© С. В. ЛИТВИНОВ, кандидат культурологии

В начале своего существования Московский университет испытывал большую нехватку "национальных достойных людей в науках". Основатель университета - М. В. Ломоносов, проведший большую часть своей академической деятельности в борьбе с немецким засильем, тем не менее поддерживал связи с крупнейшими европейскими учеными и был чужд национальной ограниченности. В одном из писем И. И. Шувалову он говорил, что "у нас ныне нет довольства ученых... Со временем комплект наберется". Единственным выходом из этого положения было привлечение иностранных профессоров, которые смогли бы обеспечить учебный процесс чтением лекций, необходимой методической и учебной литературой.

Приглашение иностранных профессоров для преподавания в университете было не такой простой задачей и решать ее пришлось И. И. Шувалову. Он не стал привлекать свои значительные связи в европейском научном мире, а ограничился помощью сотрудников Петербургской Академии Наук, в частности, академика Г. Ф. Миллера. Используя свой авторитет среди немецких ученых, Г. Ф. Миллер пригласил в Россию несколько профессоров, преподававших ранее в Майнце, Тюбингене и Лейпциге: Ф. Г. Дильтея, И. М. Шадена, И. Г. Фроманна, Х. Г. Кельнера, И. Г. Рейхеля, И. А. Роста, И. Х. Керштенса. В 1756 - 57 годах они прибыли в Москву. То, что взор Шувалова и Миллера обратился именно на профессоров из Германии, не было случайным. Немецкие университеты к середине XVIII века достигли значительных успехов в преподавании, научной деятельности и пользовались заслуженным авторитетом в Европе.

Условия, на которых приглашались профессора в Москву, оговаривались в специальном контракте: предмет преподавания; срок действия контрактов (достигавший 5 лет); жалованье. При основании

стр. 83

университета была установлена и оплата профессорского труда, которая составляла 500 рублей в год, что было весьма немного. Предприимчивые немцы использовали любую возможность для повышения причитающихся им выплат. Так как университет очень быстро рос и развивался, а специалистов на появляющиеся вакансии катастрофически не хватало, допускалось совмещение основных обязанностей с дополнительной работой. Преподававший в университете английский язык, И. А. Рост читал лекции и по экспериментальной физике, получая за это 100 рублей дополнительно к своему жалованью. Профессор-химик Керштенс имел прибавку за то, что числился врачом в университетской клинике, а профессор всеобщей истории Рейхель - за работу в университетской библиотеке.

В 1766 году наступил срок возобновления контрактов и Керштенс потребовал повышения оплаты до тысячи рублей в год, а Рейхель просил для себя 900 рублей в год. Такими финансовыми возможностями университет не располагал, а дополнительные средства мог выделить только Сенат. Университет же "может дать почести, но не деньги", что, конечно, было слабым утешением для иностранцев, а чрезмерное их увлечение "зарабатыванием" сказывалось на качестве преподавания и на отношении к ним университетской администрации.

В этой связи интересна история университетского профессора Ф. Г. Дильтея, который по прибытии в Москву выразил желание читать лекции по многим правоведческим дисциплинам: праву естественному, народному, феодальному, государственному. Причем читать он мог на четырех языках (латыни, немецком, французском и итальянском) по выбору студентов. Вначале он очень ревностно относился к своим обязанностям, пытался изучать русский язык, устраивал студенческие диспуты, но с течением времени Дильтей все меньше уделял внимания факультету и студентам, что, естественно, сказалось и на положении дел с преподаванием, и на отношении к нему университетского начальства. Его обвинили в том, что, "не зная основательно русского языка и русских законов, Дильтей не мог в своих лекциях возбудить интереса к отвлеченной мертвой науке" (Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. Московского университета за истекающее столетие со дня учреждения. М., 1855).

В 1765 году Дильтей был уволен из университета по инициативе куратора В. Е. Адодурова, однако настойчивость немецкого профессора, а также помощь влиятельных русских друзей способствовали тому, что прошение Дильтея о восстановлении в должности профессора было рассмотрено самой императрицей Екатериной II, которая приказала Адодурову вернуть его в университет. При заключении нового контракта Дильтей захотел к своим основным обязанностям добавить и преподавание греческого языка, однако проведенный по требованию Адодурова экзамен показал, что этим языком Дильтей вла-

стр. 84

деет недостаточно: "из Гомера некоторым словам дал... наименование совсем неправое, а в иных погрешил и не распознал двойственного числа особенного у греков, так и из Пиндара первых двух строк не понял и не истолковал свойств дорического наречия; а в назначенный с латинского на греческий язык перевод сделал совсем не по свойству греческого языка и не наблюдал в нем греческого сочинения" (Биографический словарь профессоров и преподавателей...).

Возвращение Дильтея к преподаванию юридических дисциплин привело к некоторому улучшению положения дел на юридическом факультете. Он создал несколько учебных пособий, улучшил свои курсы, а также попытался соотносить преподаваемые им дисциплины с историей русского права. Однако в его работе просматривались присущие многим иностранным профессорам недостаточная ответственность, легкое отношение к делу, часто переходящее в небрежность. Профессора-иностранцы не пытались понять особенности российского образа жизни, а также задачи зарождавшегося русского высшего образования.

Материальные проблемы, вызванные небольшим университетским жалованьем, оказались весьма незначительными на фоне того непонимания русской действительности, которое было плодом предвзятого отношения немцев к России. Они считали, что русское варварство нельзя истребить никаким просвещением и потому смотрели на русское общество с чувством брезгливости и презрения, видя в себе истинных просветителей, несущих русским дикарям свет с Запада. Показательны в этой связи строки из письма в Германию немецкого профессора Мюллера-Дитца, где он писал, что находится "среди варварства без границ, среди общего отупления благородных чувств, среди полного удушения всего доброго, среди вечных мечтаний без реальности, среди проступков без цели" (Muller-Dietz H. Deutsche Gelehrte erleben Russland // Russen und Russland aus deutscher Sicht. 19Jh. Munchen, 1992).

Возникает вопрос, что же заставляло иностранных профессоров идти на такие моральные мучения, оставаться работать в глубоко чуждой им России? Ответ не так просто найти. Прежде всего следует помнить, что Россия всегда привлекала к себе взоры различных авантюристов, искателей легких денег и чинов.

Не избежал этой участи и Московский университет, особенно в первый период своего существования. Большая текучесть кадров среди профессоров-иностранцев особенно сказывалась на преподавании иностранных языков. Многие лекторы иностранных языков работали в университете недолго, сведения о них очень скупы.

Большой проблемой для университета, его профессоров и студентов был выбор языка преподавания. От правильности этого выбора зависело многое: успехи студентов в изучении наук, развитие профес-

стр. 85

сиональных способностей преподавателей, значимость университета в общественной жизни России. Иностранные профессора, при всей их учености и большом опыте преподавания, из-за недостаточного знания русского языка зачастую не могли донести до слушателей суть преподаваемых ими дисциплин. Оправдывая чтение лекций на современных иностранных языках и латыни тем, что русский язык еще недостаточно развит для выражения сложных научных понятий, иностранные профессора на самом деле прикрывали свое нежелание изучать русский язык до такой степени, чтобы можно было профессионально читать лекции на нем. Один из первых русских профессоров в университете, ученик Ломоносова, Н. Поповский говорил о важности преподавания сложнейшей научной дисциплины - философии именно на русском языке. "Начнем философию не так, чтобы разумел только один изо всей России, или несколько человек, но так, чтобы каждый, российский язык разумеющий, мог удобно ею пользоваться... Нет такой мысли, кою бы по-российски изъяснить было невозможно" (Биографический словарь профессоров и преподавателей...). Развитию преподавания на русском языке способствовал процесс развития русской научной терминологии, который к середине XIX века приобрел стабильный характер.

Однако отсутствие лекций на русском языке в начальный период истории университета имело определенные объективные причины: основная масса студентов была представлена бывшими семинаристами, владевшими латинским языком, при этом было сильно стремление следовать европейским университетским традициям, где латинский язык искони использовался для преподавания и делопроизводства. В 1765 году профессора постановили, что протоколы университетской Конференции должны вестись не на французском языке, а на латинском, "что более приличествует университету" (Документы и материалы по истории Московского университета второй половины XVIII века. М., 1962 - 1963).

Несмотря ни на что, иностранные профессора внесли значительный вклад в развитие Московского университета, а преподавание ряда дисциплин без них было бы вообще невозможно. Автор "Голоса старого студента" - незамысловатых виршей - говорит о роли немцев в русском образовании: "...к сердцу руку приложив, / Мы скажем к чести иноземцев: / Младенец русской был бы жив / В дни первые без мамок-немцев? / До нас задолго сняли пенки / Они с художеств и с наук / И русское дитя пеленки / Брало лишь из немецких рук" (Петров Ф. А. Немецкие профессора в Московском университете. М., 1997).

К оценке роли иностранных профессоров в Московском университете следует подходить объективно: не стоит преувеличивать ее, а также недооценивать. Среди них встречались люди, по-разному относившиеся к своим обязанностям. Были и посредственные ученые, и

стр. 86

равнодушные к студентам преподаватели, встречались даже авантюристы. Многие из них образовывали различные враждебные русским профессорам партии. Но большинство пользовалось заслуженным уважением и любовью студентов. Ими было немало сделано для развития преподавания многих университетских дисциплин во второй половине XVIII - первой половины XIX века: Ф. Г. Баузе и Ф. Х. Рейнгард (юриспруденция), Х. А. Шлецер и И. К. Бабст (политическая экономия), И. Г. Шварц и И. Ф. Буле (философия), И. М. Шаден (филология), Х. Ф. Маттеи (история античности), К. К. Герц (искусствоведение), Г. Ф. Гофман, отец и сын Фишеры (ботаника и зоология), Ф. Гольдбах и К. Швейцер (астрономия), Н. Д. Брашман (математика), И. Х. Эразмус, В. М. Рихтер (медицина).

Многие иностранные профессора остались в России навсегда, найдя здесь свою вторую родину, некоторые основывали профессорские династии. Деятельность иностранных профессоров в Московском университете сыграла свою роль и в развитии русской национальной профессуры. По меткому выражению историка А. Н. Пыпина, в сотрудничестве с иностранными профессорами "приобретался научный метод, но национальность наших ученых" не несла никакого ущерба, так как "чужой авторитет не становился верой, но часто будил собственную мысль" и результатом научных влияний западной школы становилось вовсе не рабское подчинение, а просто некое усвоение знания.

Иностранным профессорам традиционно оказывалось высокое доверие занимать выборные административные должности в университете. Особенно стал известен И. А. Гейм, который в течение одиннадцати лет был ректором университета. Его ректорство пришлось на трудные годы, связанные с вторжением в Москву Наполеона, пожаром, уничтожившим большое количество университетского имущества, а также послевоенным восстановлением и развитием университета.

Новый период деятельности профессоров-иностранцев в Московском университете начался с принятия первого университетского устава в 1804 году и приходом М. Н. Муравьева на пост куратора университета. Он считал, что приглашение профессоров-иностранцев носит временный характер, но оно совершенно необходимо для того, чтобы организовать преподавание новых дисциплин, вводимых уставом 1804 года, а также для того, чтобы образовать новое поколение русских ученых. В своем предписании ректору Х. А. Чеботареву Муравьев подчеркивал: "Желание привлечь иностранных профессоров требует большого снисхождения на их требования. Надобно, чтобы каждый из них образовал у себя последователей... Университет должен иметь преподавателей для всех отраслей человеческих знаний. Мы должны теперь выписать профессоров, чтобы впредь их не выписывать" (Университет для России. Университет в александровскую эпоху. М., 2001).

стр. 87

Муравьев, продолжая политику своих предшественников, прежде всего Шувалова, старался приглашать для преподавания ученых, известных своими научными и педагогическими достижениями. В первый год деятельности на посту попечителя университета (1803 г.) он в своем отчете писал: "Но как общий план университетов полагает больше число профессоров, нежели сколько существовало их в университете... и как по выбытию смертию знаменитейших членов университета, некогда из чужих краев вызванных, места некоторых оставались праздными,... принял я намерение заблаговременно возобновить учение призванием из чужих краев способных профессоров... относился я предположениями к общему собранию профессоров, которое... предложило вызвать: профессоров Геттингенского университета - ботаники Гофмана, статистики Грелльмана, химии - Рейса, философии Кельнского университета Рейнгарда, доктора медицины Иде ..." (История имп. Московского университета, написанная к столетнему юбилею университета проф. Степаном Шевыревым 1755 - 1855. М., 1855).

За 1803 год Муравьев пригласил девять профессоров из Германии. Прежде всего, это были ученые, преподававшие предметы, особенно разработанные в Германии; в России же по этим предметам специалистов почти не было. Это - философия, теория права (естественного, народного и политического), статистики, теории изящных искусств.

В первой трети XIX века произошло качественное изменение в отношениях между русской и западноевропейской науками: длительный период, когда русская наука выступала ученицей западноевропейской, завершился. Русская наука все больше становилась частью науки европейской. Это выражалось в том, что многие русские ученые, находясь на стажировке в Европе, избирались членами западноевропейских научных обществ, академий. Все более частыми становились длительные поездки русских ученых за границу для участия в международных научных конгрессах и для проведения научных исследований.

К середине 30-х годов XIX века преподавание в университете почти полностью сосредотачивается в руках русских профессоров, а число профессоров-иностранцев значительно сокращается. Меняется сама система обучения, в которой упор делается не на приглашение иностранных профессоров в университет, а на отправку наиболее талантливых студентов за границу, в лучшие европейские университеты - Берлинский, Геттингенский, Лейпцигский. Это не только расширяло научный кругозор студентов, но и позволяло им самим выбирать учебные заведения, научные курсы и профессоров, лекции и практические занятия которых были необходимы для овладения конкретной специальностью.

Изменение системы приглашения профессоров-иностранцев для преподавания в Московском университете вовсе не означало того, что

стр. 88

иностранцы прекратили свою преподавательскую деятельность. И во второй половине XIX века в университете преподавали профессора-иностранцы, хотя доля их постепенно снижалась и к концу века составляла чуть более десяти процентов (Петров Ф. А. Указ. соч.).

К середине XIX века в основном завершился процесс создания российской системы университетского образования, которая предполагала наличие достаточного количества высококвалифицированных отечественных научных и педагогических кадров. Проблема приглашения иностранных профессоров, в определенные моменты истории Московского университета стоявшая достаточно остро, перестала быть столь актуальной. Усилился процесс "врастания" иностранных профессоров в среду русской культуры. Из "учителей" они превращались в равноправных с русскими сотрудников университетского сообщества, что делало Московский университет похожим на университеты других европейских стран.

Постоянный адрес данной публикации: