Libmonster ID: RU-10559
Author(s) of the publication: А. И. ДЕНИКИН

Генерал А. И. Деникин

КРУШЕНИЕ ВЛАСТИ И АРМИИ. Февраль - сентябрь 1917

ТОМ ПЕРВЫЙ. ВЫПУСК ВТОРОЙ

Глава XXIV. Печать и пропаганда извнутри

С первых же дней революции, естественно, произошла резкая перемена в направлении русской печати. Выразилась она, с одной стороны, в известной дифференциации всех буржуазных органов, принявших направление либерально-охранительное, к тактике которого примкнула и небольшая часть социалистической печати типа плехановского "Единства"1 ; с другой стороны - нарождением огромного числа социалистических органов.

Правые органы претерпели значительную эволюцию, характерным показателем которой может служить неожиданное заявление известного сотрудника "Нового Времени" Меньшикова: "Мы должны быть благодарными судьбе, что тысячелетие изменявшая народу монархия наконец изменила себе и сама над собой поставила крест. Откапывать ее из-под креста и заводить великий раздор о кандидатах на рухнувший престол было бы, по- моему, роковой ошибкой". В течение первых месяцев правая печать частью закрылась - не без давления и насилия со стороны Советов, - частью же усвоила мирно-либеральное направление. Только с сентября 1917 года тон ее становится крайне приподнятым в связи с окончательно выяснившимся бессилием правительства, потерей надежды на легальный выход из создавшегося тупика и отголосками корниловского выступления. Нападки на правительство крайних органов превращаются в сплошное поношение его.

Расходясь в большей или меньшей степени в понимании социальных задач, поставленных к разрешению революцией, повинная, быть может, вместе с русским обществом во многих ошибках, русская либеральная печать проявила, однако, исключительное единодушие в важнейших вопросах государственно-правового и национального характера: полная власть Временному правительству; демократические реформы в духе программы 2 марта*; война до победы в согласии с союзниками; Всероссийское учредительное собрание как источник верховной власти и конституции страны. Либеральная печать еще в одном отношении оставила о себе добрую память в истории: в дни высокого народного подъема, как и в дни сомнений, колебаний и всеобщей деморализации,


Продолжение. См. Вопросы истории, 1990, NN 3 - 8.

* См. главу IV. Конечно, 7 и 8 статьи вызывали к себе в обществе отрицательное отношение.

стр. 99


знаменующих собою революционный период 1917 года, в ней, как равно и в правой печати, не нашлось почвы для размещения немецкого золота...

Широкое возникновение новой социалистической прессы сопровождалось рядом неблагоприятных обстоятельств. У нее не было нормального прошлого, не хватало традиции. Долгая жизнь подполья, усвоенный им исключительно разрушительный метод действий, подозрительное и враждебное отношение ко всякой власти наложили известный отпечаток на все направление этой печати, оставляя слишком мало места и внимания для творческой, созидательной работы. Полный разброд мысли, противоречия, колебания, проявленные как в недрах Совета, так и между партийными группировками и внутри партий, находили в печати соответственное отражение, точно так же, как и стихийный напор снизу безудержных, узкоэгоистичных, классовых требований; ибо невнимание к этим требованиям создавало угрозу, высказанную однажды "красой и гордостью революции", кронштадтскими матросами, министру Чернову: "Если ничего не дадите вы, то нам даст... Михаил Александрович!".

Наконец, не осталось без влияния появление в печати множества таких лиц, которые внесли в нее атмосферу грязи и предательства. Газеты пестрят именами, которые вышли из "уголовной хроники охранного отделения и международного шпионажа. Все эти господа Черномазовы (провокатор-охранник-руководитель дореволюционной "Правды"), Бертхольды ( то же; редактор "Коммуниста"), Деконские, Малиновские, Мстиславские, соратники Ленина и Горького - Нахамкес, Стучка2 , Урицкий3 , Гиммер (Суханов)4 и многое множество других лиц, не менее известных, довели русскую печать до морального падения еще не бывалого.

Разница была лишь в размахе. Одни органы, близкие к советскому официозу "Известия рабочих и солдатских депутатов", расшатывали, в то время как другие, типа "Правды" (орган соц.-демократ, большев.), разрушали страну и армию.

В то время, когда "Известия" призывают к поддержке Временного правительства, держа, однако, камень за пазухой, "Правда" заявляет, что "правительство контрреволюционно, и потому с ним не может быть никаких сношений. Задача революционной демократии - диктатура пролетариата". А социал-революционный орган Чернова "Дело народа" находит нейтральную формулу: всемерная поддержка коалиционному правительству, но "нет и не может быть в этом вопросе единодушия, скажем более, и не должно быть - в интересах двуединой обороны"...

В то время, как "Известия" начали проповедовать наступление, только без окончательной победы, не оставляя, впрочем, намерения "через головы правительства и господствующих классов установить условия, на которых может быть прекращена война", "Правда" требует повсеместного братания; социал-революционная "Земля и Воля" то сокрушается, что Германия желает по-прежнему завоеваний, то требует сепаратного мира. Черновская газета, в марте считавшая, что, "если бы враг победил, тогда конец русской свободы", в мае в проповеди наступления видит "предел беззастенчивой игры на судьбе отечества, предел безответственности и демагогии". Газета Горького "Новая жизнь" устами Гиммера (Суханова) договаривается до такого цинизма: "Когда Керенский призывает очистить русскую землю от неприятельских войск, его призывы далеко выходят за пределы военной техники. Он призывает к политическому акту, при этом совершенно не предусмотренному программой коалиционного правительства. Ибо очищение пределов страны силою наступления означает "полную победу"... Вообще "Новая жизнь" особенно горячо отстаивала немецкие интересы, повышая голос

стр. 100


во всех тех случаях, когда, со стороны союзников или нашей, немецким интересам угрожала опасность.

А когда наступление разложившейся армии окончилось неудачей - Тарнополем, Калушем, когда пала Рига, левая пресса повела жесткую кампанию против Ставки и командного состава, и черновская газета, в связи с предполагавшимися преобразованиями в армии, истерически взывала: "Пусть пролетарии знают, что их снова хотят отдать в железные объятия нищеты, рабского труда и голода... Пусть солдаты знают, что их снова хотят закабалить в "дисциплине" господ командиров и заставить лить кровь без конца, лишь бы восстановилась вера союзников в "доблесть России"... Прямее всех, однако, поступила впоследствии "Искра" - орган меньшевиков-интернационалистов (Мартов-Цедербаум), которая в день занятия немецким десантом острова Эзеля напечатала статью "Привет германскому флоту!".

Даже по вопросу об разгорающейся в стране анархии левые газеты не отличались единомыслием и постоянством. Наряду с демагогическими призывами к немедленному и насильственному разрешению экономического, рабочего, земельного вопросов мы на страницах тех же газет встречаем нередко призывы "не торопиться, ибо провинция отстает"; рабочим умерить свои несдержанные требования и употребить все усилия, чтобы не было оснований обвинять их в небрежном отношении к фронту; крестьянам воздержаться от самовольных захватов земли и т. д. Только "Правда" оставалась верной себе, раз навсегда определив: "То, что намечается в "самочинных" захватах рабочих, крестьян и беднейшего городского населения, это не "анархия", а "дальнейшее развитие революции".

Вопрос о русской печати в годы революции большой и важный, требующий специального изучения. Здесь я хотел лишь приведением нескольких характерных цитат отметить, какой сумбур должен был получиться в умах полуобразованных или темных читателей социалистической литературы, в особенности в армии.

Россия пользовалась свободой печати - ничем не ограниченной. Собственно, печати социалистической. Ибо правые и либеральные газеты попали под жестокий гнет петроградского и местных Советов, которые проявляли свою власть, закрывая газеты, не допуская выхода новых и применяя при этом грубую вооруженную силу, захват типографий или терроризирование типографских рабочих. Одновременно крайняя левая печать пользовалась неизменной защитой Советов во имя "свободы слова", хотя официально подвергалась иногда критике и осуждению. Так, в воззвании "к солдатам" (после событий 3 - 5 июля)5 Всероссийский съезд Советов осудил "необдуманные статьи и воззвания" этой прессы: "Знайте, товарищи, что эти газеты, как бы они ни назывались - "Правда" ли, "Солдатская правда" ли, идут вразрез с ясно выраженной волей рабочих, крестьян и солдат, собравшихся на съезде"...

Военная цензура, в сущности, никогда не отмененная, просто игнорировалась. Только 14 июля правительство сочло себя вынужденным напомнить существование закона о военной тайне, а перед этим, 12 июля, предоставило в виде временной меры министрам военному и внутренних дел право закрывать повременные издания, "призывающие к неповиновению распоряжениям военных властей, к неисполнению воинского долга и содержащие призывы к насилию и к гражданской войне", с одновременным привлечением к суду редакторов. Керенский действительно закрыл несколько газет и в столице и на фронте. Закон тем не менее имел лишь теоретический характер. Ибо в силу сложившихся взаимоотношений между правительством и органами революционной демократии суд и военная власть были парализованы, ответст-

стр. 101


венность фактически отсутствовала, а крайние органы, меняя названия ("Правда" - "Рабочий и солдат" - "Пролетарий" и т. д.), продолжали свое разрушительное дело.

Так или иначе, вся эта социалистическая, и в частности большевистская, литература на основании пункта 6-го декларации хлынула беспрепятственно в армию. Частью- стараниями всевозможных партийных "военных бюро" и "секций" Петрограда и Москвы, частью - при посредстве "культурно-просветительных комиссий" войсковых комитетов. Средства были разнообразные: одни исходили из темных источников, другие взяты полупринудительно из войсковых экономических сумм, третьи легально отпущены старшими военными начальниками из числа оппортунистов. Так, один из моих предшественников по командованию Юго-западным фронтом, генерал Гутор6 , открыл фронтовому комитету на эту цель кредит в 100000 рублей, который я, по ознакомлении с характером распространяемой комитетом литературы, немедленно же закрыл. Главнокомандующий Северным фронтом генерал Черемисов7 субсидировал из казенных средств ярко-большевистскую газету "Наш Путь", объясняя так свой поступок: "Если она (газета) и делает ошибки, повторяя большевистские лозунги, то ведь мы знаем, что матросы - самые ярые большевики, а сколько они обнаружили героизма в последних боях(?). Мы видим, что и большевики умеют драться. При этом - у нас свобода печати"*... Впрочем, этот факт имел место уже в начале октября, и "перелеты" - явление чрезвычайно характерное еще для Смутного времени 1613 г. - начинали уже седлать коней и готовиться в путь... к новому режиму.

-----

В армии существовала и военная печать. Возникавшие и раньше, до революции органы фронтовых и армейских штабов имели характер чисто военных бюллетеней. Со времени революции газеты эти своими слабыми литературными силами начали добросовестно, честно, но не талантливо вести борьбу за сохранение армии. Встречая равнодушие или озлобление со стороны солдат, уже отвернувшихся от офицерства, и особенно со стороны параллельно существовавших комитетских органов "революционной" мысли, они начали мало-помалу хиреть и замирать, пока наконец в начале августа приказом Керенского не были закрыты вовсе; исключительное право издания армейской печати было передано фронтовым и армейским комитетам. Такая же участь постигла и "Известия действующей армии" - орган Ставки, затеянный генералом Марковым и не поддержанный солидными силами столичной прессы. Комитетская печать, широко распространяемая в войсках на казенный счет, отражала те же настроения, о которых я говорил ранее в главе о комитетах, с амплитудой колебания от государственности до анархии, от полной победы до немедленного, явочным порядком, заключения мира. Отражала - только в худшей, более убогой, в смысле литературного изложения и содержания, форме - тот разброд мысли и влечения к крайним теориям, которые характеризуют столичную социалистическую печать. При этом в зависимости от состава комитетов, отчасти от близости Петрограда фронты несколько отличались друг от друга. Умереннее был Юго-западный, хуже Западный и сильно большевистским - Северный. Кроме местных произведений, страницы комитетской печати были во многих случаях широко открыты для постановлений и резолюций не только крайних политических партий отечественных, но даже и немецких.


* Разговор Черемисова с военным корреспондентом Купчинским ("Общее Дело" 1917 года).

стр. 102


Ко времени принятия мною должности главнокомандующего Западным фронтом (июнь) фронтовым комитетом издавалась газета "Фронт" в количестве 20 тысяч экземпляров. Чтобы дать представление о характере того нездорового воздействия, которое оказывала газета на войска, приведу краткий перечень некоторых статей, извлеченный из 29 номеров, выпущенных комитетом до оставления мною фронта.

1) 15 статей, доказывающих, что продолжение войны выгодно только для врагов демократии - "буржуев, помещиков, фабрикантов".

2) Призывы прекратить войну. В том числе резолюция фронтового комитета против наступления (N 15).

3) Развитие идей интернационала, с призывом к немедленному заключению мира и ко всемирному господству пролетариата (N 25, меморандум германских "независимых с. д.").

4) Ряд резолюций комитета и статей, выражающих недоверие начальникам и штабам и требующих замены последних комиссиями из состава комитетов (в пяти номерах).

5) 5 статей и протоколов комитета, требующих для солдатских организаций права отвода, назначений начальников и суда над ними.

6) Протест против признания министром внутр. дел незаконным постановления харьковского Совета о захвате частных земель (N 24).

7) Резолюция одного из комитетов о "контрреволюционности" командира корпуса, осудившего в приказе большевиков: в ней говорилось, что расхождение идей большевизма со взглядами военного министра и большинства Совета не может служить основанием для воспрещения пропаганды и ареста агитаторов. Репрессивные меры против большевиков являются грубым и противозаконным нарушением прав свободных граждан и т. д. (N 27).

Такой липкой паутиной идей и мыслей - глубоко противогосударственных и антинациональных - опутывала комитетская печать темную солдатскую массу; в такой удушливой атмосфере недоверия, непонимания, извращения всех начал военной традиции и этики жило несчастное офицерство. В такой же атмосфере приходилось жить, работать и готовить большое наступление главнокомандующему... Я сообщил Керенскому о деятельности комитета и о направлении его печати, но безрезультатно. Тогда, на 29 номере, нарушив приказ Керенского, я приказал прекратить отпуск денег на газету, которую, впрочем, после моего ухода возобновил новый главнокомандующий, генерал Балуев8 .

Балуев относился совершенно иначе, чем я, к войсковым организациям, в такой степени питая к ним доверие, что сделал однажды представление военному министру: "Литература должна быть допущена б войска только та, которую признает возможным допустить Совет р. и с. депутатов и комитеты фронтов и армий". Такое разномыслие, вернее, коренное различие в тактике на верхах командования, еще более запутывало отношения.

Было бы, однако, неправильно говорить о непосредственном влиянии печати на солдатскую массу. Его не было, как не было вовсе и популярных газет, доступных ее пониманию. Печать оказывала влияние главным образом на полуинтеллигентскую часть армейского состава. Эта среда оказалась ближе к солдату, и к ней перешла известная доля того авторитета, которым пользовался раньше офицерский корпус. Идеи, воспринятые из газет и преломленные сквозь призму понимания этой среды, поступали уже в упрощенном виде в солдатскую массу, состоявшую, к сожалению, в огромной части своей из людей невежественных и безграмотных. А в массе все эти понятия, обнаженные от хитросплетенных аргументаций, предпосылок, обоснований, претворялись в простые до удивления и логичные до ужаса выводы. В них преобладало прямолинейное отрицание: "Долой!".

стр. 103


Долой буржуазное правительство, долой контрреволюционное начальство, долой "кровавую бойню", вообще все опостылевшее, надоевшее, мешающее так или иначе утробным инстинктам и стесняющее "свободную волю" - все долой! Так элементарно разрешала армия на бесчисленных солдатских митингах все волнующие человечество политические и социальные вопросы.

Занавес опущен. Версальский мир остановил на время вооруженную борьбу в средней Европе. Для того, очевидно, чтобы, собравшись с силами, народы взялись за оружие вновь, с целью разорвать цепи, наложенные на них поражением. Идея "мира всего мира", которую 20 веков проповедуют христианские церкви, похоронена надолго.

Какими детски наивными кажутся нам теперь усилия гуманистов XIX века, долгой, горячей проповедью добивавшихся смягчения ужасов войны и введения ограничивающих норм международного права. Теперь, когда мы знаем, что можно не только нарушать нейтралитет мирной культурной страны, но и отдать ее на поток и разграбление; когда мы умеем подводными лодками топить мирные корабли с женщинами и детьми, отравлять людей удушливыми газами, бороздить тело их осколками разрывных пуль; когда целую страну, нацию холодный политический расчет котирует только как "барьер" против вторжения вооруженной силы и вредных идей и периодически то выручает, то предает...

Но ужаснейшее из всех орудий, когда-либо изобретенных человеческим умом, постыднейшее из всех средств, допускавшихся в последнюю мировую войну, - это отравление души народа. Германия отдает приоритет в этом изобретении Англии. Предоставим им разрешить этот спор полюбовно. Но я вижу родную страну раздавленной, умирающей среди темной ночи ужаса и безумия. И я знаю ее палачей.

Перед человечеством во всей своей грозной силе, во всей бесстыдной наготе встали два положения: Все дозволено для пользы отечества! Все дозволено для торжества партии, класса! Даже моральная и физическая гибель страны противника, даже предательство своей Родины и производство над живым телом ее социальных опытов, неудача которых грозит параличом и смертью. Германия и Ленин без колебания разрешили эти вопросы положительно. Мир их осудил. Но полно, так ли единодушны и искренни в своем осуждении все те, кто об этом говорит? Не слишком ли глубокий след оставили эти идеи в сознании, быть может, не столько народных масс, сколько их вождей? По крайней мере к такому выводу приводит меня вся современная бездушная мировая политика правительств, в особенности в отношении России, вся современная беспросветно эгоистическая тактика классовых организаций. Это страшно.

Я верю, что каждый народ имеет право с оружием в руках защищать свое бытие; знаю, что долго еще война будет обычным средством разрешения спорных международных вопросов; что приемы борьбы будут и честные, и, к сожалению, бесчестные. Но существует известная грань, за которою и низость перестает быть просто низостью, а переходит в безумие. До такой грани мы уже дошли. И если религия, наука, литература, философы, гуманисты, учителя человечества не подымут широкого идейного движения против привитой нам готтентотской морали, то мир увидит закат своей культуры.

Глава XXV. Состояние армии ко времени июльского наступления

Очертив целый ряд внешних факторов, оказывавших влияние на жизнь, взаимоотношения и боевую службу некогда славной русской армии, перейду к скорбным страницам ее падения.

стр. 104


Я родился в семье армейского офицера, прослужил до европейской войны 22 года в строю скромных армейских частей и малых войсковых штабов, в том числе 2 года русско- японской войны; жил одной жизнью, одними радостями и печалями с офицером и солдатом, посвятив родному мне быту их много страниц в военной печати; почти непрерывно с 1914 по 1920 год стоял во главе войск и водил их в бой на полях Белоруссии, Волыни, Галиции, в горах Венгрии, в Румынии, потом... потом в жестокой междоусобной войне, бороздившей кровавым плугом родную землю.

Я имею более оснований и права говорить об армии и от армии, чем все те чуждые ей люди из социалистического лагеря, которые в высокомерном самомнении, едва коснувшись армии, ломали устои ее существования, судили вождей и воинов, определяли диагноз ее тяжелой болезни, которые и теперь еще, после тяжелых опытов и испытаний, не оставляют надежду на превращение этого могущественного и страшного орудия государственного самосохранения в средство для разрешения партийных и социальных вожделений. Для меня армия не только историческое, социальное, бытовое явление, но почти вся моя жизнь, где много воспоминаний, дорогих и незабываемых; где все связано и переплетено в один общий клубок быстро протекших тяжелых и радостных дней; где сотни дорогих могил, похороненные мечты и... неугасшая вера.

К армии нужно подходить осторожно, не забывая, что не только исторические устои, но даже кажущиеся, быть может, странными и смешными мелочи ее быта имеют смысл и значение. Когда началась революция, старый ветеран, любимец офицеров и солдат, генерал Павел Иванович Мищенко, не будучи в состоянии примириться с новым режимом, ушел на покой. Жил в Темирханшуре, не выходил из-за ограды своего сада и носил всегда генеральскую форму и георгиевские кресты, даже в дни большевистской власти. Как-то раз пришли к нему большевики с обыском и, между прочим, пожелали снять с него погоны и кресты. Старый генерал вышел в соседнюю комнату и... застрелился. Пусть, кто может, посмеется над "отжившими предрассудками". Мы же почтим его светлую память.

Итак, грянула революция. Не было никакого сомнения, что подобный катаклизм в жизни народа не пройдет даром. Революция должна была сильно встряхнуть армию, ослабив и нарушив все ее исторические скрепы. Такой результат являлся закономерным, естественным и непредотвратимым, независимо от того состояния, в котором находилась тогда армия, независимо от взаимоотношений командного и служебного начал. Мы можем говорить лишь об обстоятельствах, сдерживавших или толкавших армию к распаду.

Явилась власть. Источником ее могли быть три элемента: верховное командование (военная диктатура), буржуазная Государственная Дума (Временное правительство) и революционная демократия (Совет). Властью признано Временное правительство. Но два других элемента отнеслись к нему различно: Совет фактически отнял власть у правительства, тогда как верховное командование подчинилось ему безоговорочно и, следовательно, вынуждено было исполнять его предначертания. Власть могла поступить двояко: бороться с отрицательными явлениями, начавшимися в армии, мерами суровыми и беспощадными или потворствовать им. В силу давления Совета, отчасти же по недостатку твердости и понимания законов существования вооруженной силы власть пошла по второму пути. Этим обстоятельством была предрешена конечная судьба армии. Все остальные факты, события, явления, воздействия могли только повлиять на продолжительность процесса разложения и глубину его.

стр. 105


Праздничные дни трогательного, радостного единения между офицерством и солдатами быстро отлетели, заменившись тяжелыми, нудными буднями. Но ведь они были, эти радостные дни, и, следовательно, не существовало вовсе непроходимой пропасти между двумя берегами, меж которыми неумолимая логика жизни давно уже перебрасывала мост. Сразу отпали как-то сами собой все наносные, устарелые приемы, вносившие элемент раздражения в солдатскую среду; офицерство как-то подтянулось, сделалось серьезнее и трудолюбивее.

Но вот хлынули потоком газеты, воззвания, резолюции, приказы какого-то неведомого начальства, а вместе с ними целый ряд новых идей, которые солдатская масса не в состоянии была переварить и усвоить. Приехали новые люди, с новыми речами - такими соблазнительными и многообещающими, освобождающими солдата от повиновения и дающими надежду на немедленное устранение смертельной опасности. Когда один полковой командир наивно запросил, нельзя ли этих людей предать полевому суду и расстрелять, телеграмма, прошедшая все инстанции, вызвала ответ из Петрограда, что эти люди неприкосновенны и посланы Советом в войска именно затем, чтобы разъяснить им истинный смысл происходящих событий...

Когда теперь руководители революционной демократии, еще не утратившие чувства ответственности за распятую Россию, говорят, что движение, обусловленное глубоким классовым расхождением офицерского и солдатского составов и "рабским закрепощением" последнего, имело стихийный характер, которому они не в состоянии были противостоять, - это глубокая неправда. Все основные лозунги, все программы, тактика, инструкции, руководства, положенные в основу "демократизации" армии, были разработаны военными секциями подпольных социалистических партий задолго до войны, вне давления "стихии", исходя из ясного и холодного расчета, как продукт "социалистического разума и совести". Правда, офицеры убеждали не верить "новым словам" и исполнять свой долг. Но ведь Советы с первого же дня объявили офицеров врагами революции, во многих городах их подвергли уже жестоким истязаниям и смерти; при этом - безнаказанно... Очевидно, основание есть, когда даже из недр "буржуазной" Государственной Думы вышло такое странное и неожиданное "объявление": "Сего 1 марта среди солдат Петроградского гарнизона распространился слух, будто бы офицеры в полках отбирают оружие у солдат. Слухи эти были проверены в двух полках и оказались ложными. Как председатель военной комиссии Временного Комитета Государственной Думы я заявляю, что будут приняты самые решительные меры к недопущению подобных действий со стороны офицеров вплоть до расстрела виновных. Полковник Энгельгардт". Потом получены были приказ N 1, декларация и пр., и пр.

Быть может, однако, со всем этим словесным морем лжи и лицемерия, которые текли из Петрограда и из местных Советов и находили отклик среди своих местных демагогов, можно было бы еще бороться, если бы не одно явление, парализовавшее все усилия командного состава: охватившее всецело солдатскую массу животное чувство самосохранения. Оно было всегда. Но таилось под спудом и сдерживалось примером исполнения долга, проблесками национального самосознания, стыдом, страхом и принуждением. Когда все эти элементы отпали, когда для успокоения засыпающей совести явился целый арсенал новых понятий, оправдывающих шкурничество и дающих ему идейное обоснование, армия жить долее не могла. Это чувство опрокинуло все усилия командного состава, все нравственные начала и весь военный строй. И вот началось*.


* Я облек картину армейского быта в форму рассказа. Но всякий малейший эпизод, в нем приведенный, есть реальный факт, взятый из жизни.

стр. 106


-----

...На широком поле, насколько видно глазу, тянутся бесконечные линии окопов, то подходящие друг к другу вплотную, переплетаясь своими проволочными заграждениями, то отходя далеко и исчезая за зеленым гребнем. Солнце поднялось уже давно, но в поле мертвая тишина. Первыми встали немцы. То там, то тут из-за окопов выглядывают их фигуры, кое-кто выходит на бруствер развесить на солнце свою отсыревшую за ночь одежду... Часовой в нашем передовом окопе раскрыл сонные глаза, лениво потянулся, безучастно поглядев на неприятельские окопы... Какой-то солдат, в грязной рубахе, босой, в накинутой на плечи шинели, ежась от утреннего холода, вышел из окопа и побрел в сторону немецкой позиции, где между линиями стоял "почтовый ящик"; в нем - свежий номер немецкой газеты "Русский Вестник" и предложение товарообмена.

Тишина. Ни одного артиллерийского выстрела. На прошлой неделе вышло постановление полкового комитета против стрельбы и даже против пристрелки артиллерийских целей; пусть исчисляют необходимые данные по карте. Артиллерийский полковник-член комитета вполне одобрил такое постановление... Когда вчера командир полевой батареи начал пристрелку нового неприятельского окопа, наша пехота обстреляла наблюдательный пункт ружейным огнем; ранили телеграфиста. А ночью, на строящемся пункте вновь прибывшей тяжелой батареи, пехотные солдаты развели костер*.

9 часов утра. 1-я рота начинает понемногу вставать. Окопы загажены до невозможности; в узких ходах сообщения и во второй линии, более густо населенной, стоит тяжелый, спертый воздух. Бруствер осыпается. Никто не чинит - не хочется, да и мало людей в роте. Много дезертиров; более полусотни ушло легально: уволены старшие сроки, разъехались отпускные с самочинного разрешения комитета; кто попал в члены многочисленных комитетов или уехал в делегации (недавно, например, от дивизии послана была большая делегация к товарищу Керенскому проверить, действительно ли он приказал наступать); наконец, угрозами и насилием солдаты навели такой страх на полковых врачей, что те дают увольнительные свидетельства даже "тяжелоздоровым"...

В окопах тянутся нудные, томительные часы. Скука, безделье. В одном углу играют в карты, в другом - лениво, вяло рассказывает что-то вернувшийся из отпуска солдат; в воздухе висит скверная брань. Кто-то читает вслух "Русский Вестник": "Англичане хотят, чтобы русские пролили последнюю каплю крови для вящей славы Англии, которая ищет во всем барыша... Милые солдатики, вы должны знать, что Россия давно бы заключила мир, если бы этому не помешала Англия... Мы должны отшатнуться от нее - этого требует русский народ - такова его святая воля"... Кто-то густо выругался: "Как же, помирятся,.. и... м..., подохнешь тут, не видавши воли". По окопам прошел поручик Альбов, командующий ротой. Он как-то неуверенно, просительно обращался к группам солдат: "Товарищи, выходите скорей на работу. В три дня мы не вывели ни одного хода сообщений в передовую линию".

Игравшие в карты даже не повернулись; кто-то вполголоса сказал: "Ладно". Читавший газету привстал и развязно доложил: "Рота не хочет рыть, потому что это подготовка к наступлению, а комитет постановил..." - "Послушайте, вы ни черта не понимаете, да и почему вы говорите за всю роту? Если даже ограничиться одной обороной, то ведь в случае тревоги мы пропадем: вся рота по одному ходу не успеет вый-


* Вообще специальные роды оружия, и в особенности артиллерия, сохранили гораздо дольше пехоты человеческий облик и известную дисциплину.

стр. 107


ти в первую линию". Сказал и, махнув рукой, прошел дальше. Безнадежно. Каждый раз, когда он пытается говорить с ними подолгу и задушевно, они слушают внимательно, любят с ним беседовать и вообще своя рота относится к нему по-своему хорошо. Но он чувствует, что между ним и ими стала какая-то глухая стена, о которую разбиваются его добрые порывы. Он потерял дорогу к их душе, запутавшись в невылазных дебрях темноты, грубости и той волны недоверия и подозрительности, которая влилась в солдатскую среду. Не те слова, может быть, не умеет сказать? Как будто бы нет. Еще задолго до войны, будучи студентом и увлекаясь народничеством, он бывал и в деревне, и на заводе и находил "настоящие" слова, всем доступные и понятные. А главное, какими словами заставишь людей идти на смерть, когда у них все чувства заслонило одно чувство - самосохранения.

Мысли его прервало внезапное появление командира полка. "Черт знает, что такое! Дежурный не встречает. Люди не одеты. Грязь, вонь. За чем вы смотрите, поручик?" Седой полковник суровым взглядом, невольно импонирующим, окинул солдат. Все повскакали. Он поглядел в бойницу и, отшатнувшись, нервно спросил: "Это что такое?" На зеленом поле, между проволочными заграждениями шел настоящий базар. Группа немецких и наших солдат обменивали друг у друга водку, табак, сало, хлеб. Поодаль на траве полулежал немецкий офицер - красный, плотный, с надменным выражением лица и вел беседу с солдатом Соловейчиком. И странно: фамильярный и дерзкий Соловейчик стоял перед лейтенантом прилично и почтительно.

Полковник оттолкнул наблюдателя и, взяв у него ружье, просунул в бойницу. Среди солдат послышался ропот. Стали просить не стрелять. Один вполголоса, как бы про себя, промолвил: "Это провокация". Полковник, красный от бешенства, повернулся на секунду к нему и крикнул: "Молчать!" Все притихли и прильнули к бойницам. Раздался выстрел, и немецкий офицер как-то судорожно вытянулся и замер; из головы его потекла кровь. Торговавшие солдаты разбежались. Полковник бросил ружье и, процедив сквозь зубы - "мерзавцы", пошел дальше по окопам. "Перемирие" было нарушено.

Поручик ушел к себе в землянку. Тоскливо и пусто на душе. Сознание своей ненужности и бесполезности в этой нелепой обстановке, извращавшей весь смысл служения Родине, которое одно только оправдывало и все тяжелые невзгоды, и, может быть, близкую смерть, давило его. Он бросился на постель; лежал час, два, стараясь не думать ни о чем, забыться... А из-за земляной стены, где было убежище, полз чей-то заглушённый голос и словно обволакивал мозг грязной мутью: "Им хорошо, с. с-ам, получает как стеклышко, сто сорок целковеньких в месяц, а нам - расщедрились - семь с полтиной отпустили. Погоди, будет еще наша воля..." Молчание. "Слышно, землицу делят у нас в Харьковской. Домой бы..."

Стук в дверь. Пришел фельдфебель. "Ваше благородие (он всегда звал так своего ротного командира без свидетелей), рота сердится, грозят уйти с позиции, если сейчас не сменят. 2-й батальон должен был сменить нас в 5 часов, а его доселе нет. Нельзя ли спросить по телефону?" "Не уйдут, Иван Петрович... Хорошо, спрошу, да только теперь уже все равно поздно - после утреннего происшествия немцы смениться днем нам не позволят". "Позволят. Комитетчики уже знают. Я так думаю, - он понизил голос, - Соловейчик успел сбегать объяснить. Слышно, что немцы обещали помириться, только чтобы следующий раз, когда придет в окопы командир, им дали знать - бросят бомбу. Вы бы доложили, а то неровен час..." "Хорошо".

Фельдфебель хотел уйти. Поручик остановил его. "Плохо, Петрович, не верят нам..." "Да уж Бог его знает, кому они верят; вот на

стр. 108


прошлой неделе в 6-й роте сами фельдфебеля выбрали, а теперь над ним же измываются, слова сказать не дают..." "Что же будет дальше?" Фельдфебель покраснел и тихо ответил: "А будет то, что Соловейчики над нами царствовать будут, а мы у них на положении, значит, скота бессловесного, - вот что будет, ваше благородие!.."

Пришла, наконец, смена. Зашел в землянку командир 5-й роты капитан Буравин. Альбов предложил ознакомить его с участком и объяснить расположение противника. "Пожалуй, хоть это не имеет значения, ибо я по существу ротой не командую - нахожусь под бойкотом". "Как?" "Так. Выбрали ротным прапорщика моего субалтерна, а меня сместили за приверженность к старому режиму - два раза в день, видите ли, занятия назначал - ведь маршевые роты приходят абсолютно необученные. Прапорщик первый и голосовал за мое удаление. "Довольно, - говорит, - нами помыкали. Теперь наша воля. Надо почистить всех, начиная с головы. С полком сумеет справиться и молодой, лишь бы был истинный демократ и стоял за солдатскую волю". Я бы ушел, но командир полка категорически воспротивился и не велел сдавать роты. Теперь у нас два командира, значит. Пять дней терплю это положение. Послушайте, Альбов, вы не торопитесь? Ну, прекрасно, поболтаем немного. Что-то тяжело на душе... Альбов, вам не приходила еще мысль о самоубийстве?" "Пока нет".

Буравин вскочил. "Поймите, душу всю проплевали, над человеческим достоинством надругались - и так каждый день, каждый час, в каждом слове, взгляде, жесте видишь какое-то сплошное надругательство. Что я им сделал? Восемь лет служу, нет ни семьи, ни кола, ни двора. Все - в полку, в родном полку. Два раза искалечили, не долечился, прилетел в полк - на тебе! И солдата любил - мне стыдно самому говорить об этом, но ведь они помнят, как я не раз ползком из-под проволочных заграждений раненых вытаскивал... И вот теперь... Ну да, я чту полковое знамя и ненавижу их красные тряпки. Я приемлю революцию. Но для меня Россия бесконечно дороже революции. Все эти комитеты, митинги, всю ту наносную дрянь, которую развели в армии, я органически не могу воспринять и переварить. Но ведь я никому не мешаю, никому не говорю об этом, никого не стараюсь разубедить. Лишь бы окончить честно войну, а потом хоть камни бить на дороге, только не в демократизированной таким манером армии. Вот мой прапорщик, он с ними обо всем рассуждает: национализация, социализация, рабочий контроль... А я не умею - некогда было этим заниматься, да, признаться, и не интересовался никогда. Помните, приезжал командующий армией и в толпе солдат говорит: "Какой там "господин генерал"- зовите меня просто товарищ Егор"... А я этого не могу, да и все равно мне не поверят. Вот и молчу. А они понимают и мстят. И ведь при всей своей серости какие тонкие психологи! Умеют найти такое место, чтобы плевок был побольнее. Вот, вчера, например..."

Он наклонился над ухом Альбова и шепотом продолжал: "Возвращаюсь из собрания. У меня в палатке у изголовья карточка стоит - ну там одно дорогое воспоминание. Так нарисовали похабщину!.." Буравин встал и вытер платком лоб. "Ну, пойдем посмотреть позицию... Даст Бог, недолго уже терпеть. Никто из роты не хочет идти на разведку. Хожу сам каждую ночь; иногда вольноопределяющийся один со мной, - охотничья жилка у него. Если что-нибудь случится, пожалуйста, Альбов, присмотрите, чтобы пакетик один - он у меня в чемодане - отправили по назначению".

Рота, не дождавшись окончания смены, ушла вразброд. Альбов побрел вслед. Ход сообщения кончался в широкой лощине, где стоял полковой резерв. Словно большой муравейник раскинулся бивак полка рядом землянок, палаток, дымящихся походных кухонь и коновязей.

стр. 109


Когда-то их тщательно маскировали искусственными посадками, которые теперь засохли, облетели и торчали безлистыми жердями. На поляне кое-где учились солдаты - вяло, лениво, как будто затем, чтобы создать какую-нибудь видимость занятий: все-таки совестно было абсолютно ничего не делать. Офицеров мало: хорошим опостылела та пошлая комедия, в которую превратилось теперь настоящее дело; у плохих есть нравственное оправдание их лени и безделья. Вдали, по дороге, в направлении к полковому штабу, шла не то толпа, не то колонна, над которой развевались красные флаги. Впереди огромный транспарант, на котором белыми буквами красовалась видная издалека надпись: "Долой войну!"

Это подходило пополнение. Тотчас же все занимавшиеся на поляне солдаты, словно по сигналу, оставили ряды и побежали к колонне. "Эй, земляки, какой губернии?" Начался оживленный разговор на обычные, животрепещущие, волнующие темы: как с землицей, скоро ли замирение. Интересовались, впрочем, и вопросом, нет ли ханжи, так как "своя, полковая" самогонка, выгоняемая в довольно большом количестве "на заводе" 3-го батальона, была уж очень противна и вызывала болезненные явления.

Альбов направился в собрание. Офицеры собирались к обеду. Где былое оживление, задушевная беседа, здоровый смех и целый поток, воспоминаний из бурной, тяжкой, славной боевой жизни! Воспоминания поблекли, мечты отлетели, и суровая действительность придавила всех своей тяжестью. Говорили вполголоса, иногда прерывая разговор или выражаясь иносказательно: собранская прислуга могла донести, да и между своими появились новые люди... Еще недавно полковой комитет, по докладу служителя, разбирал дело кадрового офицера, георгиевского кавалера, которому полк обязан одним из самых славных своих дел. Подполковник этот говорил что-то о "взбунтовавшихся рабах". И хотя было доказано, что говорил он не свое, а цитировал лишь речь товарища Керенского, комитет "выразил ему негодование"; пришлось уйти из полка.

И состав офицерский сильно переменился. Кадровых офицеров осталось 2 - 3 человека. Одни погибли, другие-калеки, третьи, получив "недоверие", скитаются по фронту, обивают пороги штабов, поступают в ударные батальоны, в тыловые учреждения, а иные, слабее духом, просто разъезжаются по домам. Не нужны стали армии носители традиции части, былой славы ее, этих старых буржуазных предрассудков, сметенных в прах революционным творчеством.

В полку уже все знают об утреннем событии в роте Альбова. Расспрашивают подробности. Подполковник, сидевший рядом, покачал головой. "Молодчина наш старик. Вот и с 5-й ротой тоже... Боюсь только, что плохо кончит. Вы слышали, что сделали с командиром Дубовского полка за то, что тот не утвердил выбранного ротного командира и посадил под арест трех агитаторов? Распяли. Да-с, батенька! Прибили гвоздями к дереву и начали поочередно колоть штыками, обрубать уши, нос, пальцы..." Он схватился за голову. "Боже мой, и откуда в людях столько зверства, столько низости этой берется"...

На другом конце среди прапорщиков идет разговор на вечную больную тему - куда бы уйти... "Ты записался в революционный батальон?" "Нет, не стоит: оказывается, формируется под верховным наблюдением исполкома, с комитетами, выборами и "революционной" дисциплиной. Не подходит". "Говорят, у Корнилова ударные войска формируются и в Минске тоже. Хорошо бы..." "А я подал рапорт о переводе в нашу стрелковую бригаду во Францию. Вот только с языком не знаю, как быть". "Увы, батенька, опоздали, - отозвался с другого конца подполковник. - Уже давно правительство послало туда "товари-

стр. 110


щей-эмигрантов" для просвещения умов. И теперь бригады где-то на юге Франции на положении не то военнопленных, не то дисциплинарных батальонов".

Впрочем, эти разговоры в сознании всех имели чисто платонический характер ввиду безнадежности и безвыходности положения. Так, помечтать немного, как некогда мечтали чеховские три сестры о Москве. Помечтать о таком необычайном месте, где не ежедневно топчут в грязь человеческое достоинство, где можно спокойно жить и честно умереть - без насилия и без надругательства над твоим подвигом. Так ведь немного...

"Митька, хлеба!", - прогудел могучий бас прапорщика Ясного. Он большой оригинал, этот Ясный. Высокий, плотный, с большой копной волос и медно-красной бородой, он весь - олицетворение черноземной силы и мужества. Имеет четыре георгиевских креста и произведен из унтер-офицеров за боевые отличия. Он нисколько не подлаживается под новую среду, говорит "леворюция" и "метинк" и не может примириться с новыми порядками. Несомненная "демократичность" Ясного, его прямота и искренность создали ему исключительную привилегию в полку: он, не пользуясь особым влиянием, может, однако, грубо, резко, иногда с ругательством осуждать и людей, и понятия, находящиеся под ревнивой охраной и поклонением полковой "революционной демократии". Сердятся, но терпят.

"Хлеба, говорю, нет". Офицеры, занятые своими мыслями и разговорами, не обратили даже внимания, что суп съеден без хлеба. "Не будет сегодня хлеба", - ответил служитель. "Это еще что? Сбегай за хозяином собрания - духом". Пришел хозяин собрания и растерянно стал оправдываться: послал сегодня утром требование на 2 пуда; начальник хозяйственной части сделал пометку "выдать", а писарь Федотов - член хозяйственной комиссии комитета написал "не выдавать". В цейхгаузе и не отпустили. Никто не стал возражать. До того мучительно стыдно было и за хозяина собрания, и за ту непроходимую пошлость, которая вдруг ворвалась в жизнь и залила ее всю какой-то серою, грязною мутью. Только бас Ясного прогудел отчетливо под сводом барака: "Экие свиньи".

Альбов только что собирался заснуть после обеда, как приподнялась пола палатки, и в щель просунулась лысая голова начальника хозяйственной части - старенького, тихого полковника, поступившего вновь на службу из отставки. "Можно?" "Виноват, господин полковник..." "Ничего, голубчик, не вставайте. Я к вам на одну секунду. Сегодня, видите ли, в 6 часов состоится полковой митинг. Назначен доклад хозяйственной поверочной комиссии и меня, по-видимому, распинать будут. Я не умею говорить всякие там речи, а вы мастер. В случае надобности заступитесь". "Слушаю. Не собирался идти, но раз надо, пойду". "Ну вот, спасибо, голубчик".

...К 6 часам площадка возле штаба полка была сплошь усеяна людьми. Собралось не менее двух тысяч. Толпа двигалась, шумела, смеялась - такая же русская толпа, как где-нибудь на Ходынке или на Марсовом поле в дни гулянья. Революция не могла преобразить ее сразу ни умственно, ни духовно. Но, оглушив потоком новых слов, открыв пред ней неограниченные возможности, вывела ее из состояния равновесия, сделала нервно- восприимчивой и бурно реагирующей на все способы внешнего воздействия. Бездна слов - морально высоких и низменно-преступных - проходила сквозь их самосознание, как через сито, отсеивая в сторону всю идеологию новых понятий и задерживая лишь те крупицы, которые имели реальное прикладное значение в их повседневной жизни, в солдатском, крестьянском, рабочем обиходе. И притом непременно значение положительное, выгодное. Отсюда - полная безре-

стр. 111


зультатность потоков красноречия, наводнивших армию с легкой руки военного министра, нелепые явления горячего сочувствия двум ораторам явно противоположного направления и совершенно неожиданные - приводившие в недоумение и ужас говорившего - выводы, которые толпа извлекала из его слов.

Какое же прикладное значение могли иметь для толпы при этих условиях такие идеи, как долг, честь, государственные интересы, по одной терминологии, аннексии, контрибуции, самоопределение народов, сознательная дисциплина и прочие темные понятия - по другой?

Вышел весь полк - митинг привлекал солдат, как привлекает всякое зрелище. Прислал делегатов и 2-й батальон, стоявший на позиции, - чуть не треть своего состава. Посреди площадки стоял помост для ораторов, украшенный красными флагами, полинявшими от времени и дождя, - с тех пор, как помост был выстроен для смотра командующего армией. Теперь уже смотры делаются не в строю, а с трибуны. Сегодня в отлитографированной повестке митинга поставлены были два вопроса: "1) отчет хозяйственной комиссии о неправильной постановке офицерского довольствия, 2) доклад специально выписанного из московского совдепа оратора - товарища Склянки о политическом моменте (образование коалиционного министерства)".

На прошлой неделе был бурный митинг, едва не окончившийся большими беспорядками, по поводу заявления одной из рот, что солдаты едят ненавистную чечевицу и постные щи, потому что вся крупа и масло поступают в офицерское собрание. Это был явный вздор. Тем не менее постановили тогда расследовать дело комиссией и доложить общему собранию полка. Докладывал член комитета, подполковник Петров, смещенный в прошлом году с должности начальника хозяйственной части и теперь сводящий счеты. Мелко, придирчиво, с какой-то пошлой иронией перечислял он не относящиеся к делу небольшие формальные недочеты полкового хозяйства - крупных не было - и тянул без конца своим скрипучим, монотонным голосом. Притихшая было толпа опять загудела, перестав слушать; с разных сторон послышались крики: "Довольна-а-а! Буде!"

Председатель комитета остановил чтение и предложил "желающим товарищам" высказаться. На трибуну взошел солдат - рослый, толстый и громким истерическим голосом начал: "Товарищи, вы слышали? Вот куда идет солдатское добро! Мы страдаем, мы обносились, овшивели, мы голодаем, а они последний кусок изо рта у нас тащут..." По мере того как он говорил, в толпе нарастало нервное возбуждение, перекатывался глухой ропот и вырывались отдельные возгласы одобрения. "Когда же все это кончится? Мы измызгались, устали до смерти..." Вдруг из далеких рядов раздался раскатистый бас прапорщика Ясного, заглушивший и оратора, и толпу: "Ка-кой-ты-ро-ты?" Произошло замешательство. Оратор замолк. По адресу Ясного послышались негодующие крики. "Ро- ты-ка-кой, те-бя-спра-ши-ваю?" "Седьмой!" Из рядов раздались голоса: "Нет у нас такого в седьмой..." "Постой-ка, приятель, - гудел Ясный, - это не ты сегодня с маршевой ротой пришел - еще плакат большой нес? Когда же ты успел умаяться, болезный?"

Настроение толпы мгновенно изменилось. Начался свист, смех, крики, остроты, и неудачный оратор скрылся в толпе. Кто-то крикнул: "Резолюцию!" На подмостки взошел опять подполковник Петров и стал читать заготовленную резолюцию о переводе офицерского собрания на солдатский паек. Но его уже никто больше не слушал. Два-три голоса крикнули "Правильно". Петров помялся, спрятал в карман бумажку и сошел с подмостков. Пункт второй о смещении начальника хозяйственной части и о немедленном выборе нового (предполагалось-автора доклада) так и остался непрочитанным.

стр. 112


Председатель комитета огласил: "Слово принадлежит члену исполнительного комитета московского Совета рабочих и солдатских депутатов, товарищу Склянке". Свои надоели, всегда одно и то же; приезд нового лица, сопровожденный некоторой рекламой комитета, возбудил общий интерес. Толпа пододвинулась к помосту и затихла. На трибуну не взошел, а быстро вбежал маленький, черненький человек, нервный и близорукий, ежесекундно поправлявший сползавшее с носа пенсне. Он стал говорить быстро, с большим подъемом и сильной жестикуляцией. "Товарищи солдаты! Вот уже прошло более трех месяцев, как петроградские рабочие и революционные солдаты сбросили с себя иго царя и всех его генералов. Буржуазия в лице Терещенко - известного киевского сахарозаводчика, фабриканта Коновалова, помещиков Гучковых, Родзянко, Милюковых и других предателей народных интересов, захватив власть, вздумала обмануть народные массы. Требование всего народа немедленно приступить к переговорам о мире, который нам предлагают наши немецкие братья - рабочие и солдаты, такие же обездоленные, как и мы, кончилось обманом - телеграммой Милюкова к Англии и Франции, что-де, мол, русский народ готов воевать до победного конца. Обездоленный народ понял, что власть попала в еще худшие руки, т. е. к заклятым врагам рабочего и крестьянина. Поэтому народ крикнул мощно: "Долой, руки прочь!" Содрогнулась проклятая буржуазия от мощного крика трудящихся и лицемерно приманила к власти так называемую демократию - эсеров и меньшевиков, которые всегда якшались с буржуазией для продажи интересов трудового народа..."

Очертив таким образом процесс образования коалиционного министерства, товарищ Склянка перешел более подробно к соблазнительным перспективам деревенской и фабричной анархии, где "народный гнев сметает иго капитала" и где "буржуазное добро постепенно переходит в руки настоящих хозяев - рабочих и беднейших крестьян". "У солдат и рабочих есть еще враги, - продолжал он. - Это друзья свергнутого царского правительства, закоренелые поклонники расстрелов, кнута и зуботычины. Злейшие враги свободы, они сейчас нацепили красные бантики, зовут вас "товарищами" и прикидываются вашими друзьями, но таят в сердце черные замыслы, готовясь вернуть господство Романовых. Солдаты, не верьте волкам в овечьей шкуре! Они зовут вас на новую бойню. Ну что же - идите, если хотите! Пусть вашими трупами устилают дорогу к возвращению кровавого царя! Пусть ваши сироты - вдовы и дети, брошенные всеми, попадут снова в кабалу к голоду, нищете и болезням!"

Речь имела большой и несомненный успех. Накаливалась атмосфера, росло возбуждение - то возбуждение "расплавленной массы", при котором невозможно предвидеть ни границ, ни силы напряжения, ни путей, по которым хлынет поток. Толпа шумела и волновалась, сопровождая криками одобрения или бранью по адресу "врагов народа" те моменты речи, которые особенно задевали ее инстинкты, ее обнаженный, жестокий эгоизм.

На помосте появился бледный, с горящими глазами Альбов. Он о чем-то возбужденно говорил с председателем, который обратился потом к толпе. Слов председателя не слышно было среди шума; он долго махал руками и сорванным флагом, пока, наконец, не стало несколько тише. "Товарищи, просит слова поручик Альбов!" Раздались крики, свист. "Долой, не надо!" Но Альбов стоял уже на трибуне, крепко стиснув руками перила, наклонившись вниз, к морю голов. И говорил: "Нет, я буду говорить, и вы не смеете не слушать одного из тех офицеров, которых здесь при вас бесчестил и позорил этот господин. Кто он, откуда, кто платит за его полезные немцам речи, никто из вас не знает. Он пришел, отуманил вас и уйдет дальше сеять зло и измену. И вы по-

стр. 113


верили ему. А мы, которые вместе с вами вот уже четвертый год тяжелой войны несем тяжелый крест, - мы стали вашими врагами. Почему? Потому ли что мы не посылали вас в бой, а вели за собою, усеяв офицерскими телами весь путь, пройденный полком? Потому ли, что из старых офицеров не осталось в полку ни одного не искалеченного?"

Он говорил с глубокой искренностью и болью. Были минуты, когда казалось, что слово его пробивает черствую кору одеревеневших сердец, что в настроении опять произойдет перелом... "Он - ваш "новый друг" - зовет вас к бунту, к насилиям, захватам. Вы понимаете, для кого это нужно, чтобы в России встал брат на брата, чтобы в погромах и пожарах испепелить последнее добро не только "капиталистов", но и рабочей и крестьянской бедноты? Нет, не насилием, а законом и правом вы добьетесь и земли, и воли, и сносного существования. Не здесь враги ваши, среди офицеров, а там - за проволокой. И не дождемся мы ни свободы, ни мира от постыдного, трусливого стояния на месте, пока в общем могучем порыве наступления..."

Слишком ли живо еще осталось впечатление от речи Склянки, обиделся ли полк за эпитет "трусливый" - самый отъявленный трус никогда не прощает подобного напоминания, - или же, наконец, виною было произнесенное сакраментальное слово "наступление", которое с некоторых пор стало нетерпимым в армии, но больше говорить Альбову не позволили. Толпа ревела, изрыгая ругательства, напирала все сильнее и сильнее, подвигаясь к помосту, сломала перила. Зловещий гул, искаженные злобой лица и тянувшиеся к помосту угрожающие руки. Положение становилось критическим. Прапорщик Ясный протиснулся к Альбову, взял его под руку и насильно повел к выходу. Туда же со всех сторон сбегались уже солдаты 1-й роты, и при их помощи, с большим трудом Альбов вышел из толпы, осыпаемый отборной бранью. Кто-то крикнул вслед ему: "Погоди, с. с. - мы с тобой сосчитаемся!"

Ночь. Бивак затих. Небо заволокло тучами. Тьма. Альбов, сидя на постели в тесной палатке, освещаемой огарком, писал рапорт командиру полка: "Звание офицера - бессильного, оплеванного, встречающего со стороны подчиненных недоверие и неповиновение, делает бессмысленным и бесполезным дальнейшее прохождение в нем службы. Прошу ходатайствовать о разжаловании меня в солдаты, дабы в этой роли я мог исполнить честно и до конца свой долг".

Он лег в постель. Сжал голову руками. Какая-то жуткая и непонятная пустота охватила, словно чья-то невидимая рука вынула из головы мысль, из сердца боль... Что это? Послышался какой-то шум, повалилось древко палатки, потухла свеча. На палатку навалилось много людей. Посыпались сильные, жестокие удары по всему телу. Острая невыносимая боль отозвалась в голове, в груди. Потом все лицо заволокло теплой, липкой пеленой, и скоро стало опять тихо, покойно, как будто все страшное, тяжелое оторвалось, осталось здесь, на земле, а душа куда-то летит, и ей легко и радостно.

...Очнулся Альбов от чьего-то холодного прикосновения: рядовой его роты, пожилой уже человек Гулькин сидит в ногах на кровати и мокрым полотенцем смывает у него с лица кровь. Заметил, что Альбов очнулся. "Ишь, как разделали человека, сволочи. Это не иначе, как пятая рота - я одного приметил. Очень больно вам? Доктора, может, позвать?" "Нет, голубчик, ничего. Спасибо!" Альбов пожал ему руку. "Вот и с ихним командиром, капитаном Буравиным несчастье случилось. Ночью пронесли мимо нас на носилках, в живот ранен; говорил санитар, что не выживет. Возвращался с разведки, и у самой проволоки пуля угодила. Немецкая ли, свои ли не признали, - кто его знает". Помолчал. "Что с народом сделалось, прямо не понять. И все это напускное у нас. Все это неправда, что против офицеров говорят - сами

стр. 114


понимаем. Всякие, конечно, и промеж вас бывают. Но мы-то их знаем хорошо. Разве мы сами не видим, что вы вот к нам всей душой. Или, скажем, прапорщик Ясный. Разве может такой продаться? А вот поди ж ты, попробуй сказать слово, заступиться - самому житья не будет. Озорство пошло большое. Только озорников и слушают... Я так думаю, что все это самое происходит потому, что люди Бога забыли. Нет на людей никакого страху..."

Альбов от слабости закрыл глаза. Гулькин торопливо поправил сползшее на пол одеяло, перекрестил его и потихоньку вышел из палатки. Но сна не было. На душе неизбывная тоска и гнетущее чувство одиночества. Так захотелось, чтобы около было живое существо, чтобы можно было молча, без слов только чувствовать его близость и не оставаться наедине со своими страшными мыслями. Пожалел, что не задержал Гулькина. Тишина. Весь лагерь спит. Альбов сорвался с постели, зажег снова свечу. Овладело тупое, безнадежное отчаяние. Нет уже больше веры ни во что. Впереди беспросветная тьма. Уйти из жизни? Нет, это была бы сдача... Нужно идти в нее, стиснув зубы и скрепя сердце, пока какая-нибудь шальная пуля - своих или чужих - не прервет нить опостылевших дней. Занималась заря. Начинался новый день, новые армейские будни, до ужаса похожие на прожитые...

Потом? Потом "расплавленная стихия" вышла из берегов окончательно. Офицеров убивали, жгли, топили, разрывали, медленно с невыразимой жестокостью молотками пробивали им головы. Потом - миллионы дезертиров. Как лавина, двигалась солдатская масса по железным, водным, грунтовым путям, топча, ломая, разрушая последние нервы бедной бездорожной Руси. Потом - Тарнополь, Калуш, Казань... Как смерч пронеслись грабежи, убийства, насилия, пожары по Галиции, Волынской, Подольской и другим губерниям, оставляя за собой повсюду кровавый след и вызывая у обезумевших от горя, слабых духом русских людей чудовищную мысль: "Господи, хоть бы немцы поскорее пришли..."

Это сделал солдат. Тот солдат, о котором большой русский писатель, с чуткой совестью и смелым сердцем говорил:* "...Ты скольких убил в эти дни солдат? Скольких оставил сирот? Скольких оставил матерей безутешных? И ты слышишь, что шепчут их уста, с которых ты навеки согнал улыбку радости? "Убийца! Убийца!" Но что матери, что осиротевшие дети. Настал еще более страшный миг, которого не ожидал никто, - и ты предал Россию, ты всю Россию свою, тебя вскормившую, бросил под ноги врага! Ты, солдат, которого мы так любили и... все еще любим".

Глава XXVI. Офицерские организации

В первых числах апреля среди офицеров Ставки возникла мысль об организации "Союза офицеров армии и флота"9 . Инициаторы союза** исходили из того взгляда, что необходимо "едино мыслить, чтобы одинаково понимать происходящие события, чтобы работать в одном направлении", ибо до настоящего времени "голоса офицеров - всех офицеров, никто не слышал. Мы еще ничего не сказали по поводу переживаемых великих событий. За нас говорит всякий, кто хочет и что хочет. За нас решает военные вопросы и даже вопросы нашего быта и внутреннего уклада всякий, кто желает и как желает".

Принципиальных возражений было два: первое - нежелание вносить самим в офицерский корпус те начала коллективного самоуправ-


* Леонид Андреев. Статья "К тебе, солдат!".

** Наибольшее участие проявляли подполковники ген. штаба Лебедев (впоследствии начальник штаба адмирала Колчака) и Пронин.

стр. 115


ления, которые были привиты армии извне, в виде советов, комитетов и съездов, и внесли разложение. Второе - опасение, чтобы появление самостоятельной офицерской организации не углубило еще более ту рознь, которая возникла между солдатами и офицерами. Исходя из этих взглядов, мы с Верховным главнокомандующим вначале отнеслись совершенно отрицательно к возникшему предположению. Но жизнь вырвалась уже из обычных рамок и смеялась над нашими побуждениями. Появился проект декларации, которая давала армии полную свободу союзов, собраний, и потому представлялось уже несправедливым лишать офицеров права профессиональной организации, хотя бы как средства самосохранения. Фактически офицерские общества возникли во многих армиях, а в Киеве, Москве, Петрограде и других городах - с первых дней революции. Все они шли вразброд, ощупью, а некоторые союзы крупных центров, под влиянием разлагающей обстановки тыла, проявляли уже сильный уклон к политике советов.

Тыловое офицерство зачастую жило совершенно иною духовною жизнью, чем фронт. Так, например, московский совет офицерских депутатов в начале апреля вынес резолюцию, чтобы "работа Временного правительства протекала... в духе социалистических (?) и политических требований демократии, представляемой Советом р. и с. депутатов", и выражал пожелание, чтобы в составе Временного правительства было более представителей социалистических партий. Назревала фальсификация офицерского голоса и в более крупном масштабе: петроградский офицерский совет* созывал "Всероссийский съезд офицерских депутатов, военных врачей и чиновников" в Петроград на 8 мая. Это обстоятельство являлось тем более нежелательным, что инициатор съезда - исполнительный комитет, возглавляемый подполковником ген. штаба Гущиным**, проявил уже в полной мере свое отрицательное направление: участием в составлении декларации прав солдата (соединенное заседание 13 марта***), деятельным сотрудничеством в Поливановской комиссии, лестью и угодничеством перед Советом р. и с. депутатов и неудержимым стремлением к слиянию с ним. На сделанное в этом смысле предложение Совет, однако, признал такое слияние "по техническим условиям пока неосуществимым".

Учтя все эти обстоятельства, Верховный главнокомандующий одобрил созыв офицерского съезда, с тем чтобы не было произведено никакого давления ни его именем, ни именем начальника штаба. Эта корректность несколько осложнила дело: часть штабов, не сочувствуя идее, задержала распространение воззвания, а некоторые старшие начальники, как, например, командующий войсками Омского округа, запретили вовсе командирование офицеров. И на местах вопрос этот вызвал кое-где подозрительность солдат и некоторые осложнения, вследствие чего инициаторы съезда предложили частям, совместно с офицерами, командировать и солдат для присутствия в зале заседаний...

Невзирая на все препятствия, офицеров-представителей съехалось в Могилев более 300; из них 76% от фронта, 17% от тыловых строевых частей и 7% от тыла. 7 мая съезд открылся речью Верховного главнокомандующего. В этот день впервые не в секретных заседаниях, не в доверительном письме, а открыто, на всю страну верховное командование сказало: "Россия погибает".

Генерал Алексеев говорил: "...В воззваниях, в приказах, на столбцах повседневной печати мы часто встречаем короткую фразу: "отечество в опасности". Мы слишком привыкли к этой фразе. Мы как будто


* Более точно: "Совет офицерских депутатов города Петрограда, его окрестностей, Балтийского флота и отдельного корпуса пограничной стражи".

** Товарищи председателя: полковник А. Свечин и штабс-капитан Бржозек.

*** См. главу XXII.

стр. 116


читаем старую летопись о днях, давно минувших, и не вдумываемся в грозный смысл этой короткой фразы. Но, господа, это, к сожалению, тяжелая правда. Россия погибает. Она стоит на краю пропасти. Еще несколько толчков вперед, и она всей тяжестью рухнет в эту пропасть. Враг занял восьмую часть ее территории. Его не подкупишь утопической фразой: "мир без аннексий и контрибуций". Он откровенно говорит, что не оставит нашу землю. Он протягивает свою жадную лапу туда, где еще никогда не был неприятельский солдат, - на богатую Волынь, Подолию, Киевскую землю, т. е. на весь правый берег нашего Днепра. А мы-то что? Разве допустит до этого русская армия? Разве мы не вышвырнем этого дерзкого врага из нашей страны, а потом уже предоставим дипломатии заключать мир с аннексией или без аннексии?

Будем откровенны: упал воинский дух русской армии; еще вчера грозная и могучая, она стоит сейчас в каком-то роковом бессилии перед врагом. Прежняя традиционная верность Родине сменилась стремлением к миру и покою. Вместо деятельности в ней заговорили низменные инстинкты и жажда сохранения жизни. Внутри - где та сильная власть, о которой горюет все государство? Где та мощная власть, которая заставила бы каждого гражданина нести честно долг перед Родиной? Нам говорят, что скоро будет; но пока ее нет. Где любовь к Родине, где патриотизм? Написали на нашем знамени великое слово "братство", но не начертали его в сердцах и умах. Классовая рознь бушует среди нас. Целые классы, честно выполнявшие свой долг перед Родиной, взяты под подозрение, и на этой почве возникла глубокая пропасть между двумя частями русской армии - офицерами и солдатами.

И вот в такие минуты собрался первый съезд офицеров русской армии. Думаю, что нельзя выбрать более удобного и неотложного момента для того, чтобы единение водворилось в нашей семье; чтобы общая дружная семья образовалась из корпуса русских офицеров, чтобы подумать, как вдохнуть порыв в наши сердца, ибо без порыва нет победы, без победы нет спасения, нет России... Согрейте же ваш труд любовью к Родине и сердечным расположением к солдату; наметьте пути, как приподнять нравственный и умственный склад солдат, для того чтобы они сделались искренними и сердечными вашими товарищами. Устраните ту рознь, какая искусственно посеяна в нашей семье.

В настоящее время - это общая болезнь - хотели бы всех граждан России поставить на платформы и платформочки, чтобы инспекторским оком посмотреть, сколько стоит на каждой из них. Что за дело, что масса армии искренно, честно и с восторгом приняла новый порядок и новый строй. Мы все должны объединиться на одной великой платформе: Россия в опасности. Нам надо как членам великой армии спасать ее. Пусть эта платформа объединит вас и даст силы к работе".

Эта речь, в которой вылилась "тревога сердца" вождя армии, послужила прологом к его уходу. Революционная демократия уже на памятном заседании с главнокомандующими, 4 мая, вынесла свой приговор генералу Алексееву; теперь же, после 7-го, в левой печати началась жестокая кампания против него, в которой советский официоз "Известия" соперничал с ленинскими газетами в пошлости и неприличии выходок. Эта кампания имела тем большее значение, что в данном вопросе военный министр Керенский был явно на стороне Совета.

Как бы в дополнение слов Верховного главнокомандующего, я в своей речи, касаясь внутреннего положения страны, говорил: "...В силу неизбежных исторических законов пало самодержавие, и страна наша перешла к народовластию. Мы стоим на грани новой жизни, страстно и долго жданной, за которую несли голову на плаху, томились в рудниках, чахли в тундрах многие тысячи идеалистов. Но глядим в будущее с тревогой и недоумением. Ибо нет свободы в революционном застенке!

стр. 117


Нет правды в подделке народного голоса! Нет равенства в травле классов! И нет силы в той безумной вакханалии, где кругом стремятся урвать все, что возможно, за счет истерзанной Родины, где тысячи жадных рук тянутся к власти, расшатывая ее устои..."

Начались заседания съезда. Кто присутствовал на них, тот унес, вероятно, на всю жизнь неизгладимое впечатление от живой повести офицерской скорби. Так не напишешь никогда, как говорили эти "капитаны Буравины", "поручики Альбовы", с каким-то леденящим душу спокойствием касаясь самых интимных, самых тяжких своих переживаний. Уже все переболело: в сердце не было ни слез, ни жалоб.

Я смотрел на ложи, где сидели "младшие товарищи", присланные для наблюдения за "контрреволюцией". Мне хотелось прочесть на их лицах то впечатление, какое они вынесли от всего слышанного. И мне показалось, что я вижу краску стыда. Вероятно, только показалось, потому что скоро они выразили бурный протест, потребовали права голоса на съезде и... пяти рублей суточных "по офицерскому положению".

На 13 общих заседаниях съезд принял ряд резолюций. Я не буду останавливаться подробно на всех военно-общественных и технических вопросах, поставивших диагноз армейской болезни и указавших способы ее излечения. Отмечу лишь характерные особенности этих резолюций в сравнении с множеством армейских, фронтовых, областных и профессиональных съездов.

Союз, "исключая всякие политические цели", ставил своей задачей "поднятие боевой мощи армии во имя спасения Родины". Указывая на состояние армии, близкое к развалу, съезд оговаривал, что явление это "относится в равной мере как к несознательным группам солдат, так и к несознательной и недобросовестной части офицерства". Такую же объективность съезд проявил в определении причин разъединения между солдатами и офицерами, видя их, между прочим: 1) в низком культурном и образовательном уровне части офицеров и большинства солдат; 2) в полной разобщенности тех и других вне службы; 3) в растерянности начальников, не исключая и старших, а также в искании ими популярности в солдатской массе; 4) в недобросовестном отношении к воинским обязанностям и проявлении злой воли отдельных лиц в той и другой среде.

Офицерство, гонимое и бесправное, добросовестно разбиралось в своих грехах и перед лицом смертельной опасности, угрожавшей стране, забыв и простив все, искало нравственного очищения своей среды от "элементов вредных и не понимающих положения переживаемого момента". Единственная корпорация среди всех классов, сословий, профессий, проявивших общее стихийное стремление рвать от государства, выпустившего из рук вожжи, все, что возможно, в своих частных интересах, - офицерство никогда ничего не просило лично для себя.

Что же могли предложить они для поднятия боеспособности армии, кроме восстановления тех начал, на которых зиждилось существование всех армий мира, а в известном отношении и всех ранее подпольных, ныне вышедших на дневную поверхность революционных организаций? Восстановить дисциплину и авторитет начальника; пресечь безответственные выступления, "расширяющие искусственно созданную между двумя составными частями армии пропасть"; объявить, кроме выпущенной декларации прав солдата, еще и декларацию обязанностей солдата, а также прав и обязанностей начальника; "заменить меры увещевания и нравственного воздействия против преступно нарушающих свой долг... самыми высшими уголовными наказаниями" и т. д.

Но самое главное - офицерство просило и требовало власти - над собой и над армией. Твердой, единой, национальной - "приказывающей, а не взывающей". Власти правительства, опирающегося на доверие стра-

стр. 118


ны, а не безответственных организаций. Такой власти офицерство приносило тогда полное и неограниченное повиновение, не считаясь совершенно с расхождением в области социальной. Мало того, я утверждаю, что вся та внутренняя социальная, классовая борьба, которая разгоралась в стране все более и более, проходила мимо фронтового офицерства, погруженного в свою работу и в свое горе, не задевая его глубоко, не привлекая к непосредственному участию; эта борьба вызывала внимание офицерства лишь тогда, когда результаты ее явно потрясали бытие страны и в частности армии. Я говорю, конечно, о массе офицерства; отдельные уклонения в сторону реакции, несомненно, были, но они вовсе не характерны для офицерского корпуса 1917 года.

Один из лучших представителей офицерской среды, человек вполне интеллигентный, генерал Марков, писал Керенскому, осуждая его систему обезличения начальников: "Солдат по натуре, рождению и образованию, я могу судить и говорить лишь о своем военном деле. Все остальные реформы и переделки нашего государственного строя меня интересуют лишь как обыкновенного гражданина. Но армию я знаю, отдал ей свои лучшие дни, кровью близких мне людей заплатил за ее успехи, сам окровавленный уходил из боя"... Этого не поняла и не учла революционная демократия.

Совершенно иначе протекал офицерский съезд в Петрограде, на который собралось около 700 делегатов (18 - 26 мая). В нем ярко раскололись два лагеря: политиканствовавших офицеров и чиновников тыла и меньшей части - настоящего армейского офицерства, попавшего на съезд по недоразумению. Исполнительный комитет составил программу, строго следуя установившемуся обычаю советских съездов: 1) отношение к Временному правительству и к Совету, 2) о войне, 3) об Учредительном собрании, 4) рабочий вопрос, 5) земельный вопрос, 6) реорганизация армии на демократических началах.

Съезду придали в Петрограде преувеличенное значение, и открытие его сопровождалось торжественными речами многих членов правительства и иностранных представителей; даже от имени Совета приветствовал собравшихся Нахамкес. С первого же дня выяснилось непримиримое расхождение двух групп. Оно являлось неизбежным хотя бы потому, что даже по такому кардинальному вопросу, как "приказ N 1", товарищ председателя съезда, штабс-капитан Бржозек высказал взгляд: "Издание его диктовалось исторической необходимостью: солдат был подавлен и настоятельно нужно было освободить его". Это заявление встречено было продолжительными аплодисментами части собрания!

После ряда бурных заседаний большинством 265 голосов против 246 была принята резолюция, в которой говорилось, что "революционная сила страны - в руках организованных крестьян, рабочих и солдат, составляющих преобладающую массу населения", а потому правительство должно быть ответственно перед Всероссийским советом! Даже резолюция о необходимости наступления прошла не многим более двух третей голосовавших.

Направление, взятое петроградским съездом, объясняется заявлением (26 мая) той группы его, которая, отражая действительное мнение фронта, стояла на точке зрения "всемерной поддержки Временному правительству": "Исполнительный комитет петроградского совета офицерских депутатов, созывая съезд, не преследовал разрешения насущнейшей задачи момента - возрождения армии, так как вопрос о боеспособности армии и мерах к ее поднятию даже не был поставлен в предложенной нам программе, а внесен лишь по нашему настоянию. Если верить весьма странному, чтобы не сказать более, заявлению председателя, подполковника Гущина - целью созыва съезда было желание исполнительного комитета пройти под нашим флагом в Совет рабочих и

стр. 119


солдатских депутатов". Заявление вызвало ряд крупных инцидентов, три четверти состава ушло, и съезд распался.

Я коснулся вопроса о петроградском офицерском совете и съезде для того лишь, чтобы охарактеризовать настроения известной части тылового офицерства, имевшего частое общение с официальными и неофициальными правителями и в глазах последних изображавшего "голос армии". Точно так же совершенно ничтожна была роль и других офицерских и военно-общественных организаций*; о существовании многих из них я узнал только теперь, перебирая бумаги.

Могилевский съезд, вызывавший неослабное внимание и большое расположение Верховного главнокомандующего, закрылся 22 мая. В это время генерал Алексеев был уже уволен от командования русской армией и, глубоко переживая этот эпизод своей жизни, не мог присутствовать на закрытии. Я простился со съездом следующими словами: "Верховный главнокомандующий, покидающий свой пост, поручил мне передать вам, господа, свой искренний привет и сказал, что его старое солдатское сердце бьется в унисон с вашими, что оно болеет той же болью и живет той же надеждой на возрождение истерзанной, но великой русской армии.

Позвольте и мне от себя сказать несколько слов. С далеких рубежей земли нашей, забрызганных кровью, собрались вы сюда и принесли нам свою скорбь безысходную, свою душевную печаль. Как живая, развернулась перед нами тяжелая картина жизни и работы офицерства среди взбаламученного армейского моря. Вы - бессчетное число раз стоявшие перед лицом смерти! Вы - бестрепетно шедшие впереди своих солдат на густые ряды неприятельской проволоки, под редкий гул родной артиллерии, изменнически лишенной снарядов! Вы - скрепя сердце, но не падая духом, бросавшие последнюю горсть земли в могилу павшего сына, брата, друга! Вы ли теперь дрогнете? Нет!

Слабые - поднимите головы. Сильные - передайте вашу решимость, ваш порыв, ваше желание работать для счастья Родины, перелейте их в поредевшие ряды наших товарищей на фронте. Вы не одни: с вами все, что есть честного, мыслящего, все, что остановилось на грани упраздняемого ныне здравого смысла. С вами пойдет и солдат, поняв ясно, что вы ведете его не назад - к бесправию и нищете духовной, а вперед - к свободе и свету. И тогда над врагом разразится такой громовой удар, который покончит и с ним и с войной.

Проживши с вами три года войны одной жизнью, одной мыслью, деливши с вами и яркую радость победы и жгучую боль отступления, я имею право бросить тем господам, которые плюнули нам в душу, которые с первых же дней революции свершили свое Каиново дело над офицерским корпусом... я имею право бросить им: "Вы лжете! Русский офицер никогда не был ни наемником, ни опричником". Забитый, загнанный, обездоленный не менее чем вы условиями старого режима, влача полунищенское существование, наш армейский офицер сквозь бедную трудовую жизнь свою донес, однако, до отечественной войны - как яркий светильник - жажду подвига. Подвига - для счастья Родины. Пусть же сквозь эти стены услышат мой призыв и строители новой государственной жизни: "Берегите офицера! Ибо от века и до ныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности. Сменить его может только смерть".

Отпечатанный комитетом текст моей речи распространился по фронту, и я был счастлив узнать из многих полученных мною тогда телеграмм и писем, что слово, сказанное в защиту офицера, дошло до его наболевшего сердца.


* "Союз воинского долга", "Союз чести Родины", "Союз спасения Родины", "Союз добровольцев народной обороны" и много других.

стр. 120


Съезд оставил при Ставке постоянное: учреждение - Главный комитет офицерского союза*. За первые три месяца своего существования комитет не успел пустить глубоких корней в армии. Роль его ограничивалась организацией отделений союза в армиях и в военных кругах, разбором доходивших до него жалоб, гласным осуждением в исключительных случаях негодных офицеров ("черная доска"), некоторой весьма ограниченной помощью изгнанным солдатами офицерам и декларативными заявлениями правительству и печати по поводу важнейших событий государственной и военной жизни. После июньского наступления тон этих деклараций стал резким, осуждающим и вызывающим, что крайне обеспокоило министра-председателя, который упорно добивался перевода Главного комитета из Могилева в Москву, придавая его настроению самодовлеющее значение, опасное для Ставки.

Комитет, довольно пассивный во время командования генерала Брусилова, действительно принял впоследствии участие в выступлении генерала Корнилова. Но не это обстоятельство повлияло на перемену его направления. Комитет, несомненно, отражал общее настроение, охватившее тогда командный состав и русское офицерство, настроение, ставшее враждебным Временному правительству. При этом в офицерской среде не отдавали себе ясного отчета о политических группировках внутри самого правительства, о глухой борьбе между ними, о государственно-охранительной роли в нем многих представителей либеральной демократии, и потому враждебное отношение создалось ко всему правительству в целом.

Бывшие доселе совершенно лояльными, а в большинстве и глубоко доброжелательными, терпевшие скрепя сердце все эксперименты, которые Временное правительство вольно и невольно производило над страной и армией, эти элементы жили одной надеждой на возможность возрождения армии, наступления и победы. Когда же все надежды рухнули, то, не связанное идейно с составом 2-го коалиционного правительства, наоборот, питая к нему полное недоверие, офицерство отшатнулось от Временного правительства, которое, таким образом, потеряло последнюю верную опору.

Этот момент имеет большое историческое значение, дающее ключ к уразумению многих последующих явлений. Русское офицерство - в массе своей глубоко демократичное по своему составу, мировоззрениям и условиям жизни, с невероятной грубостью и цинизмом оттолкнутое революционной демократией и не нашедшее фактической опоры и поддержки в либеральных кругах, близких к правительству, очутилось в трагическом одиночестве. Это одиночество и растерянность служили впоследствии не раз благодарной почвой для сторонних влияний, чуждых традициям офицерского корпуса и его прежнему политическому облику, - влияний, вызвавших расслоение и как финал - братоубийство. Ибо не может быть никаких сомнений в том, что вся сила, вся организация и красных и белых армий покоилась исключительно на личности старого русского офицера.

И если затем, в течение трехлетней борьбы, мы были свидетелями расслоения и отчуждения двух сил русской общественности в противо-большевистском лагере, то первопричину их надо искать не только в политическом расхождении, но и в том каиновом деле в отношении офицерства, которое было совершено революционной демократией с первых же дней революции.


* Председателем был полковник Новосильцев, член 4-й Государственной Думы, к. -д.

(Продолжение следует)

стр. 121


ПРИМЕЧАНИЯ

1 Группа меньшевиков-оборонцев "Единство" возникла в 1914 г., оформилась в марте 1917 года. Имела организации в Петрограде, Москве, Баку; издавала газету "Единство" ("Наше единство"). Поддерживала Временное правительство в проведении войны "до победного конца". Распалась летом 1918 года. Руководителем группы был Г. В. Плеханов.

2 Стучка Петр Иванович (1865 - 1932) - юрист, советский государственный и партийный деятель. В революционном движении с 1880-х годов, один из руководителей борьбы за Советскую власть в Латвии и организаторов ее коммунистической партии. После Февральской революции - член Петербургского комитета РСДРП (б), исполкома и большевистской фракции Петросовета. В ноябре 1917 г. - заместитель наркома, в марте - августе 1918 г. нарком юстиции РСФСР, затем член коллегии Наркоминдела. Участвовал в разработке первых советских законов. В декабре 1918 - январе 1920 г. - глава Советского правительства Латвии. Неоднократно избирался членом ВЦИК и его Президиума, членом ЦИК СССР. С 1919 г. - член Исполкома Комитерна, с 1924 г. председатель Интернациональной контрольной комиссии.

3 Урицкий Моисей Соломонович (1873 - 1918) - юрист, член РСДРП с 1898 г., меньшевик. После Февральской революции вошел в группу "межрайонцев", в ее составе принят в РСДРП (б) на VI съезде, избран в ЦК партии. Комиссар МИД, комиссар Всероссийской комиссии по делам созыва Учредительного собрания. С 16 (29) октября 1917 г. - член Военно-революционного партийного центра по руководству восстанием и Петроградского ВРК. На II Всероссийском съезде Советов избран членом ВЦИК. С марта 1918 г. председатель Петроградской ЧК. Убит правым эсером 30 августа 1918 года.

4 Суханов (Гиммер) Николай Николаевич (1882 - 1940) - экономист, публицист. С 1903 г. эсер, с 1917 г. меньшевик, один из лидеров и теоретиков меньшевизма и редакторов газеты "Новая жизнь", член Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, активно поддерживал Временное правительство. Член ВЦИК. После Октябрьской революции работал в советских учреждениях. Автор "Записок о революции". В 1931 г. осужден как "участник меньшевистской контрреволюционной организации".

5 В июльские дни 1917 г., после провала наступления на фронте и расформирования революционных воинских частей, возник очередной политический кризис в России. 2 (15) июля кадеты вышли из Временного правительства, угрожая меньшевикам и эсерам разорвать коалицию. 3 (16) июля начались стихийные демонстрации солдат, рабочих и матросов в Петрограде под лозунгом "Вся власть Советам!". ЦК и Петербургский комитет большевиков решили возглавить выступления, придав им мирный характер. 4 (17) июля с согласия эсеро-меньшевистского руководства ВЦИК Советов против мирной демонстрации были направлены контрреволюционные войска. 5 (18) июля начались аресты, разоружение рабочих и революционных солдат. Премьер-министр Г. Е. Львов ушел в отставку, министром-председателем стал А. Ф. Керенский. Июльские дни знаменовали конец двоевластия и мирного развития революции.

6 Гутор Алексей Евгеньевич (1868 - 1938) - генерал-лейтенант (1914 г.). Во время первой мировой войны командовал дивизией, корпусом, 11-й армией, с мая 1917 г. был главнокомандующим армиями Юго-Западного фронта, с июля состоял при Ставке Верховного главнокомандующего. Один из первых военачальников русской армии, перешедших на сторону Советской власти. В дальнейшем преподаватель Военной академии РККА. С 1931 г. в отставке.

7 Черемисов В. А. - в годы первой мировой войны, будучи главнокомандующим Северного фронта, 25 октября (7 ноября) 1917 г. отменил приказ Керенского об отправке войск с фронта на Петроград, так как армейские комитеты его не приняли.

8 Балуев П. С. - генерал от инфантерии в августе - ноябре 1917 г., главнокомандующий армиями Западного фронта. За отказ подчиниться ВРК фронта отстранен от должности и арестован. К началу 1920 г. на службе в Красной Армии, входил в комиссию по исследованию и использованию опыта войны 1914 - 1918 гг., переименованную вскоре в Военно-историческую.

9 "Союз офицеров армии и флота" - организация, созданная 1-м Всероссийским офицерским съездом (май 1917 г., Могилев), который потребовал от Временного правительства "заменить увещевания" солдат "самыми высшими уголовными наказаниями". Формально являлся профессиональной организацией, объединявшей около 100 тыс. офицеров "на почве любви к армии". В уставе подчеркивалось, что Союз "не имеет никакой политической платформы и не преследует никаких политических целей". В действительности он стал центром военной контрреволюции. В его Главный комитет вошли полковник Л. Н. Новосильцев (председатель, кадет), полковник Генерального штаба Д. А. Лебедев, В. М. Пронин и другие. Союз создал на всех фронтах и флотах, в армиях и крупных городах свои отделения, направлял усилия на объединение всех военных и полувоенных контрреволюционных организаций, на создание групп в частях и военных училищах, подготовку их для предстоящих открытых выступлений, "изъятие из армии" большевиков. Сыграл ведущую роль в подготовке и проведении "корниловщины", после поражения которой по требованию фронтовых частей и тыловых гарнизонов в сентябре 1917 г. был распущен; члены Главного комитета были арестованы.


© libmonster.ru

Permanent link to this publication:

https://libmonster.ru/m/articles/view/История-и-судьбы-ОЧЕРКИ-РУССКОЙ-СМУТЫ-2015-11-15

Similar publications: LRussia LWorld Y G


Publisher:

German IvanovContacts and other materials (articles, photo, files etc)

Author's official page at Libmonster: https://libmonster.ru/Ivanov

Find other author's materials at: Libmonster (all the World)GoogleYandex

Permanent link for scientific papers (for citations):

А. И. ДЕНИКИН, История и судьбы. ОЧЕРКИ РУССКОЙ СМУТЫ // Moscow: Russian Libmonster (LIBMONSTER.RU). Updated: 14.11.2015. URL: https://libmonster.ru/m/articles/view/История-и-судьбы-ОЧЕРКИ-РУССКОЙ-СМУТЫ-2015-11-15 (date of access: 23.09.2021).

Publication author(s) - А. И. ДЕНИКИН:

А. И. ДЕНИКИН → other publications, search: Libmonster RussiaLibmonster WorldGoogleYandex


Comments:



Reviews of professional authors
Order by: 
Per page: 
 
  • There are no comments yet
Related topics
Publisher
German Ivanov
Moscow, Russia
830 views rating
14.11.2015 (2139 days ago)
0 subscribers
Rating
0 votes
Related Articles
Чтобы выделить энергию при распаде ядра, её надо накопить при синтезе. При любом распаде структурная масса частицы дочернего ядра увеличивается. Это заложено в основе расширения Вселенной. При любом распаде структурная масса частиц распада увеличивается. Уменьшается структурная энергия частицы, которая является энергией расширения Вселенной. Это следует из закона сохранения полной энергии частицы при любых процессах расширения Вселенной.
Catalog: Физика 
5 hours ago · From Владимир Груздов
A DIAMOND IN THE CRYSTAL EMPIRE
Catalog: История 
15 hours ago · From Россия Онлайн
RUSSIAN DEMAND FOR SWISS OUALITY
Catalog: Экономика 
15 hours ago · From Россия Онлайн
GREAT OAKS FROM LITTLE ACORNS GROW
Catalog: Разное 
2 days ago · From Россия Онлайн
THE MAIN MOSCOW CATHEDRAI
2 days ago · From Россия Онлайн
TWO HUMANISTS
Catalog: История 
2 days ago · From Россия Онлайн
"THE NEST OF THE FIERY EAGLE"
Catalog: Геология 
2 days ago · From Россия Онлайн
SPACE ATTACK
2 days ago · From Россия Онлайн
Предлагается гипотеза Нейтронная Вселенная, не как противопоставление чему- то высшему. Эта гипотеза предлагает логику расширяющейся Вселенной. Построение этой логики, надо строить с вопросов, которые окружают наш мир
Catalog: Физика 
2 days ago · From Владимир Груздов
THE "MAIN STREET" OF RUSSIA: ECOLOGICAL PORTRAIT
Catalog: Экология 
3 days ago · From Россия Онлайн

Actual publications:

Latest ARTICLES:

Libmonster is the largest world open library, repository of author's heritage and archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
История и судьбы. ОЧЕРКИ РУССКОЙ СМУТЫ
 

Contacts
Watch out for new publications: News only: Chat for Authors:

About · News · For Advertisers · Donate to Libmonster

Russian Libmonster ® All rights reserved.
2014-2021, LIBMONSTER.RU is a part of Libmonster, international library network (open map)
Keeping the heritage of Russia


LIBMONSTER NETWORK ONE WORLD - ONE LIBRARY

US-Great Britain Sweden Serbia
Russia Belarus Ukraine Kazakhstan Moldova Tajikistan Estonia Russia-2 Belarus-2

Create and store your author's collection at Libmonster: articles, books, studies. Libmonster will spread your heritage all over the world (through a network of branches, partner libraries, search engines, social networks). You will be able to share a link to your profile with colleagues, students, readers and other interested parties, in order to acquaint them with your copyright heritage. After registration at your disposal - more than 100 tools for creating your own author's collection. It is free: it was, it is and always will be.

Download app for smartphones