овладеть специальностью, которой нет в деревне, и желание иметь два выходных, и надежда на "веселую", свободную от родительского надзора жизнь и т. д. Но самое удивительное, что во многих случаях сами родители настаивали на отъезде детей в город: нам, дескать, тяжело жилось в деревне, пусть хоть детям хорошая жизнь достанется. То есть, в сущности, по той же причине, почему у нас упала престижность профессии рабочего и существовал такой наплыв молодежи в институты: мы прожили людьми темными, пусть хоть дети образованными будут да чистую работу найдут. Вот ведь как получается: вместо того чтобы заботиться о преемственности своих трудовых профессий и традиций, рабочие и колхозники сами толкали детей к перемене образа жизни1 . Значит, и им деревенская жизнь не так уж сильно нравилась, как представляли дело увлеченные прозаики и поэты. Воспев величие нравственной сельской жизни, деревенская проза все-таки недостаточно глубоко вникла в современную жизнь села, в ее трудности, ее драматизм и оттого противопоставляла историко-социальному процессу оттока молодежи лишь упования на крестьянскую психологию, а естественной тяге человека к новому - непременную любовь уроженца села к земле и труду на ней. Всем было известно, что только решительным приближением условий жизни и работы
1 А в романе С. Есина "Сам себе хозяин" есть еще один вариант. Услышав, что директор завода купил своему двадцатилетнему сыну машину и тот теперь девочек на ней катает, один из героев резонно сомневается в том, что он балует сына: "В первую очередь он потрафил себе. У самого, наверное, юность в лаптях щеголяла, вот он через сына второй раз и празднует молодость".
стр. 33
в колхозе или совхозе к городским удавалось толковым руководителям в редких случаях удержать этот неудержимый отток. Но признать меры, какими останавливался отток, значило признать, что крестьяне тоже тяготеют к городским удобствам, и тем самым отступить от веры в истинность и неизбывность извечного кодекса земледельцев. И, не дав, кроме, может быть, абрамовского "Дома", заметных произведений о жизни сегодняшнего села, перестройке всей структуры деревенской жизни, эта проза продолжала форсировать ностальгию (кстати, не пора ли ввести новый глагол: ностальгировать) по старому укладу.
Так что и наша прекрасная проза о деревне, пронзительно запечатлев многие процессы современной жизни, все-таки не добралась до тех глубин, которыми эти процессы обусловлены.
По сравнению с деревенской прозой, ориентированной в своей массе на образ целостного человека, который живет в гармонии с собой и окружающей природой, проза о жизни горожан представила героев гораздо более драматичных - порой неуютно драматичных. В ней гораздо острее сказывались противоречия между давлением внешних жизненных обстоятельств и желанием осуществить себя как личность.
Настойчиво обращалась она к тому, что можно поименовать конфликтом между личностью и системой сложившегося хозяйственного планирования и контроля, при которой успеха добиваются лишь те, кто рискованно, а порой хватая нагоняи и выговоры, нарушает плотно сплетенную сеть нормативов, - но зато вольготно себя чувствуют бюрократы и неумехи, всегда прикрытые различными параграфами, сметами, директивами.
В частности, показала она и почему оказался за последние годы столь основательно размыт наш превосходный инженерный корпус. Массовое перемещение инженеров с производства в другие сферы имело, в сущности, те же корни, что и отток молодежи из села: дело не только в зарплате, но и в престижности, и в возможности приложить творческую энергию. Примечательно, что разрешение и этого противоречия литература видела тоже лишь в экзистенциальной преданности своему делу, своему долгу.
Возросшим самоуважением человека объясняется, вероятно, та тревога и напористость, с которыми вы-
стр. 34
ступала литература против "нетрудовых доходов", или, иначе говоря, доходов с привходящих обстоятельств.
Рассказ В. Маканина "Человек "свиты" потому и обратил на себя такое внимание критики и читателей, что обнажил эту крупную и болевую проблему. Своя "свита", своя "команда", своя "кликочка", как назвал это Ю. Трифонов в "Другой жизни", показав сплоченную команду "железных малышей", - все это неизбежно влечет выдвижение людей по принципу "преданности шефу", а не по их принципиальной борьбе с упущениями, недостатками, злоупотреблениями. Наоборот, это борцы против борцов, сила ретроградная, узурпаторская, стремящаяся сохранить нынешнее, выгодное им положение дел. Маканин нарисовал внешне безобидную "свиточку", и некоторым критикам это показалось мелким и бытокопательским. Но как не понять, что изображенное им явление выходит далеко за пределы должностного расписания проектного института!
И в новом романе О. Попцова "И власти плен..." - из жизни высоких министерских сфер - один из руководителей поучает назначенного генеральным директором машиностроительного объединения тридцатипятилетнего Метельникова: "Вам нужна своя команда. Этим и займитесь в первую очередь. Окружите себя умными и преданными людьми... Умные и преданные вам люди! - Преданные! Это главное". "Преданные вам" - это заповедь, которая в жизни кажется естественной, а то и необходимой "для пользы дела", но которую не приемлет извечно гуманная литература.
В романе И. Герасимова "Пробел в календаре" тоже, как и у В. Маканина, научный институт. Директор, академик, тянет на должность заведующего лабораторией своего старшего сына Александра. Опять вроде частный и "мелкоскопный" случай в общей благополучной и налаженной "практике выдвижения и аттестации кадров", но Герасимов дотошно и наглядно вскрывает, какая реальная общественная угроза стоит за этим, какие губительные метастазы идут внутрь всего организма. Коверкаются нравственные устои Александра, знающего, что он нечестно занял этот пост, разрушается вера в социальную справедливость у всех, кто видит, благодаря чему столь стремительно выстраивается карьера директорского сына, да и сам Кордин уже "повязан" с теми, кто отнюдь не бескорыстно поддержал его. Так неотвратимо возникают "кликоч-
стр. 35
ки" вокруг отца и сына Кординых, исчезает нормальный психологический климат в коллективе. Правда, у Герасимова, в отличие от более молодого О. Попцова, уже воспринимающего "команду" как непреложную данность, находится борец против беспринципного назначения - младший сын Кордина (тоже, между прочим, работающий под началом отца), но он - и тут Герасимов снова верен логике жизни - терпит поражение: академик - хозяин в своем институте.
Еще одно из примечательных противоречий обозначил на писательском съезде А. Проханов, говоря об опыте прозаиков из "поколения сорокалетних": "И вот случилось открытие. Был открыт новый герой, новый социальный тип. Благополучный, сбалансированный, индифферентный к большой идеологии, большой политике. "Амбивалентный", как его называли. Это открытие, осуществленное одновременно многими писателями, было запатентовано". И действительно писатели "запатентовали" народившийся социальный тип - человека, уже лишенного хозяйского чувства по отношению к общему делу, смирившегося с тщетностью своих усилий. И теперь этот социальный тип (олицетворяющий не замкнутую социальную среду, а распространенное социальное сознание) тормозит своей индифферентностью процесс ускорения, не желая или будучи не в силах преодолевать психологический барьер. Уже несколько лет назад писатели видели в существовании этого типа реальную угрозу общему делу. А мы торопились объявлять возникновение "амбивалентного" героя лишь духовной недоразвитостью, ущербностью отдельного "редкостного" индивидуума, не решаясь истолковывать его как одно из следствий известных процессов в обществе и всерьез веруя, будто достаточно перекреститься и сказать "Чур меня!", чтобы эта нечистая сила сгинула. Критики упрекали авторов в отсутствии страстного осуждения именно этого героя, а писатели ясно представляли: перед нами не нечистая сила, а наваждение; дело не в отдельной личности, а в том, что без социальных преобразований - а именно сейчас они и происходят - нельзя надеяться на выпрямление подобных людей, на ликвидацию губительной раздвоенности, на воссоздание целостного, общественно мыслящего человека.
Вот и В. Бээкман говорил на писательском съезде о "синдроме социальной усталости", вызванном не толь-
стр. 36
ко у писателей "расхождением слова с делом, распространением очковтирательства и коррупции, наконец, просто долголетней привычкой к некачественной, непроизводительной и небрежной работе в самых разных сферах жизни". Этот синдром, добавил Бээкман, "нельзя изжить при помощи одних лишь призывов мыслить и действовать отныне по-новому... Чтобы поставить положение, необходимы глубокие изменения самой общественной атмосфере, в нашем отношении к труду".
И А. Проханов, и В. Бээкман в публицистической форме определили то, по сути дела, генетически общее явление, которое так приковало внимание литературы на рубеже 80-х годов.
Вновь и вновь возвращаюсь я к словам В. Распутина о "подменных людях". В этих вроде бы мимолетных словах, затерянных в рассказе "Что передать вороне", я усматриваю глубоко знаменательную формулу, в какой-то мере, может быть, даже "формулу века", если вести речь о жизненных противоречиях и литературных конфликтах.
Широко распространились в нашей жизни "подменные люди", люди, "призванные из другого порядка", люди не на своем месте. У одних это рождает чувство невольной вины и желание обрести целостность. У других же - некомпетентность, равнодушие к делу, бюрократизм, попытки строгостью, важностью, внешними аксессуарами компенсировать или замаскировать отсутствие искренней заинтересованности в деле, придать себе и своей должности преувеличенную престижность, значение. И в послесъездовских партийных материалах уже не раз говорилось о тех, кто пытается лишь "пристроиться к перестройке" или выждать, пока она затихнет и все возвратится на круги своя.
Так что образ "подменных людей" - тоже вроде наблюденный в "мелкоскоп" - носит глубокий социальный и, не побоюсь сказать, политический смысл. Это люди кажущиеся, имитаторы. И явление подменности, кажимости, имитаторства всегда находилось в поле зрения советской литературы, поскольку всегда были люди, лишь внешне смирявшиеся перед силой революционного переустройства и более или менее успешно приспосабливавшиеся к нему. Самгин, Мечик, Грацианский - вот классические для нее точки отсчета. А в последние годы наиболее резко высветила это
стр. 37
явление проза "сорокалетних". Пожалуй, массированный интерес к нему - один из тех главных признаков, что объединяют эту генерацию при всем очевидном различии их индивидуальных творческих манер. Тут и "Победитель" Р. Киреева, и "Имитатор" С. Есина, и "Белка" А. Кима - диапазон достаточно широкий.
Развивая идею "подменных людей", С. Есин прибегнул к вызывающему анималистическому сравнению. Уже в начале повести его Семираев выезжает на служебной машине за город и втайне от шофера долго рассматривает копошащихся на городской свалке ворон, проникновенно думая: ворона - "самая мужественная и самая отчаянная птица". А в финале ему чудится, что он и сам превратился в ворону: "Я наконец-то счастлив. Я пришел к себе... Мне не нужно никем казаться..." Не нужно казаться, не нужно имитировать, не нужно все время принимать "людское обличье"!.. И это почудившееся превращение прямо и недвусмысленно выражает "расчеловечивание" героя, безвозвратную утерю им своей человеческой сути при том, что сам-то он считает себя необходимым "санитаром", питаясь тем, что люди брезгливо считают отбросами. Как хотелось бы ему открыто погордиться, какая он мужественная, отчаянная птица, и невоплощенная его мечта сублимируется в этом странном видении.
Мотив имитаторства, подменности, прозвучавший в прозе всех братских республик, особенно гулко отозвался в прозе "сорокалетних": судьба этого поколения сложилась под знаком драматичного разрыва между произносимым словом и реально творимым делом. Они пытались честно обнажить этот разрыв, не делая вида, будто дорога стелется скатертью, их же шпыняли за "мелкоскопию". А тем временем открытый ими с помощью "мелкоскопа" вирус все разрастался, и кто знает, сколько теперь придется затратить средств на борьбу с эпидемией!!
Разрыв между положением в обществе и реальной ценностью человека, между мнением о себе и реальными делами, между ожиданиями от будущего и состоявшимися свершениями, между самооценкой и мнением окружающих - вот разные лики подменности, жизни "в другом порядке", представленные литературой применительно к отдельному человеку. Сегодня это приобрело жгучую остроту, поскольку жизнь поставила перед множеством людей необходимость пре-
стр. 38
одолевать психологический барьер, а он и есть в известном смысле не что иное, как барьер, отделяющий человека "подменного" от истинного, человека, опутанного привычками и смирившегося с внешним давлением, от человека свободного, целостного. Но целостного не в уединенной хуторской тиши, а в наваливающихся противоречиях повседневности.
Легко проецируется феномен подменности, кажимости, имитаторства и на многие острые проблемы общественного бытия, о которых шли речь на партийном съезде и после него.
Явление подменности - одно глубинных жизненных противоречий, уловленных нашей литературой, хотя она и трактовала его по преимуществу все-таки как факт личностно-психологический, а не социально-исторический. Художественное познание этого явления во всей его сложности и многоплановости еще предстоит. Но все-таки предстоит, ибо ничто так не опасно для нашего дела, как подменность, и ничто так не важно, как то, чтобы каждый человек ощущал себя на своем месте, ощущал себя хозяином - хозяином своего дела, своего слова, своей судьбы.
ЗЕМНОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ
Чтобы увидеть конфликты, нужно хотеть увидеть их. А мы, наоборот, стараемся обычно трактовать их как можно более локально, а о жизненных противоречиях, обнажившихся в них, говорить как о чем-то исключительном, нетипичном, не имеющем выходов в более широкие социальные сферы. Да и не было у нас как формулы этого триединства правды: многогранность, драматизм, величие. А именно драматизм и составляет основу конфликтности. Не оттого ли и по сию пору мы не имеем серьезных теоретических работ о закономерностях преобразования жизненных противоречий в художественные конфликты.
Конфликт должен вызреть в душе художника, ибо конфликт не то, что увидел наблюдательный мастер, а то, что он прочувствовал своим сердцем, что раздирает его собственную душу, потрясает его гражданское чувство. Глубоко справедлива мысль о том, что общественная потребность, особенно в переломное время, выдвигает художников, для которых эта общественная потребность становится личной потребностью.
стр. 39
Не всегда материал, но всегда мастер - эти слова Горького многажды подтверждались неудачами романов на самые, казалось бы, жизненно достоверные, "с натуры списанные" темы. Ни в коей мере не могу винить никого из писателей в том, что он не сказал того, что мог сказать, "молча прошел мимо", по словам О. Сулейменова. Да и знаем мы, что не все написанное смогло быть напечатано, как не все, снятое в кино, было своевременно показано зрителю.
И эта статья задумана не как запоздалые и дозволяемые нынче попреки отдельным писателям, но как попытка понять, почему, художественно освоив многие реальные жизненные противоречия, литература все-таки так часто говорила вполголоса, с недомолвками и умолчаниями.
Наивным было бы полагать, будто писатель живет в некоем вакууме: на него тоже давят общественные заблуждения, стереотипы, ожидания, - и далеко не каждому дано преодолевать их изо дня в день, из романа в роман, пробиваясь к трудной глубинной правде. Не только в изображенных литературой сценах современной жизни, но и на самом развитии литературы отразились те застойные явления, которые, как говорится, имели место в нашей жизни 70-х - начала 80-х годов.
Именно с этим связываю я наметившееся за последние годы в творческой практике и в читательском восприятии расслоение литературы: вечная - и злободневная, мифопроза - и публицистическая повесть, погруженность в быт - и политический детектив. И это не просто свидетельство многообразия, а осознанное и полемическое расслоение, чреватое - увы - не только благоприятными последствиями. Причем разделение происходит, как видим, не на элитарную и массовую литературу, а именно на общечеловеческую и политизированную.
Из разных творческих установок исходят А. Скалой в "Живых деньгах" и В. Бээкман в "Годе осла". А как далеко разошлись А. Ким и А. Проханов! И хотя мы, критики, находим связующие их нити и даже числим в одном поколении, но всем ясно, сколь резко разнятся при этом их творческие принципы. В этом не было бы ничего странного: развитая литература всегда слагается из разных направлений, да и в советской литературе всегда появлялись открыто политические про-
стр. 40
изведения - "Я жгу Париж" Б. Ясенского, "Русский вопрос" К. Симонова. Но это были произведения художников, обращавшихся к острым вопросам международной политики, и никто не выделял подобные произведения в особую группу, придавая тематическому определению некое ценностное качество. (Как архивную редкость излагал недавно М. Нольман статью 30-х годов, где Д. Тамарченко оперировал термином "политический роман" применительно к "Похищению Европы" К. Федина и некоторым зарубежным романам1 ). А в недавние годы возникло целое, на особицу живущее, политическое искусство - политический роман, политическая поэма, политический спектакль, политический кинематограф - со своим кругом авторов, работающих только в этом жанре: Ю. Семенов, Г. Боровик, А. Чаковский, Д. Краминов, Л. Млечин и т. д. Произведения политического искусства нужны, актуальны, идеологически действенны, лучшие из них имеют и эстетическую ценность. Но чем интенсивнее критика выделяет это искусство в особую сферу, чем настойчивее отрывает его - только за тематику! - от общих законов художественного воссоздания жизни, тем больше мы "снижаем планку" для него, тем легче миримся с его плакатностью, частой художественной фальшью, конъюнктурными наслоениями.
Плохие произведения есть в любой тематической сфере - даже в столь трепетно ценимой нами военной прозе. И речь сейчас не об очевидной необходимости "поднимать планку" в оценке политического искусства (об этой необходимости говорят многие писатели и критики), а об угрозе привыкания к двум ценностным ориентирам, один из которых заведомо ниже другого. И собственно говоря, упомянул-то я о политическом искусстве - явлении сложном и требующем обстоятельного изучения - как раз в связи с этой угрозой. Общепризнанным фактом стало тревожное и огорчительное отсутствие социально значительных произведений у молодых, "тридцатилетних" прозаиков. Не сказалось ли здесь, кроме отмеченной В. Бээкманом "социальной усталости", еще и "чисто литературное" размежевание? Не кажутся ли молодым писателям прославляемые и популяризируемые образцы политического искусства слишком плакатными, конъюнктурными, плоскостными, и они стремятся - в пику такому
1 "Литературное обозрение", 1986, N 7, с. 11.
стр. 41
нажиму! - уходить в горние выси вселенских безответных вопросов?
Такое предположение не столь уж безосновательно. В дискуссии, проведенной "Литературной газетой" летом нынешнего года "Проза молодых: новые имена - новые проблемы?", и хула со стороны старших, и хвала из стана сверстников касались одних и тех же свойств прозы этого поколения.
Поминая автобиографическую повесть П. Краснова о детстве "Высокие жаворонки", критик А. Неверов, сам "тридцатилетний", усмотрел в ней торжество "нечастого в нашей прозе стремления к подлинной эпической широте, универсальной всеохватности жизни во всех ее проявлениях. Это выражается во внешне размеренной, но внутренне напряженной интонации и во взгляде "сверху", с точки зрения высшей правды"1 . Этот легко заметный нажим на "универсальную всеохватность" и "высшую правду" - то есть на то, что благодатно приподнимает, как кажется А. Неверову, литературу над тяжелыми страстями сегодняшних дней, - подкрепляется характеристиками творчества других "тридцатилетних": "жажда цельности - в основе столь пристального интереса молодых (а точнее - вчерашних молодых) к истории, философии, глобальным проблемам человеческого существования", "стремление героев "тридцатилетних" к цельности и подлинности", "одержимый жаждой подлинности, желанием жить "по высшему счету". И это не ограниченность лексикона критика, а констатация реального положения дел. Вот что писала одновременно с А. Неверовым представительница этого поколения Т. Толстая: "Для меня творчество - попытка преодолеть собственное одиночество, пробиться к другим. И тот, кто во мраке, с надеждой, упорно роет свой колодец, долбит скалу, - тот так или иначе выйдет на свет. Я понимаю творчество как самоуглубление, самопогружение, ведущее не в пустые подземные коридоры, но на некую глубину, общую для всех людей. На этой глубине и происходит особый волшебный контакт, бескорыстный обмен дарами"2 .
Колодец, ведущий к свету, - это, отдадим должное, нечто новое. А вот волшебный контакт и творчество
1 "Литературная газета", 11 июня 1986 года.
2 Там же , 22 июля 1986 года.
стр. 42
как самопогружение - это уже близко к "жажде подлинности" и "желанию жить "по высшему счету"!..
Так творчество "тридцатилетних" подтвердило реальность расслоения между так называемым политическим направлением и прозой "высшей правды".
И когда мы сейчас говорим о желании видеть писателей, для которых нынешняя общественная потребность стала бы личной потребностью, имеется в виду способность литературы пить живую воду из общественных родников так, чтобы ее герои естественно и свободно выражали насущные политические, нравственные, социальные проблемы, чтобы их искания становились нашим деятельным переживанием.
Но для этого нужно еще преодолевать критические воззрения, исходящие в конечном счете из упорного размежевания литературы.
А. Андрианов говорил по поводу повести Т. Подоровой "Баба Гутя, Бурлов и другие", где хорошим людям, сторонникам нововведений в комбинате бытового обслуживания, пришлось отступить: "Развалилась бригада, все вернулось к прежнему, как и было. Таков печальный финал. Видимо, такова реальность. Правда факта. Но тут одного фиксирования реальности явно недостаточно. Хотелось бы знать, почему все это случилось?.. Не верится, что Нина Григорьевна и ее друзья не боролись за свои права, за свое дело. Тогда почему сама эта борьба опущена? Создается впечатление, что повесть заканчивается там, где она, кажется, только должна начинаться"1 .
Вот и опять так печально знакомые упреки в "правде факта"2 , и опять советы писать повесть совсем о другом - о героической борьбе, о сопротивлении, о победе, а не о том, о чем написана и без того достаточно сентиментальная повесть. Художественный ее эффект состоит в изображении условий, предрешивших печальный финал, и, исчерпав свою задачу, повесть заканчивается там, где ей по художественной логике и следовало завершиться. Подменить воссоздание условий изображением борьбы с отдельной отрицательной личностью, даже если это директор, - это
1 "Литературная газета", 4 декабря ,1985 года.
2 Несколько поспешила И. Роднянская возрадоваться: "...спор идет не о пресловутой "правде факта" (неизбежность ее для реалистической литературы теперь, кажется, признают все, хотя бы на словах)". - "Новый мир", 1986, N 8, с. 231.
стр. 43
давняя логика бесконфликтности, прикрываемой видимостью острых столкновений - с отдельным, нетипичным, обличенным и обреченным.
И А. Чаковский с трибуны писательского съезда тоже возвратился к противопоставлению правды факта правде века: "Ведь есть сиюминутная правда, так сказать, текущего момента, правда отдельного факта и художественная правда в том понимании, которое мы унаследовали от гигантов русского реализма, от основателей социалистического реализма, - правда больших исторических обобщений, возвышающихся над преходящими бытовыми обстоятельствами". Над какими же бытовыми обстоятельствами возвышались Достоевский, Чехов, Шолохов?! Не их ли стремление сказать полную правду об обстоятельствах своего времени и создавало правду исторических обобщений?!
Подобного рода "возвышающие" формулы не спасают от бытокопательства, а лишь запутывают дело, относя весь быт к сиюминутной правде, к преходящим обстоятельствам, неспособным и недостойным преобразовываться в художественную правду.
Вспомним, что и оценки повестей Ю. Трифонова в свое время звучали однообразно: "Измерения малого мира", "В замкнутом мирке", "Зыбкость характера или зыбкость замысла". (Зато теперь корим "сорокалетних" за отсутствие в их прозе той социальной насыщенности, что была у Трифонова.)
"Правда всегда конкретна", - было сказано на XXVII съезде, и пока мы не перестанем пренебрежительно именовать бытовые обстоятельства преходящими и недостойными литературы, относя это все чохом к бытокопательству, художественная правда не обретет подлинной жизненной силы, а бытокопательство как раз будет благополучно преуспевать под сенью этой невнятицы: что же все-таки именовать "прозой быта"?
Да, глобальные заботы о сохранении мира приметно и благодатно сказались на нашей прозе, придали тревожное и пафосное звучание многим произведениям. Да, бесспорна значительность "экологической" прозы, составившей уже немалый материк.
Но как быть с тем, что не меньшая тревога звучала и по поводу семьи, положения женщины? Ведь не в том только причина, что любовь, семья, дети - самая сокровенная и пронзительная тема любой ли-
стр. 44
тературы мира, вобравшая и физические, и психологические, и нравственные, и социальные сферы человеческого бытия. Сколько исторических обобщений предстало в искусстве через "преходящие" любовные и семейные коллизии!
В "Литературной газете" в статье к юбилею Г. Николаевой укоризненно говорилась о том, что пропали в нашей литературе такие крупные женские образы, как героини этой писательницы. Но кому сегодня неведомы насущно жгучие основания для тревоги о судьбе семьи, судьбе женщины, запечатленные не только литературой, но и статистикой, социологией, экономическими исследованиями? Оттого-то и обращалась литература в последние годы преимущественно к трудным женским судьбам (впрочем, намного ли чаще, чем к трудным мужским?). Я мог бы назвать немало запомнившихся произведений, где эти судьбы представлены с несомненной художественной силой: героико-драматическая повесть И. Грековой "Вдовий пароход", внешне безыскусный рассказ П. Нилина "Впервые замужем", реально-ирреальная повесть Э. Бээкман "Возможность выбора" - о том, как сельская учительница осуществила свое желание иметь трех детей от разных мужчин, о которых она заранее наводила справки, чтобы быть уверенной в том, что потомство будет здоровым... Но сошлюсь лишь на шокировавшую многих читателей, приученных к литературному благополучию, судьбу Лизы Пряслиной в "Доме". Сгасла Лиза, что там и говорить, а уж не ей ли вроде было уготовано стать второй Авдотьей Бортниковой. Значит, одно дело - писательское желание увидеть идеал и другое - писательские возможности правдиво обосновать.
Можно сколь угодно сетовать на то, что в прозе недостает героинь, которые успешно сочетали бы счастливую супружескую жизнь с нормальным для демографической статистики количеством детей и при этом преуспевали бы на, служебной стезе, отдавая вдохновенные рабочие часы исключительно творческому труду. Но что поделать, если литература по сути своей гуманистична и не может пройти мимо нашей общей боли, нашей общей тревоги. И опять же не случайно именно три крупнейших "деревенских" прозаика с такой тревогой говорят о семье, с такой надеждой обращают взор на нее как на оплот нравственности.
стр. 45
В. Распутин в "Пожаре" создал идеализированный, иконописный (применительно к городской прозе мы сказали бы: плакатный) образ Алены, верной жены, соратницы, русской женщины. В крестьянках из прежних повестей он, по его словам, воплощал "свое представление о русской женщине, какою она была и какую хочется знать не только по воспоминаниям". И вот снова в "Пожаре" - представление, мечта, никак он не может вписать свою Алену в реальность и вынужден дополнительно аттестовать: "...словно не она это говорит, а через нее говорит единая женщина, матерь всех мирских женщин... В этой маленькой, расторопной фигуре, как во всеединой троице, сошлось все, чем может быть женщина". И в числе четырех подпорок жизни человека на первом месте у него стоит дом с семьей, а затем идут работа, люди, с которыми вместе работаешь, и земля.
И В. Астафьев свой "Печальный детектив" неожиданно заканчивает гимном во славу семьи, хотя ничто в повести не предвещало такого гимна: обычная городская семья, где жена ушла от примерного семьянина и лишь к концу повести вернулась, чтобы дать герою возможность пропеть громкую осанну семейной подпорке. "Династии, общества, империи обращались в прах, если в них начинала рушиться семья, если он и она блудили, не находя друг друга..." - не приводя примеров и странно смешивая глаголы блудить и блуждать, выстраивает он публицистическое раздумье своего героя.
У Распутина и у Астафьева гимн семье звучит хотя и открыто публицистически, но внутри художественной ткани. А В. Белов с присущей ему в последнее время запальчивостью наотмашь бьет в одной из недавних бесед: "Семья в наше время разрушается. По многим причинам. А для меня семья - дело святое... Урбанизация идет, а городская жизнь к семье более безжалостна, чем сельская. Причина распада семьи в эмансипации женской. По-моему, мода на нее уже проходит. Женщины начинают видеть в ней еще большее закабаление. Как можно эмансипироваться или освободиться от деторождения или же от того, что присуще женщине просто физиологически? Это невозможно"1 .
1 "Литературная учеба", 1985, N 6, с. 153.
стр. 46
Можно понять такую запальчивость Белова, если в его родной Тимонихе и в соседних деревнях вот уже много лет не звучат детские голоса. Хотя вряд ли справедливо усматривает он гвоздь вопроса в том лишь, что "целые сельсоветы, целые регионы объявлены Госпланом неперспективными", - причины здесь куда более сложные.
Но ведь даже и столь далекий от "деревенщиков" С. Есин завершает свой роман "Сам себе хозяин" размышлениями следователя-резонера о причинах, по которым оказалась столь нескладной судьба центрального персонажа, переменившего за свою рано оборвавшуюся жизнь немало работ и немало женщин в тщетных упованиях выбраться наконец к богатой и беспечальной жизни. Что может удержать человека? "Работа и семья - вот якоря, не дающие ему сорваться и щепкой поплыть в потоке. Семья и работа прорастают друг в друге, создавая человеческой душе в большом неохватном мире свой собственный, только ему принадлежащий космос..." Не очень-то изящно выражено: "создавая космос душе", - но пафос понятен, хотя и Есин не уточняет, какая же работа и что за семья.
Не странная ли перекличка финалов повести Астафьева и романа Есина? Работа и семья - извечные человеческие ценности, простейшие устои общества - оказываются сегодня неким новым словом, только что постигнутыми истинами, приходящими на смену каким-то иным, себя не оправдавшим.
И наверное, не случайно этот гимн семье прозвучал столь громко и стиль надрывно именно в 80-е годы.
Во-первых, ясно обнаружились уже и серьезные государственные последствия кризиса семьи, который теперь и преодолевай, начади государственными мерами, а не только литературными нравоучениями насчет святости семейной на Руси и веселья в доме от детских голосов. Во-вторых, и в этом пыталась деревенская проза обрести вечную, "онтологическую" опору: без семьи не будет потомства, прервется цепь жизни, состоящая из естественных циклов умирания и воскрешения, утеряется родовая память, пропадет смысл человеческого существования.
Так что упование на семью как на панацею от многих - если не всех - сегодняшних бед высвечивает в
стр. 47
современной прозе весьма серьезные исторические и социальные обобщения, хотя вроде и не поднимается над "преходящими бытовыми обстоятельствами".
Безусловно, была права критика, настойчиво выступая против мелкотравчатости и банальности многих произведений на эту тему, но все же нельзя отрицать того факта, что "семейно-бытовая" проза сумела обнаружить некоторые болевые зоны народной жизни - не ради того, чтобы бередить их, а ради скорейшего исцеления.
Я не пытаюсь ни "реабилитировать" быт, ни, упаси боже, возносить его над другими сферами общественного бытия; речь идет о необходимости улавливать полноту правды, сложную совокупность тех социальных обстоятельств, в которых живет, действует, самоопределяется современный человек в современном мире. Правда о нашем времени вырастает не из умолчания о том, что не соответствует авторским представлениям о "правде эпохи", а из воссоздания жизни в ее многогранности, драматизме, величии.
Горестно сознавать, что в последние годы наша проза дала досадно мало произведений, о которых мы единодушно сказали бы: да, здесь действительно воплощен дух нашего времени!
Существует несомненная и глубинная зависимость между героем и теми жизненными испытаниями, в которых выпадает ему действовать. Эти-то обстоятельства и характер их преодоления (не характер и обстоятельства, а характер преодоления обстоятельств!) и составляют то, что мы называем духом эпохи, духом времени.
Если говорить о том, что отразила литература, то она, бесспорно, отразила многое. Сложнее обстоит с выявлением того, какие же глубинные общественные, нравственные, философские веяния, чаяния, проблемы она выразила . И уж совсем сложно обозначить, что же она сумела предвосхитить , имея в виду не лучезарный свет завтрашнего дня, а те реальные процессы, какие она обнаружила и какие были подтверждены нашей последующей жизнью, нашим сегодня. А как раз удивительный дар социальной интуиции, позволяющей увидеть едва заметное, едва обозначившееся, - одно из ценнейших качеств писательского таланта.
Художественные открытия, к которым призывала партия на XXVII съезде, - это, конечно же, когда от-
стр. 48
крывают, а не когда иллюстрируют, популяризируют то, что уже открыто и освоено обществом, а то и подробно разъяснено в официальных документах.
Наверное, и сейчас появятся произведения "вдогонку" сказанному на XXVII съезде. Некоторые появятся потому, что задним числом легко быть храбрым: и авторы, и издатели знают, что теперь об этом можно. Но рядом с этим шумливым потоком иллюстративной прозы возникнут и такие произведения, в которых будут серьезные попытки художественно осмыслить время перемен. Только уже не просто подать в беллетризованной обертке очевидные факты или "образно" изложить очевидные истины, но осознать их истоки, установить их внутренние взаимосвязи в социальном бытие, в психологии общества и человека. Словом, приближаться к неисследованному ядру, не довольствуясь пробами пылевого шлейфа! И разговор о том, насколько сумела наша проза проникнуть в глубинные жизненные противоречия, к ядру, сегодня вдвойне актуален: правильно понятое прошлое служит надежным уроком на будущее.
стр. 49
Новые публикации: |
Популярные у читателей: |
Новинки из других стран: |
 |
Контакты редакции |
О проекте · Новости · Реклама |
|
Либмонстр Россия ® Все права защищены.
2014-2026, LIBMONSTER.RU - составная часть международной библиотечной сети Либмонстр (открыть карту) Сохраняя наследие России |
|
Россия
Беларусь
Украина
Казахстан
Молдова
Таджикистан
Эстония
Россия-2
Беларусь-2
США-Великобритания
Швеция
Сербия
