В апреле 2009 г. вышел в свет с годовым опозданием, случившимся не по вине авторов, четвертый том пятитомного словаря "Славянские древности", оканчивающийся статьей "Сито". В настоящее время идет активная работа над последним томом. По мере приближения к завершению многолетней работы над словарем, задачи, стоящие перед авторами, одновременно и облегчаются, и усложняются. Облегчаются потому, что многие ключевые для концепции всего труда темы уже получили свое освещение и интерпретацию в предыдущих томах и авторы имеют возможность опереться на накопленный опыт структурирования и толкования эмпирического материала в заданных жанровых рамках. Усложняются же потому, что непрерывно разрастается объем вводимых в научный оборот данных разных традиций, появляется множество новых исследований и публикаций полевых и архивных материалов, требующих дополнительного осмысления и проработки, наконец, к работе над словарем подключаются молодые исследователи, которым приходится осваивать не только обширный языковой, фольклорный, этнографический материал, но и принципы и приемы его анализа и словарного представления, которые, в свою очередь, постоянно совершенствуются и уточняются.

По сложившейся традиции мы продолжаем публикацию предварительных версий словарных статей¹, однако, в отличие от предыдущих подборок, составленных по тематическому принципу, в данном случае публикуются статьи, тематически и жанрово не связанные друг с другом. Статья "Слушать, слышать" посвящена одной из форм ритуального и повседневного поведения, связанного с символической и магической интерпретацией звукового образа мира - голосов природы и звуков, производимых человеком. Один из элементов локативного кода культуры анализируется в статье "Труба печная", демонстрирующей способы концептуализации и символизации домашнего пространства, включения его в систему мифологических оппозиций: освоенный человеком мир противопоставляется "чужому", далекому и опасному внешнему миру, а труба представляется каналом связи между ними. Наконец, в статье "Хлеб-соль" на основе богатого языкового и обрядового материала дается интерпретация выражаемых этой формулой концептов и символов (гостеприимство, благополучие, благопожелание, оберег и др.). Все эти темы впервые становятся предметом этнолингвистического анализа в общеславянской перспективе.

Публикация подготовлена в рамках проекта N 08 - 04 - 00053а "Словарь "Славянские древности": итоги и перспективы этнолингвистического изучения традиционной духовной культуры славян", поддержанного РГНФ.

¹ См. Славяноведение. 1993, N 6; 1994, N 2, 5; 1995, N 3; 1996, N 5; 1997, N 4, 6; 1998, N 6; 1999, N 6; 2001, N 2; 2002, N 6; 2003, N 6; 2004, N 6; 2005, N 6; 2006, N 6; 2007, N 6.

СЛУШАТЬ, слышать - восприятие звуков окружающего мира и их прогностическое толкование; в составе календарных и окказиональных обрядов ритуальное действие (слушание, подслушивание), совершаемое с целью гадания или получения магического знания; в повседневной жизни спонтанное восприятие акустических явлений природы и человеческой деятельности, их семиотизация, оценка и магическое использование.

Наиболее массовыми ритуалами, связанными у славян со слушанием, были гадания по звукам (эху, собачьему лаю, хрюканью свиньи и т.д.), большая часть которых совершалась на святках, в период от Рождества до Крещения, при переходе от старого года к новому. Основными были гадания о замужестве. Один из самых распространенных - это обычай слушать под чужими окнами, куда девушки бегали с первым блином, пирожком, мешалкой и др.: услышанные при этом глаголы движения ("иди", "приди, "пойди", "беги") предвещали замужества, а глаголы типа "сиди", "стой" - сидение в девках.

Различались акустические гадания также по месту их совершения, атрибутике и др. На Русском Севере гадали, сидя на шкуре коровы или теленка и прислушиваясь к звукам, которые указывали, откуда придет жених, а также спрашивали о судьбе через скважину церковного замка и на основе услышанного толковали свое будущее, ср. в исповедальных вопросах: "[...] в с(вя)тыя вечеры или в крещенския дни и вечеры [...] под замками не слушивал ли с завещанием о счастии каком" [1. С. 289].

Звуки, которые слышали девушки, трактовались по-разному. Иногда они указывали направление, откуда должен появиться жених. Девушки с горшком каши у колодца пели: "Где мий голосок, там мий будэ жэнишок" и прислушивались к эху - откуда оно придет, туда им и замуж идти; выливали на землю воду из колодца и наклонялись к земле: откуда раздавался стук, туда и предстояло идти замуж [2]. В других случаях звуки "рассказывали" о будущем муже. У мораван девушка становилась на мусор на перекрестке и слушала: крик петуха предвещал, что она выйдет за певца, выстрел - что за охотника и т.д.

Особенно популярным было слушание собачьего лая, состоящее в том, что девушки издавали какие-нибудь звуки или совершали некие действия, после чего прислушивались: откуда доносился лай, туда им и предстояло выйти замуж. Для этого девушки трясли куст, бузины или сирени (з.-слав.); очищали ложку от каши (бел.); раскачивали ограду со словами "Трясу, трясу плот, где мой суженый, пусть придет!" (словац.); выйдя на открытое место, громко кричали: "Доля, гу-у-у!" (укр., бел., з. - и ю.-рус); заметали дом и выносили мусор на мусорную кучу (пол.).

Практиковалось также слушание скота. Русские имели обыкновение "слушать овец и лошадей": если животные "топтались" на Рождество в хлеву, то девушка должна была скоро выйти замуж (Владимир., [3. С. 157]). Популярным у славян было слушание свиньи: если на стук в ее загон свинья отвечала похрюкиванием, перспективы замужества расценивались как благоприятные.

При выборе места для строительства дома на Полтавщине будущий хозяин оставался ночевать на выбранном месте и прислушивался к звукам: услышанный им плач предвещал беду, а пение - удачную жизнь в новом доме. Болгары Странджи практиковали так называемый пряслух - обыкновение прятаться на месте будущего строительства, слушать слова первого проходящего мимо человека и толковать их в пользу выбора этого места или против него.

В быличках и других мифологических рассказах подслушивание рассматривается как способ кражи магического знания. Бал-

канские славяне считали, что знание знахаря и лекаря необходимо обязательно "украсть", подслушав тайком от знахаря его заговоры; с другой стороны, полагали, что украденный заговор может оказаться бесполезным (болг.). В преданиях рассказывается о том, что для овладения кладом нужно подслушать заклятие, произнесенное его владельцем в тот момент, когда он его закапывает; в это время можно якобы изменить условие заклятия, самому произнеся другое, которое и окажется "ключом" к отпиранию клада.

Одной из излюбленных тем мифологических рассказов является "подслушивание судьбы". По болгарским поверьям, человека, подслушавшего пророчества орисниц и разгласившего их тайны (т.е. судьбу новорожденного), они наказывали, лишая его дара речи, превращая в камень или обрекая на мгновенную смерть. Среди рождественских рассказов одним из популярных у славян (чехи, словаки, поляки, белорусы, хорваты и словенцы) был сюжет о том, как хозяин, решив под Рождество проверить скот, отправляется в полночь в хлев, где, спрятавшись, подслушивает, как домашние животные сетуют на то, что им скоро придется хоронить хорошего хозяина; хозяин возвращается домой и умирает в названное животными время. У хорватов Каставщины хозяин, зашедший проведать коров вечером в Сочельник, услышал, что он должен умереть к Сретению; вернувшись домой, он привел в порядок дела, написал завещание, сделал хозяйственные распоряжения, а в назначенный день исповедался, получил отпущение грехов, оделся подобающим образом, лег на кровать и умер в назначенный час [4. S. 270].

В славянском и, шире, европейском фольклоре известен мотив "слушания" колокола, находящегося под землей или водой (ср. китежскую легенду) и ушедшего туда из-за опасности быть снятым врагами и иноверцами, в наказание людям за неправедную жизнь и т.д. Западные украинцы верят, что если в Рахманский Великдень приложить ухо к земле, то можно услышать, "як Рохмани [мифический народ] шдь землев дзоньит", справляя Пасху, однако доступен этот звон только праведникам [5. С. 208]. В русских социально-утопических легендах услышанный из-под земли колокольный звон - это также примета обетованных земель, сохранивших истинную веру, типа Беловодья, "Города Игната" и др.

На территории польско-белорусско-украинского пограничья известны рассказы о том, как осенью, обычно на Воздвижение, в последний раз перед своим уходом на зимовье змеи стремятся услышать колокольный звон и проповедь ксендза во время обедни в костеле, для чего заползают на верхушки деревьев, а после идут под землей в норы; та змея, которая не услышит звона, выползает на дорогу, где ее убивают (пол. келец., [6. S. 29]). Сравни этот сюжет с рассказом чудского кудесника из "Повествования о волхвах" (помещенного в ПВЛ) о том, как живущие обычно в безднах бесы взбираются на небо "слушать христианских богов"; рассказ, скорее всего, имеет апокрифические истоки.

У болгар и македонцев (равно как и у восточных славян) Троица и Духов день были временем, когда можно увидеть и услышать мертвых. В Духов день с раннего утра женщины шли в церковь с охапками зелени в руках (чаще всего это были ветки грецкого ореха), клали ее на пол и становились сверху на колени, садились или ложились на ветки. Считалось, что, если приложить голову к расстеленной на полу зелени, слышно, как души "жужжат подобно пчелам" (Прилеп, Охрид, Родопы, Странджа и др.). После службы в церкви люди отправлялись

к источнику, чтобы встретиться с умершими, увидеть и услышать их. Македонцы полагали, что в ночь на Духов день души умерших в огромном количестве собираются на кладбище и бучат (гудят) "Бу-у-у-у". Русские в Смоленской обл. также считали, что в этот период можно слышать мертвых: "Слышала, как шли родители на Духовскую субботу. Голоса на улице и взрослые, и детские... А никого нет, это только голоса бывают слышны днем" [7. С. 76]. На Гомелыцине верили, что на поминках можно услышать, как душа "купается" в воде, оставленной для нее в стакане или миске.

Помимо предков, обнаруживающих свое присутствие разнообразными звуками, услышать можно и демонов, которые выдавали свое присутствие только звуками или голосом. Согласно украинской быличке, в купальскую ночь хозяин слышит в хлеве звук выдаиваемого ведьмой молока и, не видя самой ведьмы, кидает топор в том направлении, откуда он доносится, и ранит ведьму. Вятская быличка рассказывает о том, как кикимора выживает хозяев из дома, построенного на месте погребения неотпетого покойника: никого не видно, а человеческий голос стонет; когда же садятся за стол, слышится голос: "Убирайся-ка ты из-за стола-то!", а если домочадцы не внемлют ее предостережениям, кикимора начнет швыряться подушками [8. С. 188]. Согласно болгарским быличкам, самодивы появляются весной, с марта по июнь; заночевав в это время в поле, люди целую ночь слышат музыку и звуки свирели; летом же этих звуков не слышно (михайловград.). Жители центральной и западной Сербии верили, что демон дрекавац, дрекало (от серб, дречати 'кричать') обнаруживает себя почти исключительно разного рода звуками, которые и доступны слуху человека.

По распространенному у восточных славян поверью, души некрещеных детей летают и просят одежды: надо бросить им сорочку или платок, а также обязательно окрестить их, сказав: "Иван да Марья! Хрещаю тебе во имя Отца и Сына и Святого Духа!" [9. С. 115]; услышав эти слова, душа обретет покой. Белорусы Витебщины считали, что тот, кто увидит волчицу-волкулака с человеческим ребенком, должен перечислить все известные ему женские имена, чтобы, услышав свое имя, волчица вновь обрела человеческий облик.

Опасность подстерегала того, кто слышал звуки, издаваемые демонами, или другие вещие звуки и голоса. По кашубским преданиям, упырь vieszczi вставал по ночам из гроба, взбирался на колокольню и звонил; всякий, кто услышал бы этот звон, непременно умер. Услышать свист полевого - к несчастью (рус). Украинцы на Карпатах, услышав название какой-нибудь опасной болезни, говорили: "най буде наше тіло глухое" [10]. Согласно сербской примете, поминальный звон, услышанный молодыми по пути на венчание, не сулит им счастливого брака. Лужичане верили, что услышать, как древоточец точит деревянную стену или пол, означало смерть кого-либо в той стороне села, откуда в доме послышался этот звук.

Опасными для слушающих считались и другие звуки, особенно в случае физической слабости человека. Македонцы, сербы и болгары считали, что услышанные натощак песни лазарок, рев осла, кукование кукушки, голос ласточки, аиста или какой-нибудь другой птицы в Юрьев день могут довести домочадцев до истощения или неблагоприятно повлиять на урожай.

Особые предостережения касались голосов животных, которые человеку предстояло услышать первый раз в году. Болгары носили мартеницу с 1 марта до того момента, пока не слышали кукушку первый раз в году, при этом мартеница защищала человека, так как эти звуки могли при-

нести несчастье. Наличие денег в кармане в тот момент, когда человек впервые весной услышит кукование кукушки (з.- и в.-слав., словен.), обеспечивало ему финансовое благополучие на весь год. Поляки в р-не Хелма верили, что если весной первую лягушку услышишь в скоромный день, то будет много молока и молочных продуктов, а если в постный, то будет много меда.

Весной, услышав первый раз голоса и звуки природы, совершали разнообразные действия, которые должны были обеспечить здоровье, урожай и благополучие на предстоящий год. Русские, сербы, болгары и др., услышав первый крик жаворонка или кваканье лягушек, кувыркались, чтобы не болела спина. Первый раз услышав весной кукушку, бросали камень как можно дальше от себя, говоря: "Как далеко от меня камень, так бы далеко от меня бежали змеи" (боен., [11. С. 384]). Когда впервые весной слышалось кукование кукушки, жители брестского Полесья изгоняли тараканов, клопов и блох, обходя свои дома и хлопая по стенам и углам ольховыми ветками. Поляки при первом кваканье лягушек спрашивали друг у друга: "Су sa^ решу?" ("Есть блохи?") Если в ответ слышалось "Sa_" ("Есть"), то весь год в доме было бы много блох, и наоборот [12. S. 592].

Особую группу составляют магические ритуалы, обеспечивающие благополучие там, где слышны те или иные звуки. В Чехии в день св. Матфея (24.11) девушка сажала себе на плечи младшего брата и шла в сад, где кричала: "Na sv.  nese  pachole; kde ten hlas se obejde, všude dost ovoce bude" ("На св. Матея несет девочка мальчика; куда этот голос дойдет, всюду будет много фруктов") [13. S. 512]. На Русском Севере границы лесного выпаса в летнее время определялись звуками пастушеских труб, рожков и барабана: там, где были слышны звуки этих музыкальных инструментов, животные находились под защитой пастуха и хищники не могли приблизиться к стаду. Поляки считали, что если после совершения убийства зазвонить в колокол, то убийца сможет удалиться от костела только на то расстояние, на которое слышен звук колокола.

Впрочем, иногда на это охваченное слухом пространство распространялось не благополучие, а разнообразные несчастья. В период адвента запрещалось молотить хлеб и рубить деревья, иначе на всем пространстве, где был слышен звук молотьбы и рубки, летом не будет урожая (морав.). Поляки Силезии запрещали рубить дрова под Рождество, иначе плодовые деревья "оглохнут" и не дадут урожая. В день свв. Константина и Елены на Украине не пахали, поскольку "царь Константин" якобы выбивает градом поле настолько, насколько слышится голос пахаря, погоняющего волов.

Способом обезвредить зло считалось публичное оглашение новости, заключающей в себе ту или иную опасность, так, чтобы ее услышали все. В Македонии при рождении змея мать такого ребенка должна ночью подняться обнаженной на крышу дома и крикнуть: "Чуjте народе, ми се роди царче на  ("Слушайте люди! У меня родился маленький царь на земле!") [14. С. 37]. На болгарской свадьбе, если невеста оказывалась нечестной, то свекровь, жених или музыканты должны были публично и громко сообщить об этом не только гостям и односельчанам, но также и деревьям, камням и т.д., чтобы именно по ним "разошлось" то зло, которое это событие могло принести людям и хозяйству: "Чуйте, селене, малко и голямо, нашата невеста не излезе дява: злого да са распелее по горы, по планины, по воды и каменье [...]" ("Слушайте, селяне, малые и большие, наша невеста оказалась не девушкой: пусть зло разойдется по лесам, по горам, по водам и каменьям [...]") [15. С. 148].

В южной Польше известны поверья о том, что уж и жаба, в течение 7(12) лет не слышавшие звуков, принадлежащих культурному пространству (колокольного звона и человеческой речи), превращаются в дракона (смока) с семью (девятью) головами, ногами, двумя хвостами и крыльями, на которых разъезжает по небу чернокнижник или планетник. В западном Полесье рассказывают о том, что у ужа, не слышавшего 12 лет петушиного крика, вырастают золотые рожки, которые стремится заполучить человек. Неслышание колоколов - условие исполнения эзотерических обрядов: на Украине, например, чтобы получить в услужение "инклюза", нужно было девять дней носить под мышкой разрезанную летучую мышь, не молясь, не ходя в церковь и не слыша колоколов.

В поучениях против язычества осуждалось не только исполнение, но и слушание народных песен, ср. в исповедальных вопросах и ответах: "Песни скверны не поешь ли и не слушаешь ли [...] игрищ на святках слушать не ходишь ли"; "слушал еси скоморохов и гусельников"; "Согреших в сладость слушал гудения гуслей и арган и труб и всякого скоморошества бесовского неистовства" [16. С. 127].

Т. А. Агапкина, д-р филол. наук

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Алмазов А. Тайная исповедь в православной Восточной церкви. Опыт внешней истории. Исследование преимущественно по рукописям. Одесса, 1894. Т. 3.

2. Полесский архив Института славяноведения РАН, с. Олтуш Брестской обл.

3. Быт великорусских крестьян-землепашцев. Этнографическое бюро князя В. Н. Тенишева. СПб., 1993.

4. Jadras J. Kastavština // Zbornik za narodni  Slavena. Zagreb, 1957. Knj. 39.

5. Колесса Ф. Людові вірування на Щцпрю // Етнографічний збірник. Львів, 1898. Т. 5.

6. Zbiór wiadomosci do antropologii krajowej. Kraków, 1885. T. 9.

7. Листова Т. А. Похоронно-поминальные обычаи русских // Похоронно-поминальные обычаи и обряды. М., 1993.

8. Максимов С. Нечистая, неведомая и крестная сила. М., 1989.

9. Украшщ: Народт вірування, повір'я, демонолопя. Київ, 1991.

10. Карпатский архив Института славяноведения РАН, с. Синевир Закарпатской обл.

11. Српски етнографски зборник. Београд, 1925.  33.

12.  J. Lud nadrabski (Od Gdowapo  Obraz etnograficzny. Kraków, 1893.

13.  lid. Praha, 1892. T. 1.

14. Вражиновски Т. Народна демонологиjа на Македонците. Скопjе; Прилеп, 1995.

15. Кодови словенских култура. Београд, 1999. Бр. 4.

16. Древнерусская певческая культура и книжность. Л., 1990.

ТРУБА ПЕЧНАЯ - дымоход (рус), комин (полес), komin (пол.). Устройство домашнего очага (ю.-слав.) или печи (з.- и в.-слав.), обеспечивающее беспрепятственный вывод дыма наружу. Встречаются дополнительные отводы дыма из помещения, иногда установленные в сенях (напр. укр. бовдур). В избах, топившихся по-черному, функции дымохода исполняет дымар, дымнік (полес), душнік (бел.), печное/дымное окно (рус). Вне зависимости от конструкции, дымоход оказывается весьма значимым объектом и локусом в символическом языке традиционной культуры, входит в число наиболее мифологически нагруженных частей дома.

Трактовка печной трубы определяется представлениями о ней как о вертикали, соединяющей верх (крышу, небесный мир) и низ (дом, земной мир); жилые и нежилые части помещения (чердак); внутреннее и внешнее.

Дымоходом, как специфическим входом и выходом из дома, пользуются демоны, в результате чего труба становится локусом и объектом защитной магии, предотвращающей проникновение зла в жилище. Осмысляясь как путь сообщения с иным миром, как особая контактная зона с потусторонним, труба маркирована в обрядовой практике - обрядах семейного и годового циклов, гаданиях, магии и др. Наряду с окном и дверью, этот локус относится к границе своего и чужого пространства, противопоставляется двери как нерегламентированный вход и выход. В зачине "черного" заговора говорится: "Стану я не благословясь, пойду не перекрестясь, ни дверьми, ни воротами, а дымным окном [...]" [1. С. 135]. Как для окна и двери, так и для трубы важным признаком является открытость или закрытость, что обеспечивает или предотвращает связь с внешним, "чужим" пространством.

На мифологическую семантику дымохода оказывает огромное влияние его связь с печью - сакральным центром дома, а также с печным огнем, черным цветом сажи и копоти. Все перечисленные реалии являются весьма значимыми для народной культуры и добавляют к представлениям о трубе новые черты. Например, совмещение значений печи как рождающего чрева и дымохода как пути на "тот свет" происходит в поверьях о появлении детей: их бросает в дом через дымоход аист (о.-слав) или Бог (пол.). В этих же поверьях проявляется положительная оценка трубы по сравнению с другими локусами. В Полесье об уважаемых членах общества говорили, что их кинул через дымоход Бог, о тех же, кого не любили, выражались иначе: "Кого злосцюць [не любят] - конь  на мосту" (с. Спорово, березов., бреет., ПА).

В некоторых обрядах и поверьях труба становится субститутом дома; в частности, ее разрушение предвещает беду, смерть одного из домочадцев (полес).

В ряде случаев актуализируется не вся печная труба, а ее определенный участок, как в случае с вывешиванием на отрезок дымохода над крышей свадебного деревца (с. Вышевичи, радомышл., Житомир., ПА.); а также в поверьях об обитании домового (в облике кота) возле трубы на чердаке (рус, полес).

Иногда в народных представлениях данный локус получает осмысление в анатомическом коде, уподобляясь рту (ср. укр. волын.: на свадьбе дымоход открывают, чтобы гости хорошо ели) и женскому чреву: при трудных родах принято было открывать трубу (о.-слав).

Печная труба как специфический вход и демонический локус. По о.-слав. поверьям, через трубу в дом проникают демонические существа: черт (о.-слав.), огненный змей (в.-слав., з.-слав.), нави (болг); ночницы, вампир, самовилы (макед.); наречници (болг.), ведьмы (о.-слав.). В Македонии детей пугали, что через дымоход придет Баба Яга; в Полесье записан рассказ о том, что к умирающей пришла "смэрць у билой юпци" и сидела на трубе в доме (с Олбин, козелец., Чернигов., ПА). Из дома через дымоход вылетают ведьмы (словац.), вештицы (с.-х.), босорки (пол.), душа умершего (о.-слав.), доля (бел.). Поляки Краковского воеводства считали треск огня в печной трубе признаком нахождения там души умершего; существует русская примета - "Гул в трубе - душа покойника пришла" [2. С. 403].

Из-за опасности проникновения нечистой силы через дымоход, он становился локусом и объектом защитных действий. В нем размещали различные

обереги: в Сочельник туда клали колючий терновник (болг.), ветки боярышника должны были предохранить дом от вампира (боснийск.), железные предметы в трубе отпугивали нечистую силу (полес), от вештицы в дымоход подвешивали очажную цепь (с. -х.). В день св. Афанасия (18/31.1.) знахари "заговаривали трубы", чтобы вернувшиеся с шабаша ведьмы не могли влететь в дом; дымоходы закрывали, чтобы нечистые духи, заглядывающие в них, не проникли в жилище (рус). Поляки втыкали за печную трубу метлу из ольховых веток как оберег против ведьмы и черта. В Галиции мать новорожденного закрещивала (крестила) после захода солнца ножом все окна, двери и трубу.

Иногда использовались вербальные обереги: русские Архангельска говорили: "Благослави, Господь, каждую дырочку, щилочку, все двери и трубу [...]" [3. С. 51]; против хождения покойника в дом русские Заонежья произносили заговор: "У дверей стоит Архангел Михаил с мечом огненным! Все окна, трубки и щели ангелы божие с луками охраняют [...]" [4. С. 184].

Особые действия производили с трубой во время грозы: ее закрывали, чтобы в ней не мог спрятаться черт (полес); в печь клали освященную в Вербное воскресенье вербу, чтобы дым от нее прогнал прячущегося в трубе дьявола и гром не ударил в жилище (з.-укр.). Аналогично поступали на Карпатах и в Полесье, где с той же целью в дымоход ставили ухваты (с. Вышевичи, радомышл., житомир., ПА.). В Чехии дымоход считали местом возникновения вихря.

В похоронной и поминальной обрядности актуализируется семантика дымохода как пути на "тот свет". Чтобы облегчить расставание души с телом, почти повсеместно в Полесье открывали печную трубу: "Комин открывають як дого кто конае, шоб дух  комин шол" (с. Замошье, лельчицк., гомел., ПА); тяжело мучающегося перед смертью несли " дымар" или клали под ним (с Дягова, менск., чернигов., ПА). В Пиринском крае для облегчения агонии шапку или платок умирающего терли о дымоход или бросали в него. Однако предпринимались и обратные ритуальные действия, в которых актуализировано значение дымохода как нерегламентированного входа/выхода, которым пользуется нечистая сила. Например, у русских Заонежья после смерти человека закрывали трубу "чтобы черти в дом не забрались"; в Полесье во время агонии закрывали дымоход и открывали дверь "шоб она (душа) не влетела в комен [...]. Так она нэ будэ у чорта, да будэ у Бога" (с. Нобель, заречнен., ровен., ПА). После выноса покойника из дома в трубу кричали, чтобы не бояться умершего и не сильно тосковать по нему (з.-укр., полес).

В годовые поминальные дни приглашали умерших к поминальному столу, закликая их в дымоход, на деды дымник или душтк (бел.) обязательно открывали, чтобы через него души могли войти в дом (полес). "Дэды, шо поумэралы, прыйдуть чэрэз комын [...]" (с. Ласицк, пин., бреет., ПА). Сидящий на печи возле трубы человек мог даже увидеть приходящих на ужин предков. Одна женщина, наблюдая за приходом дедов, засмеялась, увидев, что один из них несет дерево, которое украл при жизни: "И сё - деды забили. Молчать трэба" (с. Верхние Жары, брагин., гомел., ПА).

В родинном обряде открывание трубы использовалось как средство, облегчающее роды (о.-слав.), для этой цели русские Заонежья трижды проливали воду через трубу бани. Там же для ускорения выхода последа роженицу поили водой с сажей из печной трубы бани. В Сербии, чтобы защитить ребенка от нечистой силы, его клали в медный котел и пропускали сквозь дымоход; чтобы уберечь ребенка от караконджулов женщина шила ему сорочку, сидя на печной

трубе. Если у ребенка пропадал сон, вечером его подносили к дымоходу и говорили: "Трубошный дедушка, трубошная бабушка, дайте моему (имя) угомону да спокою, да крепкого сна" (рус, карел.) [5. С. 48]. Первый выпавший зубик ребенка следовало бросить за дымоход с приговором: "Мышка-ладышка! На табе зубок лубяны, а дитёнку маему дай кастяны" (с. Грабовка, гомел., гомел., ПА).

На свадьбе незадолго до приезда жениха забивали отверстие в трубе, чтобы еретники (колдуны) не могли "оборотить" гостей в волков (рус, вят.); в Полесье, приехав в дом невесты, жених кидал за дымоход лапоть - "подарок теще" (с. Золотуха, калинкович., гомел., ПА). Для оповещения людей о "честности" невесты, на трубу на крыше вывешивали красный платок, фартук (брян., житомир., ПА). Если же невеста оказывалась "нечестной", волынщик залезал на трубу и играл там (макед.).

В календарной обрядности дымоход также становился объектом и локусом магических действий. В день памяти св. Андрея - 30.XI/13.XII, который почитался у южных славян как хозяин диких зверей, особенно медведей и волков, зерна кукурузы бросали вверх в трубу для медведя, чтобы он летом не драл скотину и чтобы посевы росли такими же высокими, как кукуруза (серб., болг.). В Моравии в Сочельник хозяйка сыпала в дом по дымоходу зерно с пожеланием, чтобы в будущем году ее куры снесли столько же яиц, сколько зерен. С печной трубой связано наказание за прядение в пятницу, воскресенье или в день св. Варвары (4/17.XII.), иначе, по представлениям полешуков, Варвара или Пятница накидают в дом через дымоход веретен. Аналогичное представление, приуроченное ко дню св. Люции (13.XII), существовало в Словакии, Чехии, Моравии и Закарпатье. В Игнатов день (20.XII/2.I) очищали печные трубы, а сажу вместе с метлой, которой это делали, выбрасывали во двор или на перекресток, чтобы летом не было блох в доме (болг.); на праздник св. Иеремии (1/14.V.) обметали дымоход, а сажу относили на гумно для обеспечения плодородия (макед.).

С символикой общения с потусторонним миром связана роль трубы в приуроченных к определенным дням гаданиях: во время гадания ее открывали, чтобы увидеть жениха; заглядывали в нее или обходили ее в полночь три раза с испеченным хлебом; в дымоход кричали и по слышащимся в ответ звукам определяли свою судьбу; произносили любовные заговоры (полес).

Печная труба оказывалась излюбленным объектом ритуальных бесчинств - повсеместно ее затыкали, чтобы дым шел в хату; в "обливанный" (пасхальный) понедельник через нее парни проникали в дома девушек (з.-слав.). На второй день свадьбы имели место ритуальные действия, сходные с бесчинствами: закрывание, обдирание трубы (полес.).

В день первого выгона скота (или в Страстной четверг) через дымоход разыгрывали ритуальный диалог, служащий своеобразным оберегом скота: у костромичей один из домочадцев забирался на чердак к трубе, а другой кричал ему снизу "Дома ли теленки?" С чердака отвечали: "Дома, дома!" Так перебиралась вся имевшаяся в хозяйстве живность [6. С. 457]. То же делали русские Заонежья. На печной трубе помещали специально выпеченный хлебец, с которым корову выгоняли первый раз на пастбище (житомир., бреет., ПА).

Дымоход в окказиональных обрядах. Значение трубы как "канала связи" с "чужим", потусторонним пространством проявляется в восточнославянском обычае гукать - звать в дымоход потерявшийся скот или не пришедшего вовремя человека. Существует русская пословица: "В дымное окно коров скли-

кать - сами будут домой ходить" [2. С. 420]. В полесском селе Стодоличи "гукали у комин: "Корова рабая! Дым угору, а ты моя коровка рабенька ходы до дому!"" (лельчицк., гомел., ПА). Если человек долго не возвращался домой, его имя выкликали в дымоход с бранью (рус, Воронеж.). "Вот кажуть, як от сына доуго вести нема, дак у комин погукать трэба. Открой на печке заслонку да погукай: "Де ты, сынку, обзовисэ и комину похвалисэ". Дак ён и пришлет письмо" (с. Верхние Жары, брагин., гомел., ПА). Фиксируется и противоположное мнение - запрет закликать в трубу скотину, человека: "У комин гукаеш - то не при нашэму духу, чэрты то идуть" (с. Чудель, сарнен., ровен., ПА).

Дымоход как субститут дома выступает в обычае обвязывать вокруг трубы на чердаке веревку, на которой привели новую корову на подворье, чтобы животное возвращалось домой (с. Грабовка, гомел., гомел. ПА). В Зарайском уезде Рязанской губ. это делалось, "чтобы привязать скотину к дому".

На новоселье в Болгарии в дымоход бросали голову жертвенного петуха или курицы, стараясь сделать так, чтобы она упала на крыше.

Связь дымохода с печью, а именно с иссушающими свойствами огня и дыма, широко использовалась в лечебной и вредоносной магии. Для излечения от болезни в печной трубе вешали пеленки ребенка, страдающего бессонницей (с. Чудель, сарнен., ровен., ПА), мочу больного в выдолбленной моркови (ю.-слав.), лоскут ткани из одежды больного, считающего свою хворобу результатом порчи (пол.). В Болгарии и Македонии зафиксирован обычай трижды проливать воду через дымоход во время эпидемии чумы для исцеления от этой болезни. На Украине, напротив, запрещали чистить трубу, когда ребенок болел оспой, чтобы не "рассердить болезнь" (полтав.).

В трубе подвешивали предметы, посредством которых наводилась порча, чтобы ее обезвредить и/или наказать - "иссушить" - предполагаемого вредителя. Знахарь вырывал сделанную в поле завитку (узел из колосьев и вешал ее в дымоходе со словами: "Няхай чаранік так зчарнее, як яго завітка" (Пусть колдун почернеет так же, как его завитка) (бел.) [7. С 491]; в трубе подвешивали заговоренное яйцо; три иголки и серп, на которые доили "изуроченную" корову (с. Оброво, ивацевич., бреет., ПА); животное-оборотня, чтобы ведьма мучилась (бел.). Чтобы навести порчу, след человека подвешивали в печной трубе, веря, что по мере высыхания следа будет "сохнуть" и человек (в.-слав.). Завистливый продавец клал в дымоход шерсть проданной скотины со словами: "сохни, как эта шерсть", и скотина на новом месте не велась (в.-слав.).

Иногда в дымоходе сушили предметы, которые в дальнейшем использовались как обереги. Например, там вешали щучью голову, а при первом выгоне ее клали под ноги корове (гомел.).

Сидящая на печной трубе птица (сова, аист или ворон) и ее крик повсеместно расценивался как плохая примета: это предвещает плохое известие (гомел., брян., ПА), смерть (рус. яросл.; с. Грабовка, гомел., ПА); в Болгарии существует проклятие: "Да ти забуха бухъл-ът на комина!" (Чтоб тебе филин закричал на трубе!) [8. С. 88]. Если курица влетает в дом через трубу, это сулит болезнь, смерть или войну (ю.-вост. Болгария). Сон о рушащемся дымоходе предвещает смерть (макед., а также с. Ручаевка, лоев., гомел., ПА).

М. А. Андрюнина, аспирантка Института славяноведения

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Байбурин А. К. Жилище в обрядах и представлениях восточных славян. Л., 1983.

2. Русские пословицы и поговорки / Под ред. В. П. Аникина. М., 1988.

3. Левкиевская Е. Е. Славянский оберег. Семантика и структура. М., 2002.

4. Логинов К. К. Семейные обряды и верования русских Заонежья. Петрозаводск, 1993.

5. Русские заговоры и заклинания. Материалы фольклорных экспедиций 1953 - 1993 гг. / Под ред. В. П. Аникина. М., 1998.

6. Круглый год. Русский земледельческий календарь / Сост. А. Ф. Некрылова. М., 1991.

7. Пяткевіч Ч. Рэчыцкае Палессе. Мінск, 2004.

8. Геров Н. Речник на българския език. Пловдив, 1895 - 1904. Ч. 1 - 5.

ХЛЕБ-СОЛЬ - вербальный и предметный комплекс, обозначающий угощение и основную пищу человека; символ гостеприимства, согласия, домашнего благополучия, достатка, сакральности и чистоты (что ставит его в ряд с такими знаками языка культуры, как свеча, икона, святая вода, дежа, печь). Используется как средство очищения и освящения, оберег, жертва. В семантике комплекса проявляются смыслы, привнесенные в него каждым элементом по отдельности (например, сакральность хлеба и апотропеические свойства соли), и новые, возникшие при совместном функционировании пары, которая воспринималась как неразрывное целое (рус. "Без соли и хлеб не естся", "Помяни соль, чтоб дали хлеба") при ведущей роли хлеба (пол. "Sol do chleba, a nie chleb do soli  daje").

Хлеб-соль - важнейшая составляющая традиционной пищи: серб. "'Леб и со je наjглавнjа храна", пол. "Kto ma sol z chlebem, nie umrze  кашуб. "Sole i χleba, vice rie  У южных славян эта пара могла означать также скромную и бедную пищу: болг. ям хляб и сол 'жить в бедности', ср. рус. хлеб и вода.

Как предметный комплекс хлеб и соль фигурируют во всех славянских традициях, представляя собой круглый каравай с солонкой на нем (при ритуальных встречах, в свадебном обряде) или кусок хлеба (и даже крошки), посыпанный солью или вымоченный в соленой воде (преимущественно при использовании в качестве оберега в родинных и скотоводческих обрядах, а также при гаданиях). В ритуалах встречи хлеб должен быть свежеиспеченным, но в превентивных и продуцирующих целях могли использовать также кусочки хлеба (посыпанные солью), оставленные с рождественского или новогоднего сочельника, со среды или четверга Страстной недели, с Пасхи, дня Ивана Купалы (у восточных славян), дня св. Агаты (у западных славян) и др. Освященные, они хранились в красном углу, под иконами, ср. перм. "Хлеб и соль на столе живут, накануне Великого четверга их кладут на полочку (для икон). А утром четверожную соль и хлебушко скотинке давать и самому есть надо" [1. С. 174]. Для поддержания домашнего благополучия каравай хлеба и солонка соли всегда стояли на крестьянском столе: рус. "Без хлеба-соли обедать не садятся", чеш. "Chleb a sul zdobi stul". В разных славянских зонах, накрывая на стол, сначала ставили хлеб и соль, потом остальную пищу. В Калужской губ. по окончании праздничной трапезы на прикрытый чистой скатертью стол клали хлеб и соль, ставили свечу и молились.

Как вербальный комплекс "хлеб-соль" функционирует только в восточнославянских языках и фольклоре: рус, бел. хлеб-соль, укр. хліб-сіль. Эта пара обозначает всякую пищу вообще ("Когда песни не петь - Хлеба-соли не есть..." - рус. курск. лирическая песня [2. N 599]), пропитание, содержание ("За хлеб, за соль - вам, родители! Али я вам надоела, наскучила, Хлебом-

солью вам обкутала..." - костром, причитание невесты [3. С. 20]), угощение ("Вы, добрые люди, жалуйте на свадьбу, Хлеба-соли ести, пива-меду пити!"-рус. Саратов, ритуальное приглашение на свадьбу [4. С. 10]), дар ("Сею, сею, посеваю, С Новым годом поздравляю! [...] Хозяину хлеба с солью, Ну а нам пирожки (пятачки)" - новосибир. овсеневая песня [5. N 76]). В заговорах и заклинаниях "хлебом-солью" называется всякая жертвуемая пища: рус. ср.-урал. "Водяная, водяная, я тебя дарю хлебом-солью, а ты меня здоровьем" [6. С. 16], бел. "Крыксы, крыксы, дарую я вас хлебам-соллю, белай рубашачкай, красным паясочкам - даруйця майго діцяці добрым здароем і сном!" [7. N 1138].

На основе этих предметных смыслов сформировалась символика хлеба-соли. Хлеб и соль - символ гостеприимства, ср. болг. "Хляб и сол готова гостба". Их следовало предложить даже недругу: пол.  wrogowi chleba i soli". Встречая гостя, хозяева выносили хлеб с солонкой на полотенце, скатерти и др.: рус. встречать [с] хлебом-солью, подносить хлеб-соль, укр. виходити з хлібом-сіллю, болг. с хляб и сол, пол.  chlebem i  чеш. uvitat chlebem a soli, словац. vitat'chlebom a sol'ou. У восточных славян "Хлеб-соль!" - формула приветствия, обращенная к обедающим. Хозяева приглашали разделить с ними трапезу словами: рус. "Добро пожаловать хлеб-соль кушать", укр. "Просимо хліба-солі одвідати". У русских и сербов во время трапезы с гостями хозяин первым обмакивал хлеб в соль и начинал есть, подавая тем самым знак остальным. Выходя из-за стола, гости величали хлеб-соль (рус. ярослав.), дякували за хліб-сіль (укр.) с помощью формул вроде "Дзякуем за хлеб-соль, жадаем здароуя" (бел.). Гостеприимные хозяева называются хлебосольными, а радушие, гостеприимство - хлебосольством. Резко осуждался отказ от хлеба-соли (укр. цуратися хліба-солі, чеш. "Kdo u nás chleba a soli  ten neni hoden, abychom mu  podali") или неблагодарность по отношению к хлебосольным хозяевам (рус. забывать хлеб-соль, укр. забувати хліб-сіль), которые могли проклясть гостей "именем" хлеба и соли: болг. "Лебот и солта ми ял, да му фатат очите" [8. С. 37], серб. "Убио га моj со и леб" [9. С. 56].

Хлеб-соль - символ согласия (болг. като сол и хляб, серб, слажу се као  и со, пол. "Chleb z  znak i  zgody"), дружеских отношений (рус. делить (водить) хлеб-соль с кем-л. укр. буватиу хлгбосолі 'водить компанию', архангел, по хлебу да по соли 'о друзьях, близких людях'), добрых намерений (словац. "Chlieb so sol'ou, s dobrou vol'ou"), взаимовыручки (бел. хлеб-соль 'забота, внимание', пол. "Rzuc chleb i sol poza siebie, a zawsze przed  = рус. "Кинь хлеб-соль назади, очутится впереди"). Сакральность хлеба-соли мотивирует запрет браниться и обманывать, если эта пара лежала на столе: ""Не слушай, хлеб-соль", - говорится за столом при речи непристойной" [10. Т. 4. С. 553]. На Русском Севере, чтобы подтвердить правдивость сказанного, приговаривали хлеб-соль честная. Отсюда и представление об очистительных свойствах этого комплекса: в Полесье хлеб-соль клали в дежу для ее очищения; на Украине давали роженице, когда ее впервые вводили в церковь после родов, и др.

Присущая хлебу-соли символика определила широкое использование их прежде всего в семейных обрядах.

Свадебный обряд. Хлеб-соль фигурирует практически на всех предсвадебных этапах и во время свадьбы. Русские клали хлеб-соль на стол, за который садились сваты перед отъездом к невесте. У восточных славян и поляков сваты приезжали в дом невесты с хлебом-солью; если это угощение принималось, а взамен предлагалось свое, то начинались переговоры о приданом, ср.: "От жениха к невесте

посылаются также калачи и солонка с солью. Такую же хлеб-соль с солонкою посылают взаимно от невесты к жениху" (Костром, губ.) [11. С. 147]. Хлебом и солью (или иконой) ближайшая родственница (или сват) трижды обводила вокруг рук родителей, скрепляя решение об обручении, после этого сват разламывал пирог, приговаривая: "Дело-то сделано, хлебом-солью укреплено" (Ярослав. губ.) [12. С. 647]. На Русском Севере родители благословляли невесту иконой и хлебом-солью, делая ими крестообразное движение: обычно хлеб-соль держала мать, а икону - отец. Белорусы считали, что, благословляя жениха или невесту хлебом-солью, родители передавали им "счастье и долю": "Благаслаляю цябе хлебам, солю, шчасцем, доляй і добрым здароем" [13. С. 314].

На Гомелыцине во время венчания старший дружка держал над головой молодых ржаной хлеб с солью. Во многих славянских традициях родители встречали молодых перед домом мужа с хлебом-солью, а молодые должны были занести их в дом. Хлеб-соль обычно несли с иконой или зажженной свечой, иногда положив на дежу, полотенце или решето. В Польше молодые обходили три раза стол с хлебом-солью, после чего молодая целовала углы стола, а хлеб ставила на печь.

Родинный обряд. В Польше кусочки хлеба с солью клали беременной под подушку; в Мазовии, чтобы уберечься от выкидыша, беременная, идя на тяжелую работу, брала с собой хлеб-соль. В Брестской области для облегчения родов роженица целовала каравай с солью и обходила трижды вокруг стола. Хлеб и соль входили в состав даров, которые односельчане преподносили роженице (в Сербии), а роженица - повитухе (в Полесье). В Сербии 40 дней до и после родов роженица, уходя из дома, брала с собой хлеб с солью и чеснок. Требование к роженице носить хлеб и соль до очистительной молитвы болгары объясняли тем, что это сохраняет у нее молоко. В разных славянских зонах хлеб-соль клали в колыбель, в корыто для купания младенца, зашивали в пеленки. Хлеб и соль обязательно были при ребенке в дороге: полес. "Кудысь  дорогу иду, да тому рэбьёнку кусочэк хлэба, дробчок соли кладу, шоб ничто не зробилося!" [14. С. 79]. Когда ребенка несли на крещение в церковь, то хлеб-соль оставляли на кладбище умершим родственникам (Гомельская обл.), бросали на перекрестке или с моста (Полесье, Польша), одаряли ими первого встречного, чтобы уберечь ребенка от сглаза (район Белостока). В окрестностях Варшавы кусочек хлеба и соли клали под ножку ребенку при крещении или после него.

Погребальный обряд. Пока покойник находился в доме, под стол, на котором он лежал, или в гроб (в руку покойника) клали хлеб и соль. В Воронежской области считали, что так можно предотвратить будущие смерти в семье, а жители Вятского края надеялись избавиться от приходов покойника к живым: "Вот тебе, Иван, хлеб и соль. У стола не стой, в окошко не гляди и домой не ходи!" [15. С. 242]. По русским, белорусским и сербским свидетельствам, при выносе гроба хлеб-соль оставляли в доме или передавали через гроб или через окно в дом. Сербы говорили, что в этом случае в доме останется  (удача), которую покойник мог унести с собой [16. С. 243 - 244]. В Польше такой хлеб разрезали и съедали всей семьей. В Полесье у домов, мимо которых шла похоронная процессия, ставили столы с иконами и хлебом-солью. Поляки, закапывая гроб, на крышку клали полотно с хлебом и солью. У восточных славян на поминальной трапезе покойнику ставили стопку водки и кусок хлеба с солью. У болгар было принято, чтобы присутствующие на поминках лизнули соль с поминальной питы.

Превентивные и продуцирующие функции приписывались хлебу-соли и в скотоводческой обрядности. На восточнославянских территориях купленную

скотину встречали в новом дворе хлебом-солью (а иногда так же провожали от прежнего хозяина) - для того, чтобы велся скот. Перед первым выгоном скота на Смоленщине на стол ставили целый круглый хлеб, полную солонку соли. Русские и полешуки совершали обход стада с хлебом и солью и "закармливали" их скотине. В Архангельской губ. хлебом-солью каждый день хозяйки встречали коров с пастбища. Повсеместно хлеб и соль клали в хлев (привязывали к рогам, к подойнику и др.), чтоб скотина была плодовитой, давала больше мяса и молока, чтобы уберечь ее от сглаза и болезней. Это делали накануне рождества, в Чистый четверг, в Вербное воскресенье, в Юрьев день, на Ивана Купалу, в день Трех королей (6.I - з.-слав.) и др. На Гомелыцине после отела на корову надевали пояс с зашитыми в него хлебом и солью. В Полесье столы с хлебом-солью выставляли на улицу во время мора скота. При опахивании деревни от мора в Костромской губ. участники процессии несли хлеб-соль, иконы и ладан.

Земледельческие обряды. В дни начала сева, пахоты, жатвы полешуки брали с собой хлеб и соль, которые оставляли в поле (закапывали в борозду, клали на полосу или на первые срезанные колосья). В Юрьев день (23.IV) обходили свое жито с освященными хлебом и солью. На Черниговщине жницы просили у нивы, чтобы она дала им силу, сопровождая просьбу приношениями земле хлебом и солью. Поляки и белорусы включали хлеб и соль в состав дожинальной "бороды": например, последние несжатые колосья завязывали сверху, внутрь, на землю, клали небольшой камень, а на него - кусок хлеба, немного соли и деньги. В Калужской губ. во время обмолота в ригу приносили блины из новой муки и соль и говорили, кланяясь: "Вот тебе, рижка, наша хлеб-соль; тебе на стоянье, а нам на доброе здоровье" [17. С. 470].

Хлеб-соль как символ домашнего очага и достатка широко используется в ритуальных практиках, связанных с домом, жилищем. При строительстве дома на месте, выбранном для фундамента, полешуки клали на ночь хлеб и соль; если они оставались нетронутыми до утра, то в этом месте ставили дом. На восточно- и западнославянских территориях на разных этапах строительства - при закладке дома, положении первого венца, матицы, кладке крыши - в соответствующие части постройки вкладывались кусочки хлеба с солью. Каравай хлеба и соль обязательно брали с собой при новоселье: размещали в красном углу вместе с иконами и дежой, клали по углам дома. Их предлагали домовому, "переселяя" его из старого жилища в новое, нередко оставляли для него на чердаке вместе с водкой: вятск. "Суседушко-батюшко, мы заходим с хлебом-солью, и ты заходи с нами. Обуй, одень, накорми" [18. С. 15].

Хлеб и соль функционировали как жертва высшим или вредоносным силам и погодным стихиям. На разных южно- и восточнославянских территориях для защиты от града или грозы хлеб и соль ставили под образа, а также предлагали грозовой туче, чтоб ее "умилостивить" (вынося ей навстречу стол с угощением, подавая на лопате или в деже), или же утопленнику, которого считали причиной града (в этом случае ему оставляли хлеб и соль под иконами, в каком-либо укромном месте или в поле). Во время засухи бросали хлеб и соль в колодец, выходили с ними и иконами в поле и молились о дожде. Хлеб и соль бросали в реку, чтобы вода унесла болезни, чтобы уберечься от наводнения. Белорусы клали в невод хлеб и соль, чтобы водяной обеспечил удачный лов рыбы; болгары бросали их вместе с деньгами мифической хале, чтобы та не пожирала купающийся в озере скот; русские и полешуки оставляли хлеб и соль в лесу для лесного хозяина с просьбой сохранить скот.

Хлебу и соли приписывались также прогностические свойства, находящие отражение в гаданиях. В святки перед сном девушки клали у изголовья хлеб и соль и загадывали, чтобы суженый пришел отведать это угощение. На Житомирщине известен такой способ определения судьбы близких: на углы стола клали соль, хлеб, печную глину и уголь: если привязанный на нитку хлеб отклонялся в сторону хлеба и соли, то родственник жив, если к глине и углю - нет [19].

Е. Л. Березович, д-р филол. наук, К. В. Пьянкова, канд. филол. наук

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Бахматов А. А., Подюков И. А., Хоробрых С. В., Черных А. В. Юрлинский край. Традиционная культура русских Юрлинского района в XIX-XX в. Материалы и исследования. Пермь, 2003.

2. Великорусские народные песни / Изд. проф. А. И. Соболевским. СПб., 1898. Т. 4.

3. Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы "Этнографического бюро" князя В. Н. Тенишева. Т. 1. Костромская губерния. СПб., 2004.

4. Песни, сказки, частушки Саратовского Поволжья. Саратов, 1969.

5. Русский календарно-обрядовый фольклор Сибири и Дальнего Востока: Песни. Заговоры. Новосибирск, 1997.

6. Петкевич А. В. "Водная жертва" в русской культурной традиции // Живая старина. 2006. N 3.

7. Замовы / Уклад., "стэмат. тэкста, камент. Г. А. Барташэвіч. Мінск, 1992.

8. Дабева М. Български народни клетви. София, 1934.

9. Српски етнографски зборник. Београд, 1908.  10.

10. Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. СПб.; М., 1880 - 1882 (1955). Т. I-IV.

11. Снегирев И. М. Русские простонародные праздники и суеверные обряды. М., 1839. Вып. 4.

12. Шейн П. В. Великорус в своих песнях, обрядах, верованиях, сказках, легендах и т. п. СПб., 1900. Т. 1. Вып. 2.

13. Вяселле. Абрад. Мшск, 2004.

14. Левкиевская Е. Е. Славянский оберег. Семантика и структура. М., 2002.

15. Семейные обряды Вятского края / Под ред. А. А. Ивановой. М.; Котельнич, 2003.

16. Српски етнографски зборник. Београд, 1909.  14.

17. Русские крестьяне. Жизнь. Быт. Нравы. Материалы "Этнографического бюро" князя В. Н. Тенишева. Т. 3. Калужская губерния. СПб., 2005.

18. Вятский фольклор. Заговорное искусство. Котельнич, 1994.

19. Полесский архив, с. Курчица Новоград-Волынского р-на Житомирской обл.

Постоянный адрес данной публикации: