Russia's Missing Middle Class: The Professions in Russian History. Armonk. M. E. Sharpe. Inc. 1996. XXI+330 p.

В европейском и американском обществоведении в последнее десятилетие концепция профессионализации получила заметное развитие и даже стала ключевой для ряда историко-социологических течений ¹ . По мнению западных исследователей, востребованные рынком экспертные функции представителей различных профессиональных групп специалистов оказывают сильное влияние на изменение структуры современного общества ² (имеется в виду период конца XVIII-XX вв.). Изучение же данных групп в этом плане отечественными исследователями находится пока в начальной стадии. Отчасти это объясняется тем, что в советский период процессы, протекавшие внутри различных профессиональных групп рассматривались с позиции классовых интересов и вовсе не учитывали внутреннюю логику цивилизационных изменений, определившихся в странах Европы и Северной Америки.

Поэтому среди недавно появившихся работ важную роль для исследования данной проблематики на российском материале сыграет сборник статей ведущих американских русистов, придерживающихся того мнения, что развитие среднего класса в дооктябрьской России продуктивно рассматривать на основе концепции профессионализации.

Книга вносит определенный вклад в многолетние, но от этого не теряющие актуальности, дискуссии о русской интеллигенции и социальной структуре российского общества XIX- начала XX века ³ . Авторы обоснованно считают, что "до 1917 г. число специалистов быстро возрастало, и они играли важную роль в политическом процессе, однако влияние сословно- обусловленной социальной структуры и общественного расслоения по параметрам профессиональной и общественной идентичности препятствовало согласованным политическим действиям". Отсюда и основная цель книги - "воссоздание самой начальной картины развития и распространения профессионализации в России в период до 1917 г." (с. 3); авторы рассматривают этот процесс в широком контексте социально-экономической модернизации в пореформенный период.

Из 12 разделов-статей три носят обобщающе-теоретический характер, а в девяти рассмотрены отдельные группы специалистов - инженеры, врачи, учителя, университетская профессура, юристы. Интересно обращение авторов к истории двух весьма значимых в дооктябрьской России групп бюрократии- губернаторов и чиновников центральных министерств.

Основная проблема данного труда и методологические подходы к ней осмысливаются во введении и заключении, написанных главным редактором X. Балзером и в статье К. Бейлза "Раздумья о профессиях в России". О профессиональных группах авторы рассуждают в контексте проблемы "среднего класса". Бейлз (рецензируемая книга посвящена памяти этого безвременно ушедшего историка) отметил, что историографический парадокс заключен в том, что изучение русской интеллигенции приняло в известной степени самодостаточный характер. Под средним же классом привыкли подразумевать средние слои торгово-промышленной буржуазии. На самом же деле,

стр. 169

считают авторы, средний класс в позднеимперской России состоял в основном из профессионалов (для каждой профессии их число составляло несколько десятков тысяч человек), а не исключительно из предпринимателей.

Бейлз касается вопроса о причинах и последствиях слабости среднего класса в России (по сравнению, например, с классической британской моделью). Балзер уделяет большое внимание сравнительно-историческому подходу к проблеме, и особенно, применимости западных моделей и методов для понимания аналогичных процессов в России. В его статье достаточно полно отражена дискуссия русистов о российской интеллигенции, о содержании понятий "профессия", "профессионалы", "интеллигенция" применительно к истории России в новое время.

В России условия для развития профессионализации были созданы в эпоху Великих реформ; важнейшими элементами самоопределения специалистов стали: высшее образование, групповое общение, специализированная печать и профессиональные объединения. Попытки самоидентификации, предпринимаемые юристами, врачами и инженерами, были быстро подхвачены другими группами. К последнему десятилетию XIX в. профессиональные чаяния отчетливо выражались широким кругом российских специалистов (с. 11).

Балзер не отождествляет полностью интеллигенцию и профессионалов, хотя считает, что эти группы во многом совпадали. Он отмечает, что на российских профессионалов большое влияние оказывала не только система образования и их социальное происхождение. Российская модель включила в себя в качестве важного компонента этнос, культуру русской интеллигенции. "Этнос интеллигенции включал обязательный элемент общественного служения и ответственность за просвещение народа, а также противостояние царскому правительству". При этом "русская интеллигенция отличалась от прочих континентальных культурных элит своим почти нарциссистским самосознанием". Последнее выражалось, в частности в тенденции к некоей кастовости - "русские интеллигенты постоянно обращались к самому этому термину и обсуждали изменяющиеся границы членства" (с. 10); с этим последним утверждением, пожалуй, нельзя не согласиться.

Однако, автор справедливо отмечает, что "действительная значимость интеллигентской культуры для российских профессионалов проявлялась в сферах лидерства и идеологии. По крайней мере до 1905 г. фактически во всех российских профессиональных группах главенствовали радикальные активисты, проповедовавшие интеллигентские ценности" (с. 10), что проявлялось в программах, сочетающих политический радикализм с идеей общественного служения.

Авторы не оставили без внимания вопросы политической ориентации и политической деятельности профессионалов как неотъемлемых черт процесса профессионализации в условиях самодержавного государства. Революция 1905 г. явилась переломным моментом в развитии профессионального самосознания. Рост профессиональных организаций в 1906-1917 гг. отражал новый качественный уровень в развитии российской интеллигенции. Этот момент в частности рассмотрен в статье Балзера "Профессия инженера в царской России". Здесь же отмечено, что развитию данной профессиональной группы способствовали потребности индустриализации страны, ставшие мощным стимулом для формирования многослойной группы инженеров.

Дж. Хатчинсон в статье "Политическая жизнь и профессионализация в сфере медицины после 1905 г. " показал, как повлияла революция 1905- 1907 гг. на положение и, особенно, на моральный климат внутри профессиональных групп. Автор отмечает, что после первой русской революции ситуация значительно изменилась - наблюдалась "политизация" российских врачебных кругов (с. 91). Свои выводы Хатчинсон делает, рассматривая взаимоотношения правительственных чиновников и представителей медицинской общественности, их позиции по отношению к назревшей реформе здравоохранения (проблеме, привлекавшей значительное внимание участников Пироговских съездов).

Две других группы профессиональных медиков рассмотрены в статьях С. Рэмера и Дж. Браун. Первый изучил практически неисследованную группу медицинских специалистов- фельдшеров, показав, что нехватка врачей во многих местах России вела к тому, что фельдшеры работали в одиночку, сочетая знания и навыки, полученные в результате специального образования с приемами народной медицины. В 1907 г. фельдшеров в России было около 23 тыс. человек (с. 118), возникли фельдшерские общественные организации и специальные периодические издания. Рэмер тонко исследовал самоидентификацию этой профессиональной группы. Фельдшеры благодаря полученному ими начальному медицинскому образованию были отрезаны от своего деревенского прошлого, но одновременно чувствовали себя изолированными и приниженными в сравнении с интеллигентской элитой. Этот парадокс во многом определил пути их профессиональной консолидации и политической активности, что достаточно ярко проявилось в фельдшерском движении в 1906-1917 годах. Браун рассмотрела статус и мироощущение психиатров, трудившихся в психиатрических клиниках; проблема отношения врачей данной специализации к идее коллегиального управления в лечебницах была животрепещущей для представителей данной профессиональной группы, чья деятельность пожалуй наиболее жестко (в сравнении с другими специалистами) регламентировалась государством.

Проблемы профессиональной активизации и объединения российских учителей в период 1864- 1905 гг. раскрываются в статье С. Серегни. Он показал, что стремление учителей к объединению (выра-

стр. 170

жавшееся, в частности, в организации съездов и летних курсов) постоянно наталкивалось на противодействие властей. Толькопослеголода1891-1892 гг. многие русские убедились, что общественная деятельность - решающее условие национального развития. Последующее десятилетие 1894- 1904 гг. - время - профессиональной активизации учительства, причем сельские учителя стали получать большую поддержку со стороны земств.

С. Кассов показал, что профессиональная жизнь университетских профессоров и их отношение к политической линии самодержавия определялись двойственностью их идентичности ⁴ . Профессор-интеллектуал, существующий "над классами и партиями", одновременно являлся в Российской империи государственным служащим (интересны в этой связи размышления автора о кадетах). Однако, иллюзия существования "над политикой" не спасла профессуру от карательных административных мер. Кассов оценивает деятельность Всероссийского академического союза, активно проявившего себя в 1905 г., как наиболее умеренного среди всех профессиональных объединений в этот период (с. 207). И даже в наиболее острый период 1911-1914 гг. неудовлетворенность профессоров положением в области высшей школы не переросла в политическую активность.

В работе Б. Левин-Станкевича обрисована ситуация в сфере юридических профессий (в 1905 г. в стране насчитывалось 3600 юристов). Российский вариант профессионализации в области права определялся тем, что наряду с новыми судами присяжных и профессионалами-правоведами параллельно действовало большое число государственных юристов-экспертов, а также во многом сохранялась и старая система правового регулирования. Как и другие авторы этой книги, Левин-Станкевич обращает большое внимание на отношение самодержавия к деятельности специалистов, занятых вне государственной службы.

Две завершающих статьи посвящены должностным лицам, рассмотрение которых в данном труде может выглядеть спорным. Однако Р. Роббинс в статье "Пределы профессионализации: российские губернаторы в начале XX в. " и Д. Орловски ("Профессионализм министерской бюрократии накануне Февральской революции 1917 года") убедительно доказывают уместность и важность обращения к изучению таких вопросов как уровень образования, специализации, профессиональная карьера представителей высшей бюрократии. Так, Роббинс на ряде примеров показал, что карьера губернаторов становилась более стандартизированной (и это вопреки дилемме "преданность- профессионализм", влиявшей на назначении данного лица на эту должность).

Через всю книгу проходит проблема развития в России гражданского общества. Ряд его компонентов уже был налицо: добровольные общественные организации, критически мыслящая общественность, а после 1906 г. политические партии. Однако, как показывают исследования (в том числе и представленные в книге), "российское общество было не в состоянии развить сеть промежуточных институтов, позволяющих социальным группам играть роль в политической системе" (с. 23). Несмотря на то, что общество становилось все более многоликим, усложнялись все типы связей внутри него, сам характер самодержавной политической системы был главным препятствием на пути позитивных изменений. "Правители России никогда бы не связали себя обязательствами, законодательно ограничивавшими их власть. Самодержавие вводило человеческую стихию в правовую ситуацию, препятствующую институционализации", - обоснованно заключает Балзер (с. 24). Книга содержит многочисленные примеры мелочной опеки над проявлениями гражданской инициативы, "распространявшейся на каждую попытку развить общественную активность, делая профессиональные съезды и общероссийские общества заложниками прихотей и страхов монарха и пользующихся его благосклонностью служак-бюрократов" (там же).

В целом эта книга - оригинальный и важный труд, содержащий новаторскую постановку ряда дискуссионных вопросов и аргументированные подходы к их дальнейшему конкретно-историческому исследованию и теоретическому осмыслению.

Примечания

¹ См., напр., Professions in Modern Eastern Europe. Giessen. 1995; Science and the Soviet Social Order. Cambridge. 1990; Professions and the State: Expertise and Autonomy in the Soviet Union and Eastern Europe. Philadelphia. 1991.

² О концепции профессионализации см.: Отечественная история, 1997, N 4, с. 180-183; см. также: PERKIN Н. The Rise of Professional Society: England since 1880. Lnd. 1989; TURNER C., HODGE M. N. Occupations and Professions.- Professions and Professionalization. Cambridge. 1970. О значении профессий в России как структурообразующего фактора за пределами официальной сословной структуры см.: FREEZE G. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History.- American Historical Review, 1986, N 1.

³ Перспективные подходы в изучении российской интеллигенции см.: Актуальные проблемы историографии отечественной интеллигенции. Иваново. 1996; Интеллигенция, провинция, Отечество: проблемы истории, культуры, политики. Иванове, 1996; Некоторые современные вопросы анализа российской интеллигенции. Иванове.1997 и др.

⁴ Статус преподавателей рассмотрен в кн. ИВАНОВ А. Е. Ученые степени в Российской империи ХVIII в. - 1917 г. M. 1994.

Постоянный адрес данной публикации: