Объектом рассмотрения являются три крупных по объему и тематике сборника статей, авторами которых выступают болгарские, российские и украинские ученые [I¹; 2²; 3³]. В содержательном плане каждое издание по-своему многопрофильно. Первое из них открывается обращением к участникам и гостям конференции президента Республики Болгария Г. Пырванова, подчеркнувшим актуальность поиска новых, нетрадиционных точек зрения в изучении истории болгаро-русских отношений, имеющих долгую историю. Президент поддержал предложенную организаторами конференции тему, выраженную в ее названии: "Болгария и Россия: между признательностью и прагматизмом" [1. С. 9 - 10]. Статьи и материалы сборника размещены в двух крупных разделах: "Рождение современного Болгарского государства и Россия (1878 - 1934)" и "Болгария и Советская Россия/СССР в системе международных отношений. Узловые события XX века и общественное мнение в Болгарии и России".

Главный исследовательский тренд разработок ученых - участников названных изданий - определяется критическим отношением к предшествующей, во многом идеологизированной и мифологизированной историографии, поиском новых подходов, выдвижением дискуссионных и "провокационных" вопросов, их опробирование. Как отмечает болгарский историк А. Пантев (София), современное сопротивление устойчивым стереотипам прошлого распространяется и на болгарскую историографию. Приветствуя возможность свободных критических размышлений, он подчеркивает: "Желание выдвигать острые вопросы несут несомненный научно-исследовательский позитив" [1. С. 55]. Близкого мнения придерживается его российский коллега Д. Полывянный (Иваново): "Началось выявление и вытеснение обширного мифологического сегмента болгарской национальной историографии" [1. С. 20]. То же можно сказать о современной российской историографии, специализирующейся на изучении истории Болгарии и

Гришина Ритта Петровна - д-р ист. наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН.

¹ Материалы научной конференции, которая проходила 27 февраля - 1 марта 2008 г. в Софии под эгидой Форума "Болгария - Россия" и под патронатом президента Республики Болгария, ее организаторы - Институт истории БАН и Комиссия историков Болгарии и России.

² "Дриновский сборник" - серийное издание Центра болгаристики и балканских исследований им. М. Дринова, созданного в 2005 г. в Харькове при Национальном университете им. В. Н. Каразина.

³ Сборник одновременно посвящается 100-летию Саратовского государственного университета.

других стран Балканского полуострова, и особо - на изучении политики России на Балканах в конце XIX - начале XX вв., ее сильных и слабых сторон. Остановимся на некоторых из знаковых проблем.

1. Была ли русско-турецкая война 1877 - 1878 гг. необходима болгарам для освобождения из-под турецкого ига.

Подобное сомнение, родившееся когда-то под пером известного болгарского поэта Пейо Яворова, послужило для ряда болгарских историков, освободившихся в 1990-е годы от сковывающих воображение марксистских установок, толчком для раздумий. Если в 1904 г. Яворов писал, что "так называемая освободительная" русско-турецкая война "нарушила естественный эволюционный ход развития болгарского национального движения, которое рано или поздно привело бы к достижению единого политического самоуправления для всех болгарских земель" (цит. по [1. С. 208 - 209]), то ныне некоторые ученые пытаются "прогнозировать" (пусть и ретроспективно): как и когда могло бы произойти освобождение болгар, не будь русско-турецкой войны 1877 - 1878 гг. (далее - РТВ).

Пример подобного видения событий представлен в Дриновском сборнике статьей великотырновского ученого П. Петкова. Он считает, что РТВ "преждевременно положила конец возрождению" в землях, населенных болгарами, но отошедших по Берлинскому договору к Румынии и Сербии; кроме того, она убила надежды болгар на возможность самим сорганизоваться и завоевать государственную независимость; иными словами - РТВ отняла у болгар возможность их собственной победы; и, наконец, она привела к русской оккупации страны. Однако никакого собственного варианта "самоосвобождения" болгар Петков в данной статье не предлагает. Только выражает мнение, что отсчет болгарской государственности следует вести не с 1878 г., как это принято, а с 1879 г., с февраля - апреля, когда заработало Учредительное собрание, или с июня - с занятия монаршего престола князем Александром [2. С. 156 - 157].

Упомянутый выше Пантев изучил все предлагаемые коллегами варианты развития Болгарии, якобы "заблокированные" РТВ, и пришел к выводу, что представление о возможностях добиться освобождения без РТВ - не более, чем заблуждение. Он пишет: "Часто встречаются сомнения с критическим уклоном в тогдашней необходимости Освобождения, противопоставленные альтернативному видению болгарского "развития без освобождения". Как в романах Д. Брауна невероятное не только становится возможным, но даже выглядит логичным и человечным [...] Не менее сомнителен прогноз, что конец османского правления мог наступить у нас позже (1878 г. - Р. Г.) и более благоприятным для болгар образом. Но с учетом последовавшей негативной динамики в балканской и европейской политике едва ли можно найти более подходящий момент. Мы, по крайней мере, не видим такого. К тому же соседние балканские государства усилили связи одновременно с Россией и остальными великими державами, что вряд ли облегчило бы нашу участь. Как можно принять, что если уже в середине XIX в. Греция и Сербия являлись угрозой для будущей болгарской независимости, то в конце века эта угроза уменьшилась бы, оставаясь мы без государства! Появление свободной, тем более Большой Болгарии как фактора балканской политики становилось все более трудной перспективой. Вариант "мирного решения" болгарского вопроса путем выполнения постановлений Царьградской посланнической конференции (декабрь 1876 г.) привлекателен тем, что мог сохранить этнический массив болгар. Но [...] Царьградская посланническая конференция была не менее театральной симуляцией, чем невозможный Сан-Стефанский договор. Дру-

гая идея - о турецко-болгарском симбиозе сохранялась как альтернатива вплоть до времени Ст. Стамболова, но была отвергнута самими турками. И будь она осуществима, ни одна великая держава не допустила бы ее реализации даже в качестве временного эксперимента. Сравнительно равноправный союз с Австро-Венгрией 1869 г. - мало убедителен, а в некоторых отношениях и угрожающ. Федерализм, особенно в отношении гетерогенных этнорелигиозных компонентов [...] провалился еще в 1848 г. [...] Мы принимаем историческую реальность такой, - заключает Пантев, - какой она была тогда, условные наклонения направляют нас к тупикам абстрактных предположений" [1. С. 55 - 56].

Свой вклад в дискуссию внес Р. Мишев (В. Тырново), негативно высказавшись по поводу гипотезы о том, что для целостного завершения процесса возрождения и полного освобождения всех болгарских земель было бы лучше, если бы Освобождение запоздало. В доказательство своей точки зрения он формулирует несколько пунктов, из которых наиболее важным представляется указание на существование у соседей болгар собственных государств, что могло бы привести к тому, что "болгарская национальность подвергалась бы постоянной эрозии и территориальным потерям". А относительно сентенции: "Лучше бы мы запоздали", Мишев заявляет: "Этот тезис находится в полном противоречии с реальным историческим процессом" [2. С. 139].

По понятным причинам российские и украинские ученые в обсуждение чисто внутреннего болгарского вопроса не включались. Но, думаю, они согласятся с позицией Пантева об общей полезности размышлений об Освобождении, полученном в результате русско-турецкой войны, и о том, что всегда целесообразно "еще раз все продумать, взвесить, соотнести, стараться быть объективным" [1. С. 57].

2. Была ли русско-турецкая война освободительной?

В болгарской историографии встречаются противоречивые оценки РТВ. Сами болгарские историки пишут по этому поводу так: "Часть исследователей и мемуаристов делает акцент в первую очередь на филантропические мотивы бескорыстной помощи русского и украинского народов, другие постоянно ищут факты завоевательных намерений Москвы. Марксистская идеология упорно насаждала точку зрения о том, что, несмотря на завоевательные стремления царизма, объективно РТВ имела освободительный, т.е. прогрессивный характер" [2. С. 24]. Другие отмечают: сообщество ученых-историков испытало все амплитуды колебаний в интерпретации оценки России как инициатора и исполнителя этой войны: от театрального упоения "великой и святой дружбой" и фольклорной мистики "дядо Ивана" до издевательских намеков современной конъюнктуры о голодных русских мужиках, пришедших оккупировать пресыщенных и свободных болгар [1. С. 57].

Чтобы разобраться в этой непростой проблеме, в том числе учитывая эмоциональный аспект, просматривающийся в подходе некоторых болгарских историков, ученые привлекают новые материалы, выявляя детали поведения той и другой стороны, а главное, ставят новые вопросы и пытаются ответить на них. Задаваясь вопросом, какова действительная причина РТВ (ведь в 1856 г., принимая трон, российский император Александр II зарекся никогда больше не воевать с Турцией), Ст. Дойнов (София) приходит к мнению, что в основе войны 1877 - 1878 гг. лежала "интенсивная революционная деятельность" Г. С. Раковского, Л. Каравелова и В. Левского; она-то и привела к тому, что за сравнительно короткое время болгары превратились в организованную силу, начавшую влиять на решения по Восточному вопросу. Автор считает, что большинство коллег не учитывает "тес-

ной связи войны с развитием болгарской национальной революции" и ее размаха [2. С. 27].

Однако, как это утверждение соотносится с другой деталью, отмеченной Дойновым, - с его же констатацией, что после восстания в Боснии и Герцеговине в 1875 г. Россия предприняла решительные шаги против готовившегося болгарами Апрельского восстания? [2. С. 25]. Эту неувязку Дойнов не комментирует и оставляет без объяснения вопрос, по каким мотивам император Александр II в апреле 1877 г. все-таки принял решение начать войну с Турцией. Возможно, правда, противоречивость авторской концепции является отражением импульсивности самой внешней политики России.

Но, оказывается, связь между революционной деятельностью болгар и РТВ может оцениваться и как негативный фактор. Так, упомянутый выше Петков, в своей статье вообще избегающий употребления понятия "национальная революция" и говорящий только о "болгарской радикальной активности 1875 - 1876 гг.", указывает на неблагоприятные, но "закономерные последствия" Апрельского восстания, выразившиеся во вмешательстве в политическое развитие Болгарии великих держав и особенно России [2. С. 155 - 156]. Он весьма невысокого мнения о болгарской политической элите того времени, или, по крайней мере, ее части. Если Дойнов заявляет о "гениальном способе деятелей национальной революции" [2. С. 26], то Петков, не вступая в открытую полемику, говорит, что болгарская политическая элита, провозглашавшая государственную независимость Болгарии в качестве конечной цели, выступала преимущественно декларативно и не знала, как ее достичь практически. У нее не было осознанного приоритета государственных и национальных интересов над партийными и личными. Заключение Петкова звучит сурово: именно эта политическая элита превратила Россию во внутриполитический фактор, заставив ее (курсив мой. - Р. Г.) заняться освобождением болгар, что не могло не привести к оккупации страны, - последний момент даже предусматривался в программе Болгарского центрального благотворительного общества [2. С. 156].

Позицию Петкова в части оценки квалификации болгарской политической элиты и недопонимания ею значения постановки и решения национально-государственных задач разделяет ряд российских историков, считая, что своей, болгарской национально-государственной программы болгарские интеллектуалы так и не выработали, ни до, ни после Освобождения [1. С. 92]. Д. Полывянный отмечает, что политические контуры болгарского национального вопроса в идеологии деятелей Возрождения до 1878 г. были прописаны весьма противоречиво и смутно, из-за чего после Освобождения выработка "четких и определенных представлений о Болгарском государстве" стала особенно необходимой. Но стремительный поток событий повлек несколько в иную сторону: формирование новой болгарской политической идентичности, утверждает Полывянный, "акцентировало внимание, прежде всего, на территориальные аспекты государственности, оставляя ее конкретные черты на втором плане" [1. С. 22 - 23]. Полывянный идет дальше и, обращаясь к известной теории о нациях государственных и культурных, понятие болгарской нации считает возможным дополнить определением "территориальная" [1. С. 24]. С ним, пожалуй, можно согласиться, принимая во внимание, сколь большую роль в государственной идеологии княжества, а потом царства и далее - народно-демократической и социалистической Республики Болгария играли проблемы территориальные, удачно совокупленные с национально-объединительными.

Для нынешнего этапа изучения РТВ, кажется, вообще типичны поиски новых, дополнительных характеристик войны. Сл. Елдыров (София), например, называет

РТВ не только освободительной, но и православной, "религиозной", "христианской", направленной против исламского мира. При этом он подчеркивает позицию Болгарской православной церкви, для которой суждение о миссии России именно как освободительной было незыблемо, несмотря на разные повороты истории [2. С. 175]. Хр. Глушков (В. Тырново) применяет к РТВ термин "справедливая" [2. С. 123].

Ряд болгарских авторов, участвуя в обсуждении вопроса о характере РТВ и целях России при решении начать ее - для освобождения братьев-славян или исходя все-таки из неких завоевательных задач, - стремятся в первую очередь понять, что представляла собой Россия к 1875 - 1877 г. В то время, пишет Хр. Глушков, в международной жизни решалась проблема: кто - Россия, Австро-Венгрия или Англия - будет содействовать созданию независимых балканских государств; Россия, считает автор, после поражения в Крымской войне не обладала ни военными, ни финансовыми, ни политическими возможностями для самостоятельного разрешения "этого приоритетного для нее вопроса". Отсюда, продолжает он, и осторожная политика князя А. М. Горчакова [2. С. 123]. Тем не менее, в 1877 г. Россия, по мнению Глушкова, не могла не начать войну с Турцией, "иначе она подвергалась риску потерять свое влияние на Балканах", но также и в Европе, сравнявшись с незавидным статусом Франции, потерпевшей поражение от Пруссии в 1871 г. [2. С. 124]. Достижению успеха в этом деле способствовало бы и создание независимых балканских государств, и возможные территориальные завоевания, заканчивает Глушков свою мысль. Напрашивающийся вывод уводит нас в область политологии: главной задачей для России являлась борьба за "поддержание международного рейтинга".

Такой в целом мирный, по описанию Глушкова, настрой России в отношении Балкан автор подтверждает рассуждениями о том, что в конце XVIII в. составители русских проектов не предусматривали территориальных аннексий на полуострове; в то время не существовало еще и самой идеи славянской взаимности, оперировали только понятием общей принадлежности к православию. Русская дипломатия, отмечает он, проявляла реализм и не планировала расширения границ за счет территорий в Юго-Восточной Европе, "а стремилась к установлению политического влияния", в отличие от Габсбургов, смотревших на территорию европейской Турции как на сферу влияния и как на возможность аннексировать часть ее земель [2. С. 125]. А я подчеркну, что расширение собственных границ великой державы всегда считалось и в международных отношениях, и в общественном сознании важным военным приобретением, большой ценностью.

Более гибкую модель предлагает Т. Стоилова (София). Она пишет: в XIX в. Петербург поддержал стремление балканских народов образовать национальные государства как возможность установить в них влияние России, что привело бы к достижению русскими их стратегических целей в Средиземноморье. "Отличная от европейской и от азиатской стадия социального и политического развития балканских народов как части другой империи наряду с конкуренцией европейских государств, часто переходящей в открытую враждебность, заставляет Россию осуществлять свои имперские интересы на Балканах через влияние (курсив мой. - Р. Г.), а не путем присоединения. В отличие от ее политики на Кавказе и в Средней Азии" [1. С. 47].

Отчасти мнение Стойловой совпадает с представлением о балканской политике России саратовской исследовательницы О. Исаевой, считающей, что, свои геополитические интересы (установление благоприятного режима Черноморских проливов - свобода мореплавания русского флота через Босфор и Дарданеллы)

Россия хотела реализовывать путем политического доминирования на Балканах, через систему протекторатов и зон влияния. Исаева отвергает утверждения историографии "о непреходящем намерении русских царей захватить Константинополь и проливы" и заявляет: "Правящие круги России никогда открыто на них не посягали, хотя и именовали контроль над ними "прекрасной мечтой" и "национальным идеалом"" [3. С. 68].

Само упоминание о "прекрасных мечтах" позволяет думать о неких потаенных и завуалированных целях балканской политики российских монархов. Рождающийся из таких формулировок элемент неопределенности отражается и на последующих рассуждениях Исаевой: констатируя факт выхода России во второй половине XVIII в. к Черному морю, она полагает, что с этого времени Балканы превращаются в зону ее непосредственных интересов. Но возникает вопрос - каких конкретно интересов? Однако ответа на него нет. Зато Исаева энергично подчеркивает: российское министерство иностранных дел неустанно заявляет: Россия не имеет территориальных претензий на Балканах. "Это положение, - заключает автор, - многократно повторенное российской дипломатией, стало определенной константой ее политики" [3. С. 69].

При этом в полуофициальных кругах обсуждались несколько иные планы, видимо, и порождавшие "прекрасные мечты". Об этом говорится в статье русского историка-эмигранта Г. В. Вернадского "Александр I и славянская проблема в первую половину его царствования", написанной в 1920-х годах, публикация которой включена в материалы "Славянского сборника"⁴. Вернадский исследовал записку князя Чарторыйского, составленную в развитие проекта императора о "федеративной организации народов" Европы. Из записки следует, что Чарторыйский уже в начале XIX в. предлагал разделить главную часть европейских владений Турции на самостоятельные области с местной автономией при объединении их общим административным управлением, что, по его мнению, создавало для России возможность "обеспечить себе решительное и законное влияние" на эту федерацию, если "Его Императорскому Величеству будет предоставлен титул императора или протектора славянских и восточных народов". Впрочем, участие России в освобождении этих стран, продолжал Чарторыйский, общность религии и происхождения, умелый выбор местностей, которые "будут заняты нашими войсками", и мудрая политика - вероятно, "сами по себе установили бы это влияние" (курсив мой. - Р. Г.)" [3. С. 147 - 148].

Заметим, что здесь общность религии и происхождения не только уже принимаются во внимание, но оцениваются по высокой мерке - как самодействующие факторы в пользу России. Но раз эти факторы действуют сами собой как некие внутренние пружины, получается, что для установления, например, российского протектората в балканском пространстве (или его части) будущим протекторам не было необходимости в знании и изучении жизни местного социума, его характерных особенностей, способа управления, его социальных и политических надежд и стремлений, а также отношений между народами Балканского полуострова, их взаимодействия с соседними народами.

Здесь важно подчеркнуть, что в деле реализации внешней политики России на Балканах речь с самого начала шла о формировании характерного приема, состоявшего в придании почти абсолютного значения факторам этнического родства и религиозного единства большого массива балканцев и русских. Едва обозначенный в ранние годы XVIII в., он вскоре превратился для русских правящих кру-

⁴ Статья на русском языке не публиковалась с 1927 г.

гов в краеугольный камень строительства отношений с населением отдаленного региона, ему придавалось значение глубокой стародавней традиции, притом, что внутренняя потребность к изучению южных "братьев", строя их жизни и т.п. отсутствовала. Как и предположительных вариантов возможного восприятия балканскими народами государства-освободителя в случае его прихода с северо-востока. И, что не менее важно, - восприятия государства-освободителя уже после акта освобождения страны, манер его администрации, способов наставничества и прочее, отношения балканцев к полученному дару и появлению у них желания самим распорядиться добытой тем или иным путем свободой.

Подобные размышления возникают в ходе знакомства с разработками ряда авторов - участников рассматриваемых сборников. Н. И. Самойленко (Полтава), изучавшая публикации журнала "Вестник Европы", пишет, что в конце 1870-х годов русская общественность, несмотря на усилия по развитию славистики, признавала: "Наше знание славянства вообще, и южного в том числе, до сих пор крайне ограничено [...] до сих пор знакомство с ним было уделом немногих специалистов и любителей". Свой вывод Самойленко подкрепляет мнением А. Н. Пыпина: "Вся Болгария изучена крайне мало и новые исследования необходимы". Несколько позже о том же писал в своем дневнике русский журналист Василий Иванович Немирович-Данченко (брат известного театрального деятеля Владимира Ивановича), считавший, что интерес к славянству возник в России именно со времени РТВ, что война стала рубежом в этом отношении.

Мнение Немировича-Данченко, почти целый год находившегося при действующей армии, живого свидетеля того, как русские воспринимали балканскую действительность, которую до тех пор практически не знали, представляет большую историческую ценность. Тем более, что Самойленко характеризует его корреспонденции как отличавшиеся значительно более высокой квалификацией в сравнении с массой публикаций, заполонивших с началом РТВ русские периодические издания, благодаря которым, считает украинский автор, русской общественности приходилось кормиться некомпетентностью тыловых и прочих журналистов в Восточном вопросе, "грубым непониманием болгарского национального характера" [2. С. 86].

Наиболее развернутые размышления об РТВ и ее оценках в болгарской историографии представлены в статье А. Пантева. Главная мысль Пантева - РТВ невозможно рассматривать вне общего характера имперских кампаний XIX в. остальных великих держав, в том числе на европейском континенте. "В них встречаем, - утверждает он, - гораздо больше корысти, когда они велись во имя чьего-то освобождения". Именно последнее соображение приводит его к идее о более широком европейском периметре в восприятии РТВ как выражения европейской политики. Болгарское освобождение, считает автор, не может быть объяснено только войной между двумя отсталыми империями, имеющей ограниченный характер и локальное значение [1. С. 58]. РТВ является частью цепи событий европейской истории последней четверти XIX в. и последним этапом в европейской истории, когда преобладание в мире решалось континентом.

Подводя итог, подчеркну, что для болгар в конце концов не так уж было и важно, чего именно хотела Россия, начиная войну с Турцией. Важно, что освобождение из-под власти турок они действительно получили, и с этим результатом, в конечном счете, авторы сборников согласны. Другое дело, что Россия, утвердившая свое доминирование на Черном море и добившаяся желанных территориальных и финансовых приобретений [2. С. 133], в моральном плане вскоре стала испытывать неудовлетворение.

Некоторые болгарские историки (Мишев, например) отмечают, что русская дипломатия ошиблась в ожиданиях и требованиях благодарности, как и послушания со стороны балканских государств [2. С. 138]. Вряд ли правильно так ставить вопрос. Дело не в благодарностях, народ болгарский, конечно, сохранил в своих сердцах память о 200 тыс. подданных Российской империи, погибших в балканских горах и лощинах, почитание "дядо Ивана" тогда только усилилось. Россия немало сделала, оказав помощь в становлении новой государственности в Княжестве Болгария, в выработке Тырновской конституции, в передаче земли бежавших турок болгарским крестьянам - считают нужным подтвердить российские историки В. М. Хевролина и Л. В. Горина [1. С. 34, 154 - 155]. Но когда факт Освобождения закрепился в болгарском общественном сознании, естественно, встал вопрос, как и куда новому государству двигаться дальше: Россия и притягивала, и отталкивала, Запад выглядел благовиднее. Если до РТВ Россия играла роль ментора для балканских народов, пишет Р. Мишев, то после нее она оказалась перед неожиданной трудностью - необходимостью уточнить технологию своей поддержки, научиться предлагать ее тонко [2. С. 134] (Исаева, например, употребляет по этому поводу в своей статье такие слова, как "навязчивый покровитель" [3. С. 71]). Так в отношениях между государствами возникли этические моменты. Очевидно, российская дипломатия не вполне была готова к этому. Ей было трудно усвоить, что просвещенная часть болгарской элиты была нацелена на то, чтобы самой "порулить страной", хотела самостоятельности, чего так не любят любые "благодетели". Одну из причин кризиса в российско-болгарских отношениях Мишев видит в неадекватном отношении России к тому, что "утверждавшаяся болгарская нация стремилась войти в сферу европейской истории в качестве самостоятельного субъекта" [2. С. 136].

Все же стоит отметить, что введенное Россией гражданское административное управление оказалось очень недолгим - менее двух лет. А если следовать за Петковым, предлагающим считать начало собственной болгарской государственности самое позднее с июня 1879 г., то со времени Берлинского конгресса и вовсе всего один год набегает. А с 1886 по 1896 г. в результате разрыва российско-болгарских отношений - Княжество Болгария располагало целым десятилетием собственного взросления и самостоятельной деятельности. За эти десять лет, говорит Мишев, ссылаясь на российского исследователя В. Косика, произошло освобождение Болгарии от России [2. С. 136]. А одним из результатов стал кризис идеи славянской взаимности.

3. Фактор этноправославного славянского единства.

Присутствие этого фактора в российско-балканских отношениях отмечают почти все авторы рассматриваемых сборников. В "Славянском сборнике" тема представлена наиболее подробно, но трактовка ее не однозначна.

Традиционный подход, выражающийся в подробном описании "всенародного патриотического движения" в поддержку освободительной борьбы балканских славян в середине - конце 1870-х годов, просматривается в работе самарского ученого А. Н. Сквозникова. Из его статьи, основанной на архивных документах (письма от религиозных и общественных организаций, учреждений и частных лиц в Московский славянский комитет и III отделение канцелярии императора), а также на материалах самарской губернской печати, читатель получает представление о содержании и формах этого важного общественного движения, развернувшегося в поволжских губерниях России, о настроении и психологическом состоянии его участников, готовых жертвовать последним, чтобы помочь борющимся за независимость славянам. Практически все население Поволжья, - сообщает

Сквозников, - дворянство и крестьянство, рабочие и служащие, представители интеллигенции, школьники и студенты - никто не остался равнодушным к тому, что происходило на Балканах, но особенно активными были крестьяне [3. С. 87].

Последняя констатация вызывает у неравнодушного читателя интерес: почему именно крестьяне? Они поднялись спонтанно? Какой информацией питались, почему несли последнюю копейку? Какова роль в организации этого действа государственных и местных властей, церкви, славянских комитетов?

О роли государства в мобилизации социально-психологических ресурсов российского общества Сквозников ничего не сообщает. Он пишет, наоборот, о зависимости административной власти от выступлений общественности, требовавшей от императора Александра II объявить Турции войну [3. С. 91], хотя такую ситуацию следовало бы, тщательно проанализировать. Деятельность славянских комитетов автор освещает кратко. О Русской православной церкви говорит несколько подробнее, например, сообщает, что местные епископы разослали по своим епархиям копии призывов сербского и черногорского митрополитов о помощи, сопроводив их подписными листами для сбора пожертвований. Однако от конкретного анализа деятельности сил (очевидно, фактических организовавших и направлявших общественное движение) Сквозников уходит. Как и от анализа местной печати, уровня ее пропаганды, его не смущает увлеченность публицистов мистикой и иррациональным. Например, он приводит из газеты "Самарские губернские ведомости", писавшую о желании русских добровольцев принять участие в боевых действиях на стороне сербов, следующий пассаж, оставляя его без каких-либо комментариев: добровольцы "идут в убеждении, что смерть на земле, облитой христианской кровью, будет угодна Богу, идут потому, что видения во сне указывают им путь в Сербию [...] Эти матери, жертвующие детей, эти сны, плод душевного настроения, эти просители смерти за веру (курсив мой. - Р. Г.), не знамение ли, говорящее, какой вопрос для России разрешается на Балканах" [3. С. 89].

Такая газетно-церковная агитация, местами, как видим, почти фанатичная, истеричная, как и деятельность славянских комитетов, особенно радикального крыла этого идеологического течения, требует не беглого упоминания, а научного, беспристрастного анализа. Тем более, что оба этих института оказывали большое влияние на формирование личных идейных пристрастий людей из разных слоев социума. Повышенная активность этих институтов создавала в русском обществе излишнее возбуждение, нагнетала казенный патриотизм, мешала людям рационально воспринимать действительность.

Противником метода "анатомирования живой ткани" "неразделимой истории народов России и Болгарии" предстает В. И. Косик. Указанная "неразделимость", по его мнению, выражается в том, что "судьба властно связала воедино политику, национализм и метафизику" [1. С. 131]. Но нельзя не признать: указанная триада не уравновешена - на один ее реалистический элемент (политику) приходится два иррациональных, что, очевидно, создает для первого очень трудные условия, чтобы он мог действовать самостоятельно и целеустремленно. В случае же, когда речь идет о формулировании российских государственных интересов в области внешней политики, рационалистическая составляющая просто лишается значительной части своей силы. О последствиях напоминает Исаева: соотношение между прагматизмом и этноконфессионалъными иллюзиями, пишет она, было разным, доминировало то одно, то другое, что придавало российской политике двойственность [3. С. 72].

Другие авторы в своих статьях пытаются найти новые подходы к пониманию сути славянского этнорелигиозного братства, а также сути взаимоотношений

между славянскими народами, образа их общественной жизни, стремятся понять, насколько реально это братство существовало, являлось ли действительно некоей данностью (и является ли все еще ныне, поскольку и в современном мире встречаются упования на него). Ставя перед собой трудные вопросы, например, каковы были национально-государственные интересы Российской империи на Балканах, степень их соответствия реальной политике в этом регионе, соотношение геостратегических, идейно-политических и этических соображений в проводимой политике [3. С. 68], взаимосвязь между ценностями и интересами в балканской политике России [3. С. 77], авторы пытаются найти ответы на них. С. А. Кочуков (Саратов), в частности, считает постулат о России как центре славяно-православного мира и ее предназначении покровительствовать и защищать славян не более, чем мифологемой [3. С. 77]. Анализируя средства, с помощью которых эта мифологема распространялась в русском обществе, автор приходит к выводу: это печать газетно-журнальная, давление со стороны славянофильских кругов и, конечно, церкви, причем влияние последней, считает Кочуков, было особенно значимо с точки зрения обработки крестьянского населения.

Пример деятельности Славянского комитета и его председателя И. С. Аксакова проанализирован в статье московской исследовательницы О. Дубовик. Опираясь на прессу и архивные материалы, она показала, как с риском для собственной карьеры и общественного положения Аксаков выступил с публичной речью во время работы Берлинского конгресса, в которой обвинил российское правительство в нерешительности, в отказе от завоеванной в Сан-Стефано победы, что, по его мнению, является "позором для русского орла". Историческое призвание России, настаивал он, ее нравственное право и обязанность - освобождение славянских народов из-под духовного и материального гнета [1. С. 102]. Дубовик относит Аксакова к наиболее радикальным деятелям славянофильского движения, активность которых содействовала тому, что значительная часть русского общества оставалась на позиции войны, горюя о "невзятии Константинополя" в 1878 г.

Другой вопрос - насколько идея этнорелигиозного единства была обоснована, исходя из степени включенности ее составных частей (значимость православия, во-первых, и общность славянских корней, во-вторых) в общественное сознание России и Болгарии. Такой вопрос ставят ряд авторов. Конечно, полное его решение в формате небольших статей вряд ли возможно, но некоторые констатации представляются интересными. Так, Исаева считает, что само обращение во второй половине XIX в. к деятельному использованию фактора славянского единства как дополняющего и усиливающего идеологию, основанную на признании единства православного мира, было связано с ослаблением "значения православия в качестве связующего звена между Россией и балканским населением". Все идейно-политические течения этого типа - панславизм, славянофильство, неославизм - отличали патернализм, убеждение в особой провиденческой роли России, завершает она свою мысль [3. С. 69].

Проведенный саратовскими учеными анализ подводит нас к выводу, что этнорелигиозное славянское братство было фактически фантомом, мифом, причем мифом, востребованным властью и государственной идеологией, а затем и общественным сознанием. В размышлениях большинства авторов "Славянского сборника" проявляется неудовлетворенность тем, что над "действительными национально-государственными интересами России" преобладали идеологические, осененные представлениями не только об освободительной миссии старшего брата, но и совсем уж идеалистическими - о провиденчестве, мессианстве.

Не приходится сомневаться, что идея славянского единства нужна была, прежде всего, властным структурам самой России с целью внутреннего укрепления страны - требовались новые скрепы для народа, в том числе эмоциональные. Внимание к "славянскому элементу" как важной части государственной идеологии способствовало повышению авторитета Российской империи в мире, но также и среди собственного населения, сопровождалось укреплением имперского сознания в народной толще, создавало дополнительные условия для государственной и общественной практики самовозвеличивания.

Действие фактора православного единства в Болгарии трудно сопоставимо с его влиянием в России. В болгарских землях "церковный энтузиазм" народа после обретения в 1870 г. своей автокефалии значительно уменьшился. С этим пришлось столкнуться, в частности, русскому священнику В. Гурьеву, состоявшему во время РТВ при подвижном дивизионном лазарете. Во время походных богослужений под открытым небом, на которые приходило болгарское население, он "с горечью замечал, что многие болгары, особенно молодые, не знали богослужебного порядка, не знали, как приложиться к кресту, да и перекреститься правильно не умели. Т.е. о внешней стороне христианства имели самое смутное представление", - пишет украинская исследовательница Л. Ю. Посохова (Харьков) [2. С. 80]. Она цитирует собственноручную запись Гурьева: "Они, бедные, и креститься почти не умеют, в церкви не снимают шапок и фесок, в крестном ходе нет порядка", хотя видел восторг и радость болгар от приобщения к обряду [2. С. 81].

Ученые приводят случаи фактического отрицания со стороны балканцев предлагаемого Россией единства. Так, принимая русскую помощь для освобождения от османского ига, они не проявляли затем склонности следовать в фарватере российской политики [3. С. 70]. С другой стороны, и русское общество испытывало разочарование. В нем после войны 1877 - 1878 гг. даже "началось размежевание на тех, кто призывал к прагматизму и рационализму, и на тех, кто остался сторонником традиционной, безоговорочной поддержки балканских славян" [3. С. 71 - 72]. В продолжение темы О. М. Курчатова (Саратов) цитирует князя В. Мещерского, писавшего в конце 1870-х годов после посещения Белграда: оказывается "сербы не любят болгар, не любят румынов, не любят черногорцев, не любят друг друга [...] Если славяне не могут жить мирно между собою, то к чему задаваться вопросом об историческом значении России в судьбе Восточного вопроса?" По мнению исследовательницы, "обольщение" России славянами, сербами, в частности, связано с экстраполяцией российской прессой, хотя бы частично, русского менталитета на сербов, что приводило к непониманию их действий. Отсюда столь неожиданной для русских, по-прежнему мало знавших о сербах и других балканцах, о нравах их частной и политической жизни, оказалась жестокость кровавой расправы с сербскими королем и королевой, убитых во время государственного переворота 1903 г. [3. С. 116].

Анализируя влияние фактора этнорелигиозного славянского единства на характер внешней политики России в конце XIX - начале XX в., историки обнаруживают в деятельности российских правящих кругов недостаточную прагматичность с точки зрения видения геополитических интересов государства. Придание слишком большого значения идее славянской взаимности при недостаточном учете подвижек в расстановке международных сил в последней трети XIX в. приводило российскую дипломатию к досадным ошибкам. По мнению Глушкова, российское правительство не умело реалистически оценить политическую обстановку в Европе, учесть силу антирусских настроений, питало иллюзии,

что может положиться на своих союзников в лице Австро-Венгрии и Германии [2. С. 124], т.е. не проявляло достаточной компетенции.

Критично высказывается о царской дипломатии и Мишев, считая, что она "не могла своевременно оценить то обстоятельство, что Союз трех императоров уже сыграл свою роль". Прослеживая ход подвижек в сообществе международных элит, явление новых игроков и новые амбиции европейских государств, создание в 1879 - 1882 гг. союза Германии, Австро-Венгрии и Италии, а в 1891 - 1893 гг. франко-русского союза и их противоречивые цели, Мишев пишет, что Россия не заметила, как вокруг нее возникло сложное переплетение международных интересов и инициатив, и оно "оказалось непреодолимым, или трудно преодолимым для русской дипломатии". Впрочем, подмечает он, и профессионалов уровня Бисмарка или графа Калноки у России не оказалось [2. С. 136].

Элементы традиционной дипломатии, несмотря на периодические разочарования в ней, обнаруживали себя вновь и вновь в действиях российского правительства, когда мир подходил к новым кризисам. Саратовская исследовательница Н. А. Учаева рассматривает эту ситуацию на примере Балканских войн 1912 - 1913 гг., когда столь резко обозначился разрыв между тем, чего желала российская дипломатия и что получила в действительности. Учаева ставит ряд важных вопросов: почему такой разрыв имел место, что подпитывало мифологические образы, делая их не только жизнеспособными, но и востребованными. С военным успехом славянских балканских народов, отмечает она, особенно на первом этапе войны, в российском обществе возродились полузабытые мифические образы славянского единства и могущества. Однако уже несколько месяцев спустя - с началом схватки между славянскими союзниками - Россия оказалась перед крахом собственных иллюзий о славянском единстве и о своей руководящей роли в балканских делах [3. С. 118].

В дискуссию включился Сл. Елдыров со своей не менее жесткой оценкой отношения болгарского общества, или, по крайней мере, его части, к идее славяно-христианского единства. По мнению болгарского ученого, именно болгарской церковью православие и славянство пропагандировались как основы национальной идентичности. Тем не менее, с тяжелым военным поражением Болгарии в 1913 г. в ходе 2-й Балканской войны часть болгарского духовенства, озлобленного на бывших славянских союзников и разочарованное в олицетворявшемся Россией православии и славянстве, того самого духовенства, которое являлось главным протагонистом идеи войны креста против полумесяца, обратилось к мысли об унии православия с католической церковью. Эта мысль родилась летом 1913 г. и в короткий срок, сообщает Елдыров, "сумела овладеть общественным сознанием до степени судьбоносного национального вопроса". Начались даже приготовления к этому акту, но все быстро сошло со сцены [2. С. 178].

Означали ли события 1913 г. действительный крах славянской идеи в сознании болгар? Скорее всего, нет, хотя вера в нее действительно могла пошатнуться. Мифы имеют предрасположенность к долгому существованию, и, как показывает практика, - к возрождению на новых волнах развития общества, вплоть до настоящих дней.

4. Сан-Стефанский договор и Берлинский трактат.

Два этих понятия до сих пор сосуществуют в общественном сознании болгар, но не мирно, а в противопоставлении "хорошего Сан-Стефано" "плохому Берлину". Примерно такова же диспозиция в научных разработках болгарских историков, хотя недавно она стала колебаться: слишком сильным оказывается

обаяние ловкого хода российской дипломатии, сумевшей на десятилетия загипнотизировать болгарскую политическую элиту мифом о Сан-Стефанском Болгарском государстве - самом крупном в территориальном отношении на Балканах и объединяющем "все болгарское племя".

С событий 1878 г. прошло более 130 лет, но, кажется, только теперь в трудах болгарских историков стали обнаруживаться некоторые подвижки в соотношении черных и белых красок при описании тогдашних событий. Подвижек мало, но они есть, и потому важно зафиксировать примеры обновляющегося подхода, увиденного на страницах рассматриваемых сборников. Так, П. Петков не только не произносит традиционных нелицеприятных слов в адрес Берлинского конгресса, но, характеризуя главный результат его работы для Болгарии, указывает: "Берлинский мирный договор - окончательный, он предоставил политическую автономию Княжеству Болгария и административную политическую самостоятельность Восточной Румелии". И это действительно главное. Еще более важным является проявление нового отношения к решениям Берлинского конгресса, вытекающее из дальнейших слов Петкова: этот конгресс "в болгарском обществе все еще трудно воспринимается как преимущественно положительный фактор (из-за десятилетий негативных наслоений, связанных с отрывом Македонии и Южной Фракии и оставлении их под властью Османской империи)" [2. С. 159] (курсив мой. - Р. Г.).

О заключении прелиминарного Сан-Стефанского договора как о "театральной симуляции" упоминает, правда вскользь, в цитировавшейся выше статье А. Пантев. Более пространно рассматривает историю подписания мира в Сан-Стефано Ст. Дойнов. Задавшись вопросом, почему русское правительство подписало двусторонний Сан-Стефанский мирный договор с Турцией, тогда как задолго до этого договорилось в Вене и Лондоне заключить мир обязательно при участии "европейского концерта" [2. С. 24 - 25], Дойнов в попытке найти на него ответ, высказал мнение, что такая нелогичность связана с тактикой канцлера А. М. Горчакова, который стремился продемонстрировать балканским христианам (курсив мой. - Р. Г.) и, прежде всего, болгарскому народу, добрую волю России как их покровителя и защитника. Понимая, продолжает Дойнов, что предстоящий международный конгресс уничтожит большую часть Сан-Стефанских решений, Горчаков дескать рассчитывал, что зафиксированное таким образом русское предложение нанесет ущерб западноевропейскому влиянию на Балканах и поднимет престиж России. Канцлер оказался прав, - заключает Дойнов, - русофильство в Болгарии сохраняется вплоть до наших дней [2. С. 28]. На близкой позиции стоит и И. Тодев, заявляющий: "Для Болгарии Сан-Стефано и до сих пор остается незабвенной исторической мечтой" [1. С. 99].

Да, согласимся мы, такой подход русской дипломатии вероятен, если иметь в виду болгар. Но ведь Дойнов говорит обо всех балканских христианских народах, и нельзя не признать, что для большинства из них Сан-Стефано стал не проявлением доброго отношения со стороны России, но, наоборот, сильным ударом из-за игнорирования их интересов. Сербы и греки облагодетельствования болгар (к тому же за их счет, как они полагали) не поняли и не приняли, да и не могли принять по своему менталитету. Более того, в неосуществленном Сан-Стефанском мирном договоре оказались заложены зерна будущего политического и военного союза Сербии, Греции и Румынии против Болгарии [1. С. 90 - 91]. И если в начале XX в. России пришлось напрягать силы, чтобы не допустить военной вражды между балканскими странами, то из-за глубокой трещины, обнаженной Сан-Стефано, ее усилия были заранее обречены на неудачу. И недопонимание

(недоучет) русской дипломатией данного обстоятельства никак не свидетельствует в ее пользу.

Но позиция Дойнова, призывающего "признать судьбоносное значение для развития не только Юго-Востока Европы, но и всей Европы" решения Берлинского конгресса, сколь несправедливы они не были, очень важна. Их роль определяется, по его мнению, созданием в болгарских землях государственного устройства на основе Тырновской конституции, выработанной под крылом освободительной русской армии. Дойнов подчеркивает, что окончание РТВ сыграло роль буржуазно-демократической революции и положило начало расцвету болгарской демократии [2. С. 29].

5. Россия и национально-освободительное движение на Балканах.

Эта тема представлена в рассматриваемых сборниках лишь выборочными сюжетами, хотя и действительно важными. Сконцентрируем их в следующих пунктах: а) факторы реорганизации системы международных отношений; б) Балканские и Первая мировая войны как междоусобные славянские войны; в) крах балканской политики царской России.

Касательно первого пункта, историки отмечают, что РТВ явилась последней успешной войной царской России. Она вызвала на европейском континенте грандиозные изменения, однако не остановила наметившегося после тяжелого поражения в Крымской войне нисходящего тренда международного влияния самодержавного государства. Об ослаблении роли России на международной арене в конце XIX - начале XX в. пишут почти все авторы рассматриваемых сборников. Пантев считает, что именно после Крымской войны наметилась трещина в "венской системе" отношений. Ее окончательное расшатывание было делом времени. В ходе "ферментации" намечавшейся новой расстановки сил в Европе происходило формирование "нового интеллектуального и политического климата" [1. С. 64]. Появились такие формы экспансии как экспорт капитала, концессии на разработку полезных ископаемых, строительство инфраструктуры и т.п., а в международном праве - новые понятия, в том числе такие, как сфера интересов в финансово-политической сфере. Царская Россия к адекватному ответу на подобные вызовы готова не была.

Росту популярности западных либеральных взглядов России нечего было противопоставить, кроме панславистских идей, считает Исаева. Она пишет: следуя сложившемуся стереотипу своей внешней политики (поддержание великодержавного статуса в Европе, патронат над славяно-православным миром), Россия уповала в первую очередь на идеолого-духовные и военные рычаги "при колоссальной недооценке финансово-экономических, к использованию которых интенсивно прибегал более рационально мысливший Запад" [3. С. 73]. Близкой позиции придерживается Глушков, полагающий, что слишком большая вера российской дипломатии в фактор славянской взаимности затмевала геополитическое видение интересов государства [2. С. 124]. Для преодоления этого препятствия необходима была, развивает мысль Кочуков, перестройка самой России и, прежде всего, национального сознания [3. С. 78].

Относительно двух других пунктов следует сказать, что Балканские войны стали символом развеивания иллюзорной идеи о том, будто племенная и религиозная общность славянских народов обязывает и естественно ведет к общности их внешнеполитических интересов. Российской дипломатии было бы полезно предвидеть реальное развитие событий еще в 1908 г., а особенно в 1912 - 1913 гг. Вместо этого - содействие созданию Балканского союза: эфемерные надежды, что он станет опорой России на Балканах перед Западом! Пережив

эту неудачу, Россия затем, с маниакальным упорством демонстрируя верность славянской солидарности, вступила в 1914 г. в мировую войну - навстречу краху Великой империи. Согласимся с О. Н. Исаевой - у правящей элиты, очевидно, был притуплён инстинкт самосохранения...

Не только российская демократия недостаточно внимания уделяла такому фактору раскачивания системы европейского "концерта", как нараставшая на Балканах национально-освободительная борьба, участившиеся в конце XIX в. кризисные ситуации, в частности, связанные с македонским вопросом. Образно пишет об этом процессе Пантев: открывались новые неизвестные народы, они стучались в двери Европы, требуя внимания [1. С. 65]; пробуждение прежде "неизвестных народов и наций", настаивавших на получении места под солнцем, собственного признания, а также государственной самостоятельности, действовало как "подземные толчки с неизвестным результатом".

"Концерт" же не торопился отворять двери незнакомцам. Магистральной линией великих держав в отношении Турции и ее христианского населения оставалась постоянная со времен Берлинского конгресса тактика, заключавшаяся в требованиях к султану провести реформы с целью улучшения положения православных. Таким путем великие державы, включая Россию, надеялись сохранить status quo на Балканах. Кроме того, русская дипломатия, традиционно проявлявшая готовность оказывать национально-освободительному движению братьев-славян моральную поддержку, этим и ограничивалась; ее отношение к любым революционным действиям на полуострове, столь же традиционно было резко отрицательным.

Македонскому вопросу в рассматриваемых сборниках посвящены, против обыкновения, всего две работы и обе принадлежат перу российских авторов - О. Н. Исаевой, выступившей с еще одной статьей в рассматриваемых сборниках, и Д. О. Лабаури (Екатеринбург). Как и все, связанное с македонской проблематикой конца XIX - начала XX в., является неоднозначным, так и указанные авторы оказались в известном противостоянии друг с другом. Лабаури, сочувственно проникаясь идеями революционной организации (ВМРО), не скрывает своей неудовлетворенности из-за нежелания царского правительства оказывать ей поддержку, способствовать дальнейшему ослаблению Османской империи [1. С. 207]. Россия тем самым, по его мнению, отказывалась от своей традиционной роли покровительницы национально-освободительного движения на Балканах и неуклонно теряла влияние на Балканах. Не удерживается он от сожаления и по поводу русской "односторонней поддержки в этом регионе сербской пропаганды". Но вместе с тем Лабаури, будучи квалифицированным историком, признает серьезными опасения российской дипломатии, что в случае раздела Турции наибольшую выгоду в территориальном смысле получили бы традиционные противники России - Англия и Австро-Венгрия, а также что "ориентация России в конце XIX - начале XX в. на Сербию и Черногорию как на наиболее вероятных союзников в неизбежном столкновении с Австро-Венгрией, имела преимущественно объективные причины и в целом соответствовала логике политики реальных интересов" [1. С. 209]. Отсутствие поддержки со стороны России революционному крылу национально-освободительного движения, констатирует Лабаури, переключало внимание представителей последнего на другие великие державы: важным и первостепенным для революционеров было добиться свободы и освобождения, откуда бы они ни пришли [1. С. 212].

Но этого так и не произошло. Очевидно, на революционном пути македонская проблема в то время не имела решения.

Исаева концентрирует внимание на другой стороне балканско-македонского сюжета - на попытках русской дипломатии долговременно держать его в подвешенном состоянии в лоне постепенных мирных преобразований на основе дипломатического вмешательства. Она возражает против существующей в историографии точки зрения о том, что македонский вопрос в 1908 - 1909 гг. рассматривался Россией только в плоскости сербско-болгарского спора и что все действия России вели к разделу Македонии при игнорировании национальных интересов Болгарии. Исаева полагает, что ныне эта позиция может быть существенно скорректирована на основе документов, хранящихся в Архиве внешней политики Российской империи [3. С. 251].

Обнаруженные ею проекты российской дипломатии показывают, что они были рассчитаны на длительное решение македонского вопроса, акцент в них делался на процессе (урегулировании), а не на результате (разрешении). Понимая, что развязать этот гордиев узел Балкан невозможно из-за недостижимости удовлетворения интересов каждой заинтересованной стороны, российская дипломатия пыталась чуть ослабить его и отложить на отдаленное будущее "окончательное" разрешение проблемы. Однако, подчеркивает Исаева, предлагавшийся Россией промежуточный вариант не имел шансов на реализацию в силу тогдашних политических реалий, хотя именно он на тот момент представлялся наиболее гибким вариантом решения македонского вопроса [3. С. 261].

Обе указанные работы лишний раз демонстрируют всю сложность национально-территориальных вопросов, тупиковыми оказывались оба пути - и революционный, и мирный. Ни в том, ни в другом случаях разрешить проблему без помощи великих держав было невозможно (собственных сил балканцам пока что не хватало), но "великие", не доверяя друг другу, не могли договориться между собой. Когда же малые балканские государства (державицы, как они сами себя называли), объединившись в 1912 г., взяли инициативу в собственные руки и путем войны против Турции добились освобождения македонских земель, попытка поделить их между собой в скором времени привела их, а затем и все великие державы к истребительной мировой войне.

Так, может быть, дипломатии великих держав не стоило столь затягивать кризисную ситуацию на полуострове, испытывать долготерпение балканцев, а следовало серьезнее отнестись к желаниям и требованиям "новых незнакомых народов" и не упускать инициативы из своих рук?

Именно мировой войне посвящена статья Л. В. Ланник в саратовском "Славянском сборнике", точнее, ее эволюции в славянскую национально-освободительную. Ланник предлагает рассматривать войну с точки зрения национального аспекта "того системного кризиса, который поразил европейскую цивилизацию в начале XX в." [3. С. 129]. Для Германии и России, пишет она, несмотря на запоздалую (уже в ходе войны) формулировку целей и задач, наиболее важными были проекты интеграции территорий Восточной Европы под собственной гегемонией. Для большинства же славян приоритетной целью была, наоборот, дезинтеграция, раздел империй и пересмотр границ. Автор считает возможным говорить о мировой войне не только как о противостоянии между славянством и германством, но и как о междоусобной войне между славянскими народами, в ряде случаев превращавшейся в войну гражданскую из-за разной внешнеполитической ориентации [3. С. 130]. Поднявшееся в 1917 - 1918 гг. революционное движение, подчеркивает Ланник, "для славян явилось только формой обретения государственной независимости". "Для большинства славянских народов, - заключает она, - крушение четырех империй и юга Европы было уникальным исто-

рическим шансом, которым они при поддержке стран Антанты воспользовались [...] Однако существенного общеславянского взаимодействия ради установления справедливого национально-государственного устройства в Восточной и Южной Европе практически не было" [3. С. 131]. Это важно отметить, как лишнее доказательство зыбкости идеи славянского единства, когда дело касалось политической практики.

Читатель уже понял, что в настоящий обзор вошли исключительно материалы, помещенные в указанных юбилейных сборниках. Понятно, что они представляют только часть существующей современной историографии России, Украины и Болгарии, тем не менее, основные ее тенденции, безусловно, нашли в них отражение. Главной темой, как для болгарских, так и для российских историков, оказались именно проблемы ПРАГМАТИКИ в российско-балканских/болгарских отношениях конца XIX - начала XX в.

Эта тема остается актуальной и в современном мире, предъявляющем особенно строгие требования к здравомыслию политиков.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. България и Русия между признателността и прагматизма. Международна научна конференция. Доклади. София, 2009.

2. Дриновський збірник. Харків; София. 2009. Т. III.

3. Славянский сборник. Межвузовский сборник научных трудов. Саратов, 2009. Вып. 7.

Постоянный адрес данной публикации: