Историография вопроса об иностранном шпионаже на русском Дальнем Востоке полна мифов. С легкой руки современников - В. В. Граве, Д. М. Шрейдера, П. Ф. Унтербергера [Граве, 1912; Шрейдер, 1897; Унтербергер, 1900] - в отечественной литературе утвердилось мнение, что китайские и японские шпионы вместе с десятками и сотнями тысяч сезонных рабочих проникали в отдаленный край Российской империи, создали систему тотального шпионажа и играли роль "пятой колонны" в крае, готовив его отторжение в пользу азиатских стран. Однако при работе с источниками необходимо принять во внимание, что многие дела, которые используются в качестве доказательства "азиатского шпионажа" в России, были порождены карьерными соображениями чинов МВД. Косвенным подтверждением этого служит незначительное число дел, которые были доведены до судебного разбирательства, и еще меньшее количество обвинительных приговоров. Тем не менее в некоторые периоды времени выходцы из сопредельных стран Востока действительно создавали серьезные проблемы для государственных интересов Российской империи в регионе.

Китайские разведчики стали посещать Приамурье сразу же после разграничения края между Россией и Китаем в 1861 г. В качестве источников информации они использовали китайских поселенцев, проживавших в приграничной зоне. Поэтому во время подавления российскими войсками беспорядков среди китайских золотоискателей и промысловиков в 1868 г. Пекин был лучше информирован о передвижениях китайских отрядов, чем российские власти [ГАИО, ф. 24, оп. 11/2, д. 148, л. 178 - 181].

Вместе с тем, на наш взгляд, нельзя считать китайские действия на территории России в 60 - 80-х гг. XIX в. актами настоящего шпионажа. Возможности китайских поселенцев в проведении разведывательной деятельности вне пределов китайской общины (сбор информации, вербовка и пр.) были ограниченны. Китайские земледельцы жили изолированно от русских поселенцев, не контактировали с российской администрацией, не имели профессионального опыта и подготовки. Вся военно-политическая ценность китайских поселенцев Приамурья для Цинской империи заключалась лишь в возможности использования их для примитивной диверсионной деятельности. Так, во время русско-китайского вооруженного противостояния 1879 - 1881 гг. они перерезали телеграфную линию в Амурской области, а во время русско-китайской войны 1900 г. обстреляли пригороды Благовещенска [ГАИО, оп. 11/1, д. 148. л. 109 - 112].

Однако некоторые историки по-иному оценивают политическую роль азиатских подданных на Дальнем Востоке России. Так, Н. В. Греков, мало использовавший в своей работе архивные данные Дальнего Востока и Восточной Сибири и опиравшийся в основном на опубликованные сведения, пришел к выводу, что Иркутский окружной штаб очень поздно обнаружил присутствие китайских разведчиков и ничего не знал о работе японских разведцентров [Греков, 2000, с. 150]. Это не совсем так.

стр. 41

Правительство Китая не имело возможности для проведения на рубеже XIX-XX вв. крупномасштабных операций на территории России. И дело здесь не только в слабости социально-экономического и политического потенциала Китая того времени, но и в отношении китайских иммигрантов к маньчжурской династии Цин, удерживавшей власть в Пекине до 1912 г. С давних времен за рубежом китайцы создавали союзы по профессиональному и земляческому признакам. Подобные союзы со временем превращались в тайные организации мафиозного типа. У членов тайных обществ имелся свой язык жестов и телодвижений. Члены тайных китайских обществ рассматривались в Цинской империи как преступники. Поэтому китайцы, объединенные в действующие на территории Приамурья общества (легальные или тайные), не сотрудничали с администрацией Пекина и не вели разведку российского приграничья. Более того, они часто убивали китайских чиновников, как и вообще лиц, сотрудничавших с властями [ГАИО, ф. 24, оп. 10, д. 247, к. 1666, л. 2].

Наиболее крупным из китайских легальных обществ в начале XX в. было Главное владивостокское китайское торговое общество ("Хайшэнвэй хуа шанцзун хуэй"). Его правление избиралось на общем собрании, где каждый мог высказать свое мнение в письменной и устной форме (список кандидатов вывешивался). Правление общества, состоявшее из 28 человек, избиралось тайным голосованием. Почетными членами общества были девять китайских коммерсантов [ГАИО, ф. 24, оп. 10, д. 247, к. 1666, л. 75]. Доходы общества складывались из членских взносов, денежных штрафов, продажи недвижимости, добровольных пожертвований. Размеры членских взносов определялись в зависимости от состоятельности членов общества: от 50 руб. (1-я категория) до 1 руб. (7-я категория) [ГАИО, ф. 24, оп. 10, д. 247, к. 1666, л. 76].

Китайские общества имели отделения во всех крупных населенных пунктах Приамурского региона. Головной организацией являлось Владивостокское коммерческое общество. Оно, как и другие общества, отказывалось выполнять распоряжения китайского консула. Более того, представители китайского бизнеса, стремясь дистанцироваться от официальной политики Пекина, не допускали консула на свои собрания. В то же время оно втянуло в свои ряды представителей российского чиновничества. Многими акциями Общества владели российские подданные. Русские чиновники были необходимы организации для захвата рынка и борьбы с китайскими бандитами-хунхузами. Китайское население облагалось поборами, на которые содержались русские сыщики, коммерческие агенты и переводчики [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487 (1911), д. 759, л. 10]. Контингент китайцев-переводчиков пополнялся за счет "боек", т.е. домашней прислуги и конторских служащих, которые, овладев русским языком и установив отношения со своими хозяевами, стали выступать в качестве покровителей своих соотечественников [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487 (1911), д. 759, л. 47]. Российские чиновники не только не препятствовали деятельности этой организации, но и сами посылали запросы в правление общества о регистрации, проверке паспортного режима и личном составе китайских фирм. Совместно с полицией они составляли отзывы о торговле и принимали решения об участи тех или иных китайских предпринимателей [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487 (1911), д. 759, л. 44 об.].

О сращивании китайской торговой организации и местных чиновников красноречиво свидетельствует следующий факт. У военного губернатора Приморской области генерала Манакина в течение 10 лет служил в качестве китайского переводчика Сун Пуцин. Он решил поправить свое материальное положение, подорванное игрой в карты. По согласованию с местными чиновниками было выпущено постановление, стеснявшее деятельность китайцев-носильщиков. Им запрещалось заниматься этой работой вне артели. За вступление в артель носильщик был обязан уплатить 2 руб. и 1 руб. за нагрудный знак. Кроме того, правила обязывали китайцев жить в ночлежном доме владельца артели с платой 3 руб. в месяц. Владельцем артели по решению Китайской

стр. 42

торговой организации стал Сун Пуцин. Принимая во внимание, что число китайцев-носильщиков во Владивостоке составляло 500 - 600 человек, а их доход - от 1.5 до 3 тыс. руб. в месяц, владелец артели мог, получая 10 - 20% от этой суммы, скопить 2 - 4 тыс. руб. в год [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487 (1911), д. 759, л. 49, 49 об.].

Сращивание китайских организаций, которые порой не брезговали незаконными операциями, и региональных правоохранительных органов было очевидным для современников. Так, отмечая факт контроля китайских фирм над артезианскими колодцами городской округи и действия водовозов, поделивших Владивосток на участки, местный общественный деятель П. Г. Мацокин вопрошал: "...чьим серым халатом (вицмундиром российского чиновника. - Авт.) прикрыт этот жизненный промысел!" [Мацокин, 1911, с. 6].

Китайские общества, сотрудничавшие с представителями российской власти, порой возглавлялись людьми, связанными с криминалом. Когда в декабре 1914 г. среди китайцев Хабаровска был организован сбор денег на приобретение оружия, российская контрразведка стала проверять связи Китайского общества взаимопомощи, предполагая, что оно выполняет заказы германского правительства. Однако доказательств этого найти не удалось. Но выяснилось, что в руководство организации входили крупнейшие контрабандисты края. Тогда же было установлено, что контрабандисты Ли Чжон Хо и Хасимото Тораносуке имели общие торговые дела (ввоз спирта в Россию) с подполковником А. М. Бодиско, начальником штаба 46-й ополченческой бригады [Иконникова, 1999. с. 48]. Однако с контрабандистами активно не боролись, поскольку они порой являлись источником информации о шпионской деятельности китайских властей. И часто шпионские акции китайских властей оканчивались провалом. Так, 28 декабря 1912 г. по "наводке" китайца - содержателя публичного дома был арестован начальник штаба китайской Кульджинской армии Хао Ко Цзюань, везший на родину 14 топографических карт России и записи на китайском языке [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 85. л. 1 - 3].

Шпионаж Китая не играл заметной роли в Приамурье. Но китайцы использовались другими державами для ведения разведывательной работы на Дальнем Востоке.

Накануне и во время Первой мировой войны германская разведка здесь во многом осуществляла свою деятельность, опираясь на китайских агентов. Впервые российские власти обратили внимание на китайцев как на агентов Германии летом 1914 г. Накануне войны из Германии в западные районы России было выслано несколько сот подданных Китайской Республики. Китайцы сразу же занялись торговлей или нанялись на строительство некоторых объектов Царства Польского [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 1060, л. 442]. 28 июля 1914 г. МВД России разослало циркулярное письмо "Об отношении во время европейской войны к Китаю и проживающим в России китайцам". В нем говорилось, что в пределах Варшавского военного округа было задержано несколько китайцев-торговцев, уличенных в шпионаже в пользу Германии. "Наблюдением по Санкт-Петербургу и Москве за китайцами-торговцами, - подчеркивалось в документе, - выяснено - они составляют правильную, тесно сплоченную и отлажено дисциплинированную организацию". Циркуляр предписывал "установить повсеместно в России, чрез посредство чинов жандармского и общего полицейского штата, тщательное наблюдение за китайцами на предмет выяснения их занятий и целей пребывания в Империи" [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 92, л. 2].

Откликнувшись на циркуляр, 18 ноября 1914 г. помощник начальника Иркутского губернского жандармского управления (ГЖУ) в Читинской области ротмистр Булахов в письме директору Департамента полиции (ДП) сообщил о существовании грандиозной шпионской организации в Сибири, действовавшей от Омска до Владивостока. Как отмечал жандарм, немецкие фирмы имели своей целью организацию саботажа в тылу России. По его сведениям, у немцев существовали особые способы связи и группы ки-

стр. 43

тайских агентов. Немедленная проверка этого сообщения показала его полную несостоятельность и несоответствие действительности [Греков, с. 245 - 252].

Тем не менее не все было выдумкой служащих российской контрразведки и полиции.

9 и 11 декабря 1914 г. начальник Владивостокского контрразведывательного отделения А. А. Немыский телеграфировал о том, что им получены конфиденциальные сведения о формировании по распоряжению германского правительства хунхузских шаек, имеющих целью освобождать и вооружать военнопленных, для чего предполагалось около 18 декабря произвести нападение на селения Никольское, Спасское, села Иман, Раздольное и Благовещенск. 23 декабря 1914 г. была получена информация, что главари этих шаек имеют связь с пленными немецкими офицерами и в "настоящее время они озабочены сформированием и снабжением членов шаек большим количеством оружия". По тем же конфиденциальным сведениям было установлено появление немца, носившего китайское платье и ведшего среди китайцев и монголов антироссийскую агитацию [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 92, л. 6 - 7]. Речь шла о германском агенте Папенгейме. По сведениям российских силовых структур, 24 февраля 1915 г. в ставку монгольского князя Бабучжаба этот немец прибыл вместе с караваном из Калгана. Он предлагал деньги за диверсии на японских и русских железных дорогах в Маньчжурии и грабеж поездов, занятых доставкой орудий, снарядов и амуниции в Россию. Однако монгольский князь предпочел не связываться с германским разведчиком. Он разрешил ему набрать добровольцев, снабдил продовольствием, но до Хинганского тоннеля, который являлся целью экспедиции, немец не добрался. Он был убит и ограблен в пути неизвестными [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 220, л. 5]. Несмотря на неудачу с подрывом Хинганского тоннеля, китайцы - германские агенты смогли поджечь железнодорожный мост на КВЖД и осуществить нападение на пароход "Сибирь" на реке Сунгари.

Стремясь увеличить эффективность диверсионных действий, с конца 1914 г. в одном из городов Гиринской провинции Китая немецкие офицеры создали курсы обучения методам партизанской борьбы китайцев и корейцев "с целью присоединения их к шайкам хунхузов, действующих против России и Японии" [Иконникова, 1999, с. 46]. Ученики этих курсов за первую половину 1915 г. оказали содействие в побегах семерым германским и трем австрийским офицерам [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 112, л. 19]. Местные власти пытались бороться с побегами военнопленных из лагерей, расположенных на востоке России. Но, как это явствовало из письма от 25 февраля 1915 г. посланника в Китае министру иностранных дел России, Пекин отказался выдавать военнопленных, так как согласно международному праву подданные воюющих держав на территории нейтральной страны должны были интернироваться до окончания войны [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 2].

Вначале консульская служба Германии в Харбине и немецкие предприниматели в Маньчжурии использовали для организации побегов военнопленных российских подданных - немцев и евреев. Так, в марте 1915 г. казаки на границе задержали двух немецких солдат, которые бежали из Минусинска, подкупив русского ямщика, который вывез их до границы. Здесь они купили лошадь, револьвер. При попытке перейти монголо-китайскую границу германские солдаты были задержаны российским патрулем [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 7 об., 8]. В августе 1915 г. были задержаны Любимов и Тагамалицкий, которые способствовали побегам австрийских офицеров в Китай, снабжали их поддельными паспортами и подкупали чинов пограничной стражи. За каждого бежавшего из плена офицера арестованные получали 250 руб. [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 59, 66].

Деньги для осуществления побегов им передавал через доверенных лиц консул США в Харбине Мозер. В организацию, способствующую обеспечению побегов военнопленных, входили доктор медицины Будберг, раввин Киселев-Шамес, сотрудник

стр. 44

Харбинской почты Гаслунд и безработный Карысь Гусак. Благодаря деятельности этой группы из Приамурья и Восточной Сибири бежали в Маньчжурию 12 немецких офицеров [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 88 - 90]. После рассмотрения дела в судебном порядке Любимова и Тагамалицкого приговорили к пяти годам лишения свободы [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 117].

После "разгрома" этой группы немцы решили создать новую группу китайцев-иммигрантов, полагая, что русским властям будет сложнее проводить разыскную работу в многочисленной китайской общине Приамурского края. Первые же результаты оказались впечатляющими: только с 11 по 19 октября 1915 г. с помощью китайцев бежали 16 человек [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 121].

Возглавлял эту группу немец Адольф Броненгер, проживавший в городе Чаньчуне. Он не только занимался шпионажем, но и вел торговлю наркотиками, вывозя опийный мак с территории России в Китай. Броненгер организовал три маршрута, по которым осуществлялись побеги военнопленных. Первый начинался в Благовещенске, второй -севернее озера Ханка, третий проходил от Амура по Сунгари. В группу входило до 40 китайцев и японцев. Они организовывали тайники с одеждой и пищей и переправляли военнопленных до Тяньцзиня. Здесь их принимала китайская фирма, во главе которой стоял Лютерман, немецкий торговый агент в Гирине. В Тяньцзинь за неполные два месяца 1915 г. прибыло пять австрийских военнопленных в китайской одежде и с китайскими сопровождающими [РГВИА, ф. 1573, оп. 2, д. 796, л. 12 б; 12 в].

2 марта 1916 г. посланник в Пекине сообщил Иркутскому генерал-губернатору, что установлены личности китайцев, которые способствовали в Восточной Сибири побегам австро-германских военнопленных. Военная контрразведка и ЖПУ выявили в Харбине четырех, на станции Маньчжурия - трех, в Благовещенске - пятерых (Гуань Шулинь, Чжань Жунцзю, Ма Жэньтинь, Чэнь Цитай, Чжао Жучань), в Иркутске также пятерых китайцев (Си Юаньцин, Лю Дунчэн, Тянь Юйши, Ву Сюнь, Вэй Шаочжоу). Из пятерых китайцев, арестованных в Иркутске, трое были шаньдунцами, свободно говорившими по-русски, один - уроженцем г. Хайчена и один - шаньсинцем. Шаньдунцы действовали и в других городах России. Выбор китайцев из этой провинции объяснялся тем, что в Шаньдуне существовали конторы, которые вербовали рабочих на прииски Приамурья. Китайские рабочие во время пребывания в России изучали русский язык. Шаньдунцы снабжали военнопленных норвежскими и шведскими паспортами, а затем сопровождали их до границы [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 217].

Участвовали в содействии побегам военнопленных из Приамурья не только китайцы, но и корейцы. По сообщению российского консула в Тяньцзине, они получали 1 тыс. руб. за каждого освобожденного военнопленного [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 199 - 201]. В 1915 г. в Приамурском крае задания германской разведки выполняли молодые корейцы: Юн Хе, Чжо Чжанг Уон, Тем Ы Гым, Ким Лип. Они были отправлены немецкими консулами в Китае для организации побегов немецких военнопленных из Никольск-Уссурийского и Николаевска-на-Амуре [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 216 об.]. 13 мая 1916 г. российской контрразведкой арестован один из членов этой группы - Ким Лип. После этого задержали и других членов корейской организации [Иконникова, 1999, с. 48].

С начала войны до 28 ноября 1916 г., по данным Главного управления Генерального штаба, в Китай бежало 145 немецких и австрийских офицеров и 717 солдат, в том числе из Приамурского и Иркутского военных округов - 77 офицеров и 79 солдат. Существовало пять пунктов на границе, через которые китайцы проводили военнопленных. Затем китайские агенты передавали бежавших немцам, которые доставляли их в германское консульство в Мукдене. Руководил этими операциями в конце 1916 - начале 1917 г. помощник германского консула китаец Тан Жучжен [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 313, 319].

стр. 45

21 сентября 1916 г. консул в Мукдене доносил в МИД России, что "немецким консульством были отправлены 20 человек китайцев отдельными группами по пять человек в каждой для устройства тайных приемных убежищ беглым немецким военнопленным. Во главе каждой группы был поставлен китаец-переводчик, говорящий по-немецки". Группы должны были наняться на работу в Россию. По прибытии же в Империю - покинуть рабочую артель и помочь военнопленным бежать из лагерей. Консул приложил к своей докладной записке и список 20 китайцев [АВПРИ, ф. Китайский стол, оп. 491, д. 3341, л. 262].

В октябре 1916 г. контрразведка донесла окружному генерал-квартирмейстеру, что "негласным выяснением доказано, что расположенные в селе Спасском военнопленные германские офицеры под предлогом различных покупок посещают аптеку Линберга", в услужении которого состоял китайский подданный Лю Божан. Лю Божан часто бывал в лагере военнопленных. Кроме того, он на деньги аптекаря Линберга открыл в селе притон для азартных китайских игр. Китайцы, вовлеченные Лю Божаном в игру и не сумевшие отыграться, отправлялись на границу России и Китая, где они получали для военнопленных газеты и журналы, а также корреспонденцию из других государств. Кроме того, отмечалось, что владелец электрической мастерской в селе Спасском немец Мейер находился в близких отношениях с аптекарем Линбергом и дважды тушил свет во время побега военнопленных. Казалось, что в Спасском существовала целая шпионская германо-китайская сеть. Но на деле все оказалось намного проще. Проведенное силами Приамурского контрразведывательного отделения и жандармского управления расследование установило, что Линберг лишь продал пленным немецким офицерам карту Приморской области и компас, что могло помочь последним бежать в Китай. Никакой германской корреспонденции и китайской сети не существовало. Частый приход немецких офицеров в аптеку объяснялся тем, что у него служила 17-летняя девица Монанкинова. Сам Линберг проживал в крае с 1905 г., и никаких антироссийских действий за ним замечено не было. Что касается Альфонса Францевича Мейера, дознание установило, что неисправности на его электростанции были, но очень редко, и свет отключался на 2 - 3 минуты. Динамомашину он из строя не выводил, побеги приходились на дни, когда свет горел. Другими словами, Мейер и Линберг стали жертвами зависти и клеветы [РГВИА, ф. 1573, оп. 2, д. 796, л. 216 - 221].

Для выявления лиц, способствовавших побегам военнопленных, начальник Иркутского контрразведывательного отделения (КРО) Н. П. Попов привлек лейтенанта Хорвата, австрийского военнопленного, содержавшегося в концентрационном лагере Енисейска. Ему было обещано российское подданство. Его тайно привезли в Иркутск и легализовали как датчанина Фринка. В Иркутске Хорват свел знакомство с австрийцем - пастором Дрекселем и представителем американского Красного Креста Нораном. Пастор назвал Хорвату лиц, могущих способствовать побегу заключенных - лакеев гостиницы. Кроме того, Дрексель раскрыл лжеФринку, что он ведет шифрованную переписку с военнопленными: капитаном Этрахе и лейтенантом Ибрагимом. Вскоре все, замешанные в оказании помощи военнопленным, были арестованы [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 114, л. 5]. Российские военные власти стали задерживать австрийско-германских военнослужащих, бежавших из плена с норвежскими и испанскими паспортами в руках, а также сопровождавших их китайцев, и в августе 1917 г. за шпионаж и организацию побегов был арестован норвежский подданный Ганс Гансум [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 112, л. 96]. 21 октября 1917 г. штаб Иркутского военного округа донес Иркутскому краевому комиссару, что австрийский военнопленный Барух С. Геннар получил удостоверение личности от датского посольства за подписью консула Шарфа. Следствие показало, что удостоверение выписал Ярослав Заводник - австрийский подданный, служащий в датском консульстве в Иркутске. 2 декабря 1917 г. он был отдан под надзор милиции и сослан в Балаганск [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 112, л. 124, 137].

стр. 46

Таким образом, китайцы были скорее не шпионами Пекина, а той средой, из которой вербовали шпионов противники России. Этим и объясняется "неуловимость" китайских шпионов до Первой мировой войны. Поскольку Китай не рассматривал Россию в качестве своего противника, для китайцев сбор военно-политических сведений всегда был побочной деятельностью. Китайские мигранты, поддерживаемые приграничными властями, совершали главным образом экономические преступления. С началом войны шпионаж превратился в доходный бизнес: германская разведка не жалела денег на организацию в тылу России диверсионных групп с целью освобождения немецких военнопленных и уничтожения военного снаряжения.

Всего в годы Первой мировой войны Иркутское и Приамурское контрразведывательные отделения вели наблюдение за 169 неблагонадежными лицами. В основном в "разработке" были китайцы. Так, 80 человек (из них китайцев 41) подозревались в шпионаже в пользу Германии, 20 (9) - Австрии, 3 - Турции, 2 - Японии. Из подозреваемых восемь человек были временно арестованы (китаец и семь японцев). Из страны были высланы 22 японца и 8 китайцев [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 112, л. 122].

В отличие от китайцев японцы занимались шпионажем на территории русского Дальнего Востока до Первой мировой войны. Это объяснялось тем, что японское правительство с 1895 по 1904 и с 1905 по 1910 гг. рассматривало Россию в качестве основного противника.

Первый зафиксированный факт проникновения японской разведки на русский Дальний Восток относится к 1878 г., когда офицер Энамото Такэаки проехал через Сибирь в европейскую часть страны и сделал описание этого края. В 1893 г. в регионе путешествовал с "особыми" целями подполковник Фукусима, и в том же году японский генеральный штаб издал "Топографию Сибири". Фукусима принял участие в формировании японской организации "Домейкай" - "Кооперативное общество". В 1895 г. это профессиональное объединение было преобразовано в "Дохокай" - "Земляческое общество" [Васкевич, 1905, с. 18 - 24]. Члены этого общества собирали различную информацию о социально-экономической ситуации в крае [Греков, 2000, с. 66, 68].

Особенно усилился японский шпионаж в крае после русско-японской войны 1904- 1905 гг. С 1906 г. и вплоть до русско-японского соглашения о разделе сфер влияния на Дальнем Востоке в 1910 г. Япония считала, что Россия склонна к реваншу и начнет "войну возмездия". Поэтому проведению разведывательных операций в России японцы уделяли особое внимание. С 1906 по 1910 г. по подозрению в шпионаже в пользу Японии в крае было задержано 72 и выслано из страны 8 человек. Для сравнения: с 1854 по 1884 г. в регионе по подозрению в шпионаже находился 31 человек. Таким образом, в начале XX в. интенсивность политической преступности выросла по сравнению с серединой XIX в. почти в 20 раз [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 999, л. 13].

Токио протестовал против высылки японцев. Отмечалось, что обыски у японских мигрантов производились по непроверенным доносам, а высылка из страны происходила без достаточных на то оснований. Так, сообщалось, что при проверке паспортов городовой шантажировал плотника Екуци и прачку Саката. Обнаружив просроченный паспорт, он потребовал взятку в 10 руб. Отказ послужил поводом к обыску, обнаружению в тетради зарисовок моста и последующему аресту японской семьи. Два других японца, Уцида и Охара, содержавшие во Владивостоке дом терпимости, были арестованы и выдворены за пределы России без всяких обвинений в совершении политических преступлений [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 999, л. 20,21]. Тщательная проверка, производившаяся Приамурским генерал-губернатором, не выявила в действиях полиции состава преступления. Все японцы были задержаны на основании фактов, изобличавших их в сборе сведений стратегического характера, и выдворены на законных основаниях.

стр. 47

В секретном письме за N 10705 от 17 декабря 1908 г. генерал-губернатор Приамурского края П. Ф. Унтербергер информировал военного министра, что японцы-шпионы были членами так называемых обществ взаимопомощи. Однако в Петербурге не обратили внимание на эту информацию [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 759, л. 1 - 2]. Вновь вопрос о тайных японских обществах и их помощи японским властям в сборе сведений конфиденциального характера был поднят на правительственном уровне только в 1911 г.

24 декабря 1910 г. на станции Раздольное начальником Никольского отделения жандармско-полицейского управления Уссурийской железной дороги ротмистром Корфом были получены сведения от 33-летнего корейца Нам Текгсама. Тот показал, что 2 ноября 1910 г. к нему приходил японец Икузо Нагано и уговаривал войти в контакт с японским консулом во Владивостоке.

По получении этих сведений Корф распорядился провести обыск в доме Икузо Нагано. Там был обнаружен список корейцев с указанием их занятий, документы женского японского общества при храме Хонкенси во Владивостоке, бумаги буддийских миссионеров Коцуми Кенешей и Ояты Кякумин, денежные квитанции о переводе министерством финансов Японии денег на имя консула и Нагано Икузо, список председателей тайных японских обществ взаимопомощи [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 759, л. 18 - 21].

В процессе следствия было установлено, что председателем читинского японского общества был японец Кокеза, его помощником - Саито. Официальная цель общества состояла в оказании помощи в лечении японцев и отправке их на родину, приеме начальствующих и духовных лиц. На нужды общества собирались членские взносы: с рабочего по 15 коп., торговца - 30 коп., с женщины - 10 коп. в месяц. Главой общества в станице Сретенской был житель села фотограф Дайсаку Кисикава. Он же был казначеем и секретарем. Члены общества ежемесячно вносили в кассу общества деньги. Мужчины - 20 коп., а женщины - 10 коп. В городах Нерчинске и Верхнеудинске существовало общество "Чимсо-Тайсо". Нерчинское общество возглавлялось доктором Иосадуро Огава. Верхнеудинское общество возглавлял парикмахер Имай, его заместителем был Сиросаки Ман - содержатель дома терпимости. Общество существовало на заработки в сфере проституции [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 38, л. 9].

Получив сведения о японских организациях, жандармы арестовали проживавших в селе Раздольном содержателя дома терпимости Икузиро Нагано и владельца прачечной Хирато Асазиро. Им инкриминировалось выполнение поручений японского генерального консула (по российским законам иностранные общественные организации, действовавшие на территории России, не имели права управляться представителями иностранной администрации). Кроме того, японцы были обвинены в том, что поддерживали отношения с японскими банкирами и скрывались от уплаты налогов [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 758, л. 1 - 2.).

20 апреля 1911 г. пограничный комиссар донес военному губернатору Амурской области о том, что "японские подданные, приезжающие в наши пределы, образуют особые колонии японцев. Выбирают из своей среды старшину, помощника, он же делопроизводитель, и по мере надобности необходимое число служащих. Все указанные лица образуют "справочное бюро". Должности старшины и помощника - выборные, остальные по найму. Старшины и делопроизводители подобных справочных бюро большей частью бывают из воспитанников школы иностранных языков в Токио, которые приезжают в качестве служащих в крупные пункты на нашей территории" [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 759, л. 7].

Связь токийской школы, выпускавшей консульских работников, с японскими обществами в Приамурье, а также тесные связи этих обществ с консулом Японии (так, в 1911 г. японский консул Хайзи Нихай в сопровождении секретаря Хирато Минора по-

стр. 48

сетил Иркутск, Читу, Нерчинск, Сретенск и произвел перемены в руководстве и личном составе японских обществ) послужили основанием для определения шпионского характера этих организаций. Получив подобную информацию, 9 июля 1911г. товарищ министра внутренних дел сообщил в МИД: "По имеющимся в МВД сведениям, все японцы во Владивостоке объединены в нелегальные конспиративного характера общества, получающие, по-видимому, материальную поддержку со стороны Японской казны и стоящие в прямой зависимости от местного Японского консула. Имея по уставу своей целью общеэкономические и культурные цели, они вместе с тем служат Японскому правительству орудием для собирания через членов общества всех необходимых сведений, которые, благодаря своей массе и в связи с работой профессиональных шпионов, дают весьма полную и верную картину того, что делается во Владивостоке" [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 759, л. 3].

МВД предлагало начать "крестовый поход" против японского шпионажа, но МИД России в своем ответе в МВД полагал, что означенные общества можно легализовать на основе закона об общественных организациях в империи от 4 марта 1906 г. и установить за ними полицейский надзор [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 759, л. 10]. 1 августа 1911 г. МИД уведомлял председателя Совета министров П. А. Столыпина, что хотя все эти японские общества подлежат закрытию как нелегальные, все же следует учитывать, что по законам Российской империи с 1906 г. разрешено создание обществ взаимопомощи. МИД указал на то, что российские органы правопорядка не имеют прямых улик относительно ведения представителями этих обществ шпионажа в России, и рекомендовал не предпринимать мер по их ликвидации. Предлагалось вступить в переговоры с японским консулом и зарегистрировать общества, исключив из их устава возможные "антигосударственные элементы" [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 759, л. 9].

Тем не менее местные власти не оставляли попыток получить санкцию на борьбу с японскими организациями. Так, 12 июля 1912 г. Приамурский генерал-губернатор Н. Л. Гондатти предлагал закрыть японские общества в крае. Японцы, отмечал генерал-губернатор, систематически собирают сведения о политической и экономической жизни края и предоставляют их консулу [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 759, л. 27].

Местные спецслужбы и власти бомбардировали вышестоящие органы прошениями об увеличении материальной базы и юридических полномочий. Но в качестве аргументации они использовали лишь косвенные факты. Так, по мнению Главного управления Генерального штаба, высказанному в отчете за 1911 г., на деятельность японской разведки в крае указывали лишь косвенные признаки: во-первых, то, что все члены обществ были обязаны подчиняться строгой дисциплине и ставить интересы государственные выше личных; во-вторых, собрания обществ проходили с соблюдением тщательной конспирации [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 38, л. 16]. По сообщению Военного министерства, связь между обществами поддерживали жрецы буддийской секты "Ниси Хонгандзи". Во главе этой религиозной организации стоял бывший полковник японского Генерального штаба - Хагино [Греков, 2000, с. 27]. Начальник жандармско-полицейского управления Уссурийской железной дороги полковник Н. Щербатов в октябре 1910 г. убеждал Департамент полиции, что 80% японцев Приморья - бывшие военные, которые ведут разведку местности. По данным военных властей, Япония имела свой разведцентр - консула во Владивостоке. К нему стекались десятки писем из Читы, Иркутска и Благовещенска, т.е. городов, где существовали японские общества взаимопомощи [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 766, л. 2 - 12].

Однако конкретных фактов японского шпионажа российские чиновники не приводили, это указывает на то, что японская разведка ограничивалась наблюдением за передвижениями воинских контингентов и фиксацией объемов строительства в регионе.

стр. 49

Создания агентурной сети путем внедрения в российские органы власти и проведения операций изъятия секретных документов российской контрразведкой не было зарегистрировано.

Накануне Первой мировой войны количество подозреваемых, по данным Иркутского (Омский и Иркутский военные округа) контрразведывательного отдела, составляло 271 человек. По сведениям Владивостокского КРО (Приамурский военный округ), под надзором было 229 человек, 87% состоявших на учете были японцы. По 104 японцам проводились операции, в которых была задействована как внешняя (наружная, чьей обязанностью было наблюдение), так и внутренняя (непосредственное общение с подозреваемыми) агентура. Вместе с тем количество лиц, взятых на учет контрразведкой, многократно превышало число арестованных по обвинению в шпионаже. Иркутским КРО было взято под арест 14 человек, Приамурским - 41. Из этого можно сделать вывод, что КРО завышали число подозреваемых [Греков, 2000, с. 177 - 179].

Как видно из переписки российских МИД и МВД за 1911 г., министерства беспокоило отсутствие судебных дел о японском шпионаже. Например, штабом Иркутского военного округа с 1908 по 1911 г. зарегистрировано 46 подозреваемых в шпионаже, но ни одно дело не дошло до суда [Греков, 2000, с. 139]. В июне 1910 г. по подозрению в шпионаже с планом моста был задержан кореец Ан Хицзюнь. Четыре месяца его содержали в томской тюрьме, а затем депортировали в Японию. Краевым властям так и не удалось собрать в отношении корейца и других лиц "достаточных данных для осуждения судом" [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 999, л. 57 - 62]. В октябре 1910 г. Министерство юстиции получило к производству дело японского подданного Хейтаро Кимуро. Но по изучении дела прокуратура решила не доводить дело до суда и постановила выслать японца за пределы страны [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 1002, л. 2]. Всего с 1907 по 1910 г. было выслано семь японских подданных по подозрению в совершении преступления, а 60 японцев подверглись кратковременному аресту и высылке за совершение административных правонарушений [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 999, л. 40 - 51]. В Иркутской и Омской губерниях в 1911 - 1914 гг. не было ни одного процесса о шпионаже, в Приамурском военном округе - два. В то же время были высланы в административном порядке из Иркутска и Омска один человек, а из Приамурского военного округа - 27 [Греков, 2000, с. 185 - 188, 199].

Летом 1913 г. Иркутское губернское жандармское управление установило наблюдение за прибывшим в Иркутск проездом из Петербурга в Токио помощником военного агента (атташе) при японском посольстве майором Садао Араки. Негласным наблюдением с помощью корейских агентов была получена информация, что он собирал сведения о городе и железной дороге. В Чите Араки был задержан, у него изъяли материалы, изобличающие его в шпионаже: схема железных дорог и географические карты с пометками. Арестованный японец письменно извинился перед военными властями, и на него стало готовиться уголовное дело. Но военные власти "забыли", что майор Араки был представителем дипломатического корпуса и что на его багаж распространялось право дипломатического иммунитета. Поскольку факты, изобличавшие японского дипломата, были добыты незаконно, дело пришлось замять [Греков, 2000, с. 188 - 193]. В сентябре того же года иркутская контрразведка задержала японца Миамура, прибывшего в Иркутск по подложным документам на имя Ямасида Ката, и вместе с ним его помощника китайца Сун Лу, имевшего паспорт на имя купца Чжан Фын Сяна [Наумов, 1999, с. 19]. Поскольку не удалось доказать, что иностранцы сами изготавливали паспорта, они были выдворены за пределы России за использование фальшивых документов.

Часто японцы, замеченные в сборе сведений об экономическом состоянии российского пограничья, не оказывались на скамье подсудимых. Экономический шпионаж не подпадал тогда под антигосударственную деятельность. Так, по агентурному сообще-

стр. 50

нию из Токио от 30 января 1917 г. было установлено, что иркутский мещанин Донателло (Дон Отелло) передавал коммерческую информацию японским предпринимателям. Сам Донателло являлся владельцем кинотеатров в Иркутске, Чите, Благовещенске, Хабаровске [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 133, л. 19 - 20]. (Интересно, что кинотеатру "Хроника" в г. Иркутске в 90-х гг. XX в. после приватизации, новыми хозяевами было возвращено имя владельца-шпиона "Донотелло".) 2 августа 1917 г. контрразведка установила, что в Иркутске находится японский генеральный консул во Владивостоке Гиро Кикучи со своим секретарем Танака Бунициро. Гиро наводил справки в Управлении горного округа относительно состояния горной промышленности и особенно интересовался данными Управления переселения и землеустройства о количестве свободных участков в приграничной зоне [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 92, л. 60].

Несмотря на единичность случаев ареста профессиональных японских шпионов и недоказанность участия японских обществ в шпионаже на территории России, временно управляющий Военным министерством инженер-генерал В. М. Вернандер 15 июля 1912 г. просил разрешения на ликвидацию японских обществ на основании ст. 124 отд. 10 "Законов об обществах, союзах и собраниях". Однако чиновники МИД смотрели на дело по-другому. Письмом от 21 июля 1912 г. управляющий МИД России А. А. Нератов сообщал, что запрещение японских общественных организаций трудно выполнимо в силу политических соображений (сближение Японии с Антантой). Поэтому МИД рекомендовал ограничиться исключением из уставов обществ того, что может привести к нарушению российских законов. Если же японцы пойдут на противоправное действие, то, по мнению МИД, их необходимо наказывать в обычном правовом порядке [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 38, л. 17]. На основании рекомендаций МИД министр внутренних дел в письме от 5 сентября 1912 г. предложил генерал-губернатору Приамурья Н. Л. Гондатти договориться с японским консулом во Владивостоке и зарегистрировать японские общества. Министр советовал лишь усилить надзор за деятельностью японцев, заставить эти общества предоставлять властям отчет о своей деятельности, установить контроль за их собраниями, исключить из их устава любое упоминание о посреднической и судебной роли, прекратить практику содержания иностранными организациями чинов российской полиции [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487 (1911), д. 759, л. 35].

Начальник жандармско-полицейского управления Забайкальской железной дороги докладывал 8 октября 1912 г. иркутскому генерал-губернатору, что "состоявшие на службе в Сибирских курьерских поездах "Международного Общества спальных вагонов" японские и китайские подданные на основании циркулярного предписания штаба Отдельного корпуса жандармов от 6 июля 1910 г. N 356 удалены со службы". Кроме того, жандармский начальник уведомлял о необходимости запрещения набора на службу в станционные буфеты иностранной прислуги [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 38, л. 4 - 6]. На основании этих рекомендаций 7 февраля 1913 г. иркутский генерал-губернатор подписал указ о регистрации всех прибывавших в край японских и китайских подданных. Японские общества подлежали регистрации. За ними предписывалось установить негласный надзор. Японцам, равно как и китайцам, и корейцам, запрещалось проживать на железнодорожных станциях, имевших стратегическое значение [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 38, л. 30 - 33].

Упоминание корейцев было связано с тем, что они часто становились агентами японской разведки. Японская разведка, по секретным сведениям региональных подразделений МВД, старалась войти в контакт с корейскими старшинами и собирать через них сведения экономического и политического характера [РГВИА, ф. 2000, оп. 1, т. 1,д. 1050, л. 192].

Проблема корейцев обсуждалась в Главном управлении Генерального штаба еще 8 марта 1908 г. Было отмечено, что следует принять меры по недопущению японо-ко-

стр. 51

рейских контактов, в частности в приморской зоне. В 1906 - 1908 гг. сюда под видом рыбной ловли подходили японские шхуны, общались с корейскими рабочими с целью сбора сведений о российском тихоокеанском побережье [РГВИА, ф. 2000, оп. 1, т. 1, д. 1050, л. 223; 226]. 17 сентября 1908 г. было принято решение выселить из пограничной станицы Гродеково всех корейцев, так как среди них были обнаружены шпионы [РГВИА, ф. 1573, оп. 2, д. 644, л. 145].

17 декабря 1908 г. П. Ф. Унтербергер подал П. А. Столыпину записку о японской разведке в регионе. Тлетворная деятельность японцев отягощалась, по мнению П. Ф. Унтербергера, тем, что они вовлекали в шпионаж китайцев и корейцев, которые "принимая участие во всякого рода частных и правительственных работах, имеют возможность проникать во многие места закрытые для японцев" [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 766, л. 20].

Гораздо более значительными были контакты российской разведки и корейских антияпонских организаций.

С помощью российских спецслужб отряды "справедливости" во главе с Ли Бомюном и П. Цоем осуществили в 1908 г. ряд военных операций на территории северной Кореи [Пак, 1994, с. 156 - 157].

В январе 1909 г. в Сан-Франциско состоялся съезд общества "Кунминхве". Общество поддержало идею создания единой корейской армии на территории Приморья. В мае 1909 г. в Сибирь и в Маньчжурию были командированы полномочные представители общества. Председателем сибирского отделения был избран Ян Чу Рюн, Ли Ган стал руководителем военного комитета. Всего в сибирском отделении общества состояло 1150 корейцев. К 1909 г. общество открыло свои отделения в 12 городах России; в том числе во Владивостоке, Сретенске, Иркутске, Красноярске, Верхнеудинске и Чите. В 1909 г. общество "Кунминхве" состояло из 6 территориальных отделений. В 1910 г. их было уже 16 [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 758, л. 4].

Однако постепенно российские власти стали выражать недовольство ростом отделений "Кунминхве". Вызывали недоверие и контакты руководителей "Кунминхве" с американцами. Возникало опасение, что США могут воспользоваться этим обществом, чтобы спровоцировать новое военное столкновение Японии и России. МИД России в секретном письме председателю Совета министров рекомендовал ликвидировать "Кунминхве" и создать легальное корейское общество под русским патронажем "для противодействия японскому влиянию". МИД России также выражал серьезное опасение, что руководители "Кунминхве" находятся в разработке японской разведки, которая внедрила в корейскую организацию своих агентов [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 758, л. 3]. По сведениям контрразведки, японцы завербовали некоторых членов "Кунминхве" и ведут через них пропаганду "паназиатства и изгнания европейцев из Азии". На "отчуждение корейцев" от России японские власти передали некоторым членам "Кунминхве" 20 тыс. иен [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 758, л. 8]. Получив эти данные, генерал-губернатор предложил закрыть общество, а его членов арестовать. Более осторожный министр иностранных дел полагал "направить" деятельность корейцев против японцев: закрыть "Кунминхве" и создать прорусское общество корейцев [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 758, л. 8].

Поскольку разведка Военного министерства подтвердила данные контрвербовки корейцев японскими и американскими властями, начальнику Никольск-Уссурийского уезда, где находились подразделения корейской повстанческой армии, предписали начать разоружение корейских отрядов. Таможенным учреждениям приказали конфисковывать провозимое через границу оружие. На русско-корейской границе поставили казачью команду для задержания переходящих границу корейцев [Пак, 1999, с. 153].

Воспользовавшись жалобой богатого мясоторговца Мун Чханба на поборы, чинимые партизанами, и "циркулярное распоряжение" Ли Бомюна о сборе денег с корей-

стр. 52

ской общины, российские власти возбудили процесс и 1 октября 1910 г. выслали в Иркутскую губернию из Приморья Ли Бомюна, Ли Кюпуна, Ким Хуадо, Ан Хандю, Ли Ги, Ли Чинкона, Ли Бомсека и других корейцев, замеченных в контактах с японскими и особенно американскими властями и проповедниками [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 999, л. 56].

19 мая 1911 г. 57 корейцев ходатайствовали о создании пророссийского общества корейцев [Юн Бен Сок, 1999, с. 10]. 20 октября 1911 г. в Чите на улице Кузнечной состоялся съезд корейских общин, который объявил о создании "Квонопхве" ("Общество поощрения дела"). Общество помимо просветительских имело и военные цели. Была создана тайная офицерская школа, Приамурье разбито на три военных округа [Юн Бен Сок, с. 17]. 28 марта 1914 г. чиновник по дипломатической части при Приамурском генерал-губернаторе доносил, что пограничный комиссар Ю. У. Кузьмин предложил освободить популярного в корейской среде Ли Бомюна и вернуть его в Приморье для использования в противояпонской пропаганде. Ли Бомюн был возвращен и назначен заместителем председателя "Квонопхве" [АВПРИ, ф. Тихоокеанский стол, оп. 487, д. 750, л. 149].

Ситуация с корейскими политическими иммигрантами изменилась после начала Первой мировой войны. Под воздействием международной обстановки (вступление в войну на стороне Антанты Японии) 7 августа 1914 г. военный губернатор Приморской области издал распоряжение о закрытии корейских обществ во Владивостоке и других местностях края. В 1914 г. были арестованы 15 корейских активистов, продолжавших выступать против Японии, во главе с Ли Ганом и Чон Джэгваном [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 121, л. 1]. Многие корейские политические деятели эмигрировали в Китай. В 1915 г. в Мукдене было образовано германо-корейское политическое общество "Крепкая охрана", которому германское правительство предлагало совершать в Маньчжурии и Приамурье при содействии местных китайцев и корейцев враждебные России и Японии акты: организацию диверсий, убийства высокопоставленных чиновников и т.п. Военная контрразведка сообщала, что Германия обещала корейцам в виде награды за диверсии на КВЖД, складах в Харбине и Владивостоке и помощь в освобождении военнопленных в Никольск-Уссурийском восстановить независимость Кореи. Корейцы при посредничестве немцев вошли в контакт с некоторыми китайскими революционерами и хунхузами для организации нападения на КВЖД в пределах Цицикарской провинции. Предполагалось произвести волнения и среди китайцев-мигрантов, направленные против России и Японии [Кирмель, 1999, с. 163 - 165]. Получив сведения о союзе корейских организаций с немцами, российские власти усилили борьбу с "пропагандой между корейцами" и ликвидировали в 1915 - 1916 гг. все корейские организации [ГАИО, ф. 25, оп. 11, д. 183, л. 17 - 34].

Таким образом, до начала Первой мировой войны основной формой политических преступлений, совершаемых на русском Дальнем Востоке, был японский шпионаж. Агентами японской разведки выступали в большей степени японские общественные организации на русском Дальнем Востоке. В меньшей степени японцы использовали иностранцев и корейцев. Корейцы были активными агентами российской разведки и контрразведки, которая использовала факт оккупации Кореи Японией для разжигания антияпонских настроений среди проживавших в России корейцев. Распространение германского шпионажа в крае в годы войны и союз Японии и России в этой войне привел к тому, что корейцев стали использовать в своих целях германские разведслужбы.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ).

Васкевич П. Очерк быта японцев в Приамурском крае. Верхнеудинск, 1905.

стр. 53

Государственный архив Иркутской области (ГАИО).

Граве В. В. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье. СПб, 1912.

Греков Н. В. Русская контрразведка в 1905 - 1917 гг. Шпиономания и реальные проблемы. М., 2000.

Иконникова Т. Я. Дальневосточный тыл России в годы Первой мировой войны. Хабаровск, 1999.

Кирмель Н. С. Борьба контрразведывательных органов с германской и другими разведками в Сибири. 1914 - 1917 гг. // Сибирь: вехи истории. Иркутск. ИГУ, 1999.

Мацокин П. Г. Оценка данных производств в японских, китайских и европейских ремесленно-промышленных заведениях Владивостока за 1910 - 1911 гг. // Вестник Азии. 1911. N 10.

Наумов И. В. Неизвестная рукопись Ф. А. Кудрявцева // Сибирь: вехи истории. Иркутск, 1999.

Пак Б. Д. Корейцы в Российской империи. Иркутск, 1994.

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА).

Унтербергер П. Ф. Приморская область. 1856 - 1898. Очерк. СПб., 1900.

Шрейдер Д. И. Наш Дальний Восток. СПб., 1897.

Юн Бен Сок. Корейское национальное движение за независимость на территории Приморского края // Корейцы на Дальнем Востоке. Владивосток: ДГУ, 1999.

Постоянный адрес данной публикации: