1928 год в истории советско-германских торговых отношений выбран не случайно. Объективная особенность данного периода заключалась в интенсивности советско-германского диалога по вопросам экономического сотрудничества, являвшегося следствием состоявшихся двух советско-германских экономических конференций в Берлине (февраль - март 1928 г.) и в Москве (ноябрь - декабрь 1928 г.). Решающее значение этих конференций во внешнеэкономической политике обеих стран способствовало активному формулированию торгово-политических стратегий и их последующей реализации. Характер торговых отношений между Советским Союзом и Веймарской Германией в 1928 г. был обусловлен, с одной стороны, стратегической важностью двусторонней торговли в общей внешнеэкономической политике обеих стран, с другой стороны, исключительными особенностями развития советско-германских торговых отношений. Улучшение последних - учитывая важность немецкого рынка во внешнеэкономической стратегии СССР - зависело прежде всего от позиции Москвы. Шахтинские аресты немецких инженеров 7 марта 1928 г. заставили германскую делегацию покинуть стол переговоров советско-германской экономической конференции, проходившей в этот момент в Берлине и оставили нерешенными спорные вопросы советско-германского товарообмена. "Шахтинское дело", как известно, явилось первым "показательным процессом" сталинских "чисток". Он проходил в мае - июле 1928 года. Обвиняемым, большинство из которых были горными инженерами, вменялось умышленное вредительство. Среди обвиняемых находились три немецких инженера, двое из которых были от обвинения освобождены, третий же помилован. Отказ германской делегации от продолжения переговоров являлся протестом на противоправное, с точки зрения Берлина, преследование подданных Германии органами О ГПУ. Официальная Москва, в свою очередь, обвиняла германскую делегацию в использовании арестов как предлога для срыва экономической конференции. Конференция была созвана по инициативе германской стороны с целью обсуждения выполнения отдельных пунктов советско-германского экономического договора от 12 октября 1925 года. По мнению германской стороны несоблюдение, а также разночтение отдельных пунктов договора сделало возможным политический подход к советско-германской торговле со стороны Кремля и интенсификацию экономических контактов СССР с США и Англией¹.

Каширских Олег Николаевич - доктор исторических наук, университет Вюрцбурга. ФРГ.

стр. 35

Ухудшение советско-германских торговых отношений в результате "Шахтинского дела" не могло, однако, подвергнуть существенной ревизии потребность СССР и промышленных кругов Веймарской Германии в экономическом и военном сотрудничестве². Более того, так как западные страны интерпретировали "Шахтинское дело" как вопрос внутриполитического характера, надежда прагматически настроенных промышленных кругов Германии на большее "взаимопонимание" в торговле с СССР только возрастала, связывая внутриполитическую победу Сталина с возможной стабилизацией и большей предсказуемостью в развитии советско-германских торговых отношений³. Для большинства участников конфликта было ясно, что обеспечение советской стороной благоприятного исхода для обвиняемых немецких граждан в "Шахтинском процессе" было бы достаточным, чтобы сделать возможным продолжение обсуждения более важных проблем советско-германских отношений - проблем экономического сотрудничества. С этой точки зрения кампанию протеста в немецкой печати⁴ и официальную реакцию Наркоминдела на нее⁵ нужно рассматривать не только как осложнение советско-германских отношений, но и как свидетельство необходимости срочного решения спорных вопросов советско-германских торговых отношений.

Для хозяйственной и дипломатической элиты СССР весна 1928 г. была временем тревожного ожидания реакции официального Берлина на аресты немецких граждан в рамках "Шахтинского дела". Апрель и май стали месяцами интенсивной переписки между Наркоминделом, советским полпредством в Берлине и Наркомторгом на тему анализа настроений заинтересованных кругов германской политики и промышленности. О некотором ослаблении напряженности в отношениях двух стран свидетельствовали телеграммы из Берлина полпреда в Германии Н. Н. Крестинского, докладывавшего в Москву о "корректности" министра иностранных дел Г. Штреземана, который в своих выступлениях на банкетах для иностранной прессы 21 и 28 марта и на заседании Рейхстага 29 марта не упоминал о Шахтинском конфликте⁶. Крестинский не скрывал оптимизма относительно дальнейшего развития советско-германских экономических отношений. Его оптимизм был основан на результатах работы правительственной комиссии Германии по иностранным делам от 21 марта: "Вообще - же, если внимательно прочесть то, что говорилось на заседании 21 марта, то получается впечатление, что настроение к нам сейчас не хуже, а может быть, даже лучше, чем было в конце октября, когда впервые в комиссии по иностранным делам был поставлен вопрос о разочаровании промышленных кругов в работе с СССР. Тогда почти все высказывались политически дружелюбно по отношению к нам, но все речи были проникнуты глубоким пессимизмом в вопросе о дальнейшей совместной хозяйственной работе. Сейчас во всех речах чувствовалась нота известного политического недовольства в результате арестов и конфликта, но будучи поставлены ребром перед вопросом о хозяйственной ориентации, политические партии, кроме социал-демократов, считали нужным подчеркнуть необходимость работы с нами, желание сохранить рапалльско-берлинскую линию"⁷.

Наркомторг в целом также был склонен к оптимистичной оценке перспектив советско-германских экономических отношений. Свою позицию Наркомторг объяснял тем обстоятельством, что в процессе работы "статистической комиссии" советско-германской экономической конференции в Берлине советской стороне удалось частично доказать несостоятельность утверждений немецкой стороны по поводу невыполнения советской стороной пункта N 1 экономического договора 1925 года⁸. Даже социал-демократы, реакция которых на шахтинские аресты была особенно непримиримой, не должны были стать, по - мнению советских экспертов, камнем преткновения в нормализации советско-германских экономических отношений. Политический протест социал-демократов не являлся протестом экономическим. Новые кредиты для СССР означали новые заказы для немецкой промышленности, что имело бы следствием создание новых рабочих мест:

стр. 36

решение о выдаче СССР 300-миллионого кредита в 1926 г. было принято при поддержке социал-демократов⁹. Особенную "бескомпромиссность" социал-демократов по поводу шахтинских арестов следовало объяснять, по мнению Кремля, попыткой воспользоваться антисоветскими настроениями в борьбе с Коммунистической партией Германии накануне выборов в парламент. Прошедшая 5 апреля 1928 г. встреча между М. М. Литвиновым и Крестинским с одной стороны, Штреземаном и Шубертом, сотрудником МИД Германии, с другой также была расценена в Кремле положительно. На просьбу Литвинова к Штреземану "призвать промышленные круги Германии к спокойствию" последний выразил согласие и заверил, что контракты германских фирм с советскими предприятиями не будут расторгнуты¹⁰. С воодушевлением воспринимались в Москве все проявления немецкой прагматичности: от доверительных бесед О. Вольфа, крупного промышленника, владельца синдиката по производству стальных изделий, с сотрудником советского торгпредства в Берлине Ленгиелем до готовности фирмы Siemens продолжать посылать специалистов в СССР даже непосредственно после шахтинских арестов¹¹.

Наряду с оптимизмом Кремля по поводу нормализации советско-германских отношений, мнение советского руководства о возможности скорого получения новых кредитов из Германии оставалось, тем не менее, скептическим. Очень важно отметить, что решающей причиной тому являлись не столько шахтинские аресты, сколько действительные проблемы советско-германской торговли, связанные не в последнюю очередь с неудовлетворительными, с точки зрения промышленных и правительственных кругов Германии, результатами выдачи 300-миллионного кредита в 1926 году. Именно с момента интенсификации советско-германской торговли, непосредственно связанной с выдачей 300-миллионного кредита, обнаружилась со всей очевидностью разность политического содержания внешнеэкономических целей, что определялось выбором способа решения актуальных экономических задач в данных внешнеполитических условиях с перспективной целью их ревизии.

Причины, которые подтолкнули германское правительство и промышленников к интенсификации торговых отношений с СССР, включали в себя три основных мотива: утвердить экономическое влияние на советском рынке; улучшить ситуацию на собственном рынке труда; утвердить за собой роль посредника в экономических контактах СССР с третьими странами. Достижение этих целей должно было способствовать укреплению международных позиций Германии как по вопросу репарационных платежей с помощью активного внешнеторгового баланса, так и по вопросу укрепления политического статус-кво как посредника между Западом и Востоком накануне вступления в Лигу Наций.

Кремль со своей стороны придавал большое значение 300-миллионному кредиту не только в свете импортных потребностей, но и как возможности повышения своего экономического и политического реноме в международной политике. Этот кредит позволил Москве активизировать торговую деятельность с Англией и США с целью создания там благоприятной торгово-политической атмосферы, стал материальным и духовным катализатором для создания концепции "международной конкуренции". Концепция "международной конкуренции" возникла в Наркомторге в 1927 г. и предполагала развитие торговой политики СССР по созданию конкурентных условий среди капиталистических стран за право получить советские заказы. Снижение цен на советский импорт способствовало бы в свою очередь удешевлению индустриализации. Роль Германии в концепции "международной конкуренции" заключалась в использовании ее особой заинтересованности в торговле с СССР как "базы" для расширения торговли на актуально менее рентабельный (высокие цены), потенциально, однако, более перспективный в финансовом отношении англосаксонский рынок.

В начале 1927 г. германские промышленные и политические круги пришли к заключению, что 300-миллионный кредит не привел к желаемому

стр. 37

увеличению германского экспорта в СССР. Более того, обнаружилось явное сокращение обычного, не связанного с кредитом, товарного потока в СССР вследствие переброшенных из Германии, по большей части, в США и Великобританию советских заказов. Размер заказов, размещенных за счет "германского контингента" в других странах в течение второго полугодия 1926 г. составлял примерно 20 млн. рублей. Как следствие усилилась критика экономического договора 1925 г., который, по мнению германской стороны, не обеспечивал взаимного равноправия аквизиционной (коммерческой) деятельности. Речь шла о мероприятиях Кремля, имеющих целью ограничить коммерческую свободу иностранных фирм: принятие закона об экономическом шпионаже (октябрь 1925 г.); игнорирование советскими правительственными учреждениями запросов экономического отдела германского посольства; непрозрачная политика ГКК (Главный Концессионный Комитет) по контролю за концессионными предприятиями и т. д. Спорные вопросы советско-германского товарообмена стали, таким образом, повесткой дня созванной в феврале 1928 г. советско-германской экономической конференции в Берлине. Возникшая в результате срыва этой конференции в марте 1928 г. "невыясненность" советско-германских экономических отношений заставляла Кремль на время расстаться с надеждой на участие германского правительства в дальнейшей гарантии немецких кредитов в СССР. Серьезные опасения Кремля за судьбу кредитного вопроса в торговых отношениях с Германией, а также продолжение политики "международной конкуренции", что имело бы следствием нарастание все большей напряженности в советско-германских экономических отношениях, вынуждали советское руководство к ревизии этой концепции.

15 апреля, через месяц после провала советско-германской экономической конференции в Берлине, всеми торговыми представительствами СССР в Европе были получены директивы из Наркомторга. В директивах, которые подписал заместитель наркома торговли, член коллегии Наркомторга Шлейфер, содержалась информация о том, что "в Москве были утверждены мероприятия на интенсификацию закупочной деятельности в Англии". "Интенсификация" подразумевала установление "твердых контингентов в счет кредитов" как английских банков, в частности Midland Bank (21 млн. ф. ст.), так и крупных английских фирм, как Metropolitan-Vickers, Platt and Brothers, Babcock and Wilcox и др. Деньги на эти заказы должны были выдаваться "в счет авансового плана и в счет первого квартала будущего года"¹². Особенно важным с точки зрения данного анализа было имеющееся в директивах указание на предпочтение Англии Германии даже в том случае, если финансовые условия заказов двух стран характеризовались равенством. К таким группам заказов относились: а) текстильные машины; б) изделия для постройки железных дорог; в) судовая сталь и г) товары электропромышленности.

16 мая 1928 г. состоялось заседание Коллегии Наркоминдела, которое проходило по инициативе и при участии представителей Наркомторга на тему "Наши экономические контрмеры". Представитель Наркомторга Кауфман (член Коллегии Наркомторга) ознакомил присутствующих с предлагаемым планом развития экономических отношений со странами Европы и Америки, который предусматривал интенсификацию торговли с Англией и США "за счет торговли с Германией". Представители Наркомторга выразили убеждение в том, что увеличение заказов в США заставит Германию придерживаться более "лояльной" политики по отношению к СССР. Для достижения вышеуказанной цели Наркомторг предложил следующие торгово-политические инициативы: добиться соглашения с США на покупку тракторов на следующие 3 - 4 года; закупить в США товары текстильной промышленности; увеличить закупки хлопка в США; привлечь американский капитал к разработке калийных месторождений.

Представленный Наркомторгом план развития торговой политики был отвергнут Наркоминделом. По отношению к Англии было признано "целесообразным продолжать держаться на том уровне наших торговых отноше-

стр. 38

ний, на каком мы держимся со времени дипломатических отношений, его не изменяя ни путем увеличения, ни путем уменьшения"¹³. По мнению Наркоминдела, любое изменение торговых отношений не должно было происходить "за счет Германии". Изучение архивных материалов доказывает, однако, что позиция Наркоминдела была проигнорирована Наркомторгом. В апреле 1928 г. были проведены торговые мероприятия, увеличивающие оборот с Англией именно "за счет Германии". В той же степени игнорировалась позиция Наркоминдела и по отношению к торговле с США. Ранее, 8 февраля 1928 г., Амторг (акционерное общество, учрежденное в 1924 г. в Нью-Йорке; комиссионер-посредник внешнеторговых операций между США и СССР) получил директивы Наркомторга о необходимости увеличения торгового оборота с США. С этой целью предусматривалось увеличение как основного капитала Амторга (с 1 до 2 млн. долларов), так и закупок товаров и сырья. Согласно директивам, Амторг признавался "ведущим" по закупке тракторов, а также американского оборудования "на кредитных условиях, несколько менее удовлетворительных по сравнению с Европой, на период, необходимый для создания благоприятной обстановки в области кредитования наших закупок в США"¹⁴.

Таким образом, вывод о том, что Наркоминдел все более утрачивал влияние на формирование советской торговой политики, представляется совершенно обоснованным. Подтверждением этого вывода служит также факт лишения Наркоминдела в 1928 г. права участия в выборе кандидатов на посты советских торгпредств заграницей¹⁵. На фоне потери влияния Наркоминдела на формирование торговой политики, Наркомторг все решительнее проводил безальтернативную политику "международной конкуренции", предполагавшую "политически" обусловленную торговлю, которая не соответствовала представлению Наркоминдела о дальнейшем развитии как советско-германских отношений, так и советских дипломатических отношений в целом. В отсутствие экономически действенных средств, что было обусловлено отсталостью советского производства, внешняя торговля превращалась в политическое средство на пути к интеграции в мировую торговлю. Интеграция, в свою очередь, предполагала увеличение числа стран - торговых партнеров, что должно было уменьшить дискриминацию и стабилизировать советскую внешнюю торговлю посредством диверсификации двусторонних контактов. В этой концепции Германии отводилась роль "опорной базы", экономические преимущества которой должны были использоваться для успешного освоения рынков других стран. Выбор торгово-политической стратегии был определен без принципиального участия Наркоминдела. В остальном же была подтверждена ориентация советской торговли на экономические отношения с Германией для увеличения торговли с Англией и США, практика, важной составляющей которой являлось оказание давления на промышленные круги Германии в надежде на компромиссное решение кредитного вопроса.

Продолжение политики "международной конкуренции" не имело, однако, целью ухудшение советско-германских экономических отношений. Наряду с большим экономическим значением советско-германской торговли совершенно исключительную роль играл сам факт наличия этих отношений. Торговое партнерство с развитой промышленной державой должно было свидетельствовать, по мнению Кремля, о советской кредитоспособности. Таким образом, поддержание "хороших" торговых отношений с Германией являлось стратегически важным фактором. Забота Наркомторга об улучшении "климата" советско-германских экономических отношений обусловливалась также и тем обстоятельством, что в сентябре 1928 г. Германия могла использовать возможность отзыва своей подписи под советско-германским экономическим договором 1925 года. Гипотетический выход Германии из экономического договора с СССР создал бы не только дополнительные трудности для советско-германских торговых отношений, но как прецедент мог оказать негативное влияние на предстоящее продле-

стр. 39

ние торговых договоров с Италией и Норвегией, а также торговых переговоров с Польшей и Чехословакией. В условиях, когда СССР стремился к экономической интеграции, ухудшение торговых отношений с Германией не могло соответствовать интересам Кремля.

Очевидны были и проблемы, решение которых должно было способствовать улучшению экономических отношений с Германией. Проблемами этими являлись все те же претензии немецкой стороны, которые лежали в основе созыва Берлинской экономической конференции и не были решены в процессе ее работы. "Работа" над этими спорными вопросами советско-германской торговли предполагала (и это учитывал Наркомторг) определенные уступки советской стороны, которые рассматривались в Москве как превентивное мероприятие в процессе подготовки к следующей экономической конференции. Для скорого созыва последней, по мнению Наркомторга, имелось несколько причин. Во-первых, ход Шахтинского процесса не оставлял сомнений в скором оправдании немецких подданных, что явилось бы формальным поводом для возобновления переговоров со стороны официального Берлина. Во-вторых, согласно заключению Наркомторга низкие темпы роста металлообрабатывающей промышленности, машиностроения и электропромышленности Германии, традиционно зависивших от советских заказов, должны были стать дополнительным мотивом для возобновления переговоров. Уверенность Наркомторга в скором возобновлении переговоров усиливалась также предполагаемой реакцией Германии на советские заказы английской промышленности; акция, которая должна была заставить германские промышленные круги активнее заботиться о своей доле в советском импорте. Сложно судить о том, достигли ли размещенные советские заказы в Англии ожидаемой в Кремле цели. В то время как Шуберт писал германскому послу в СССР Брокдорф-Ранцау 22 июня 1928 г., что "даже только что совершенно показательным образом размещенные заказы в Англии не произвели здесь впечатления"¹⁶, Бегге, торговый представитель СССР в Германии, докладывал Микояну 23 июня о полном успехе "политических" заказов: "Размещенные заказы в Англии на текстильные машины дали сильный толчок германским фирмам и условия, которые предлагаются теперь нашему текстильному отделу немецким фирмам значительно более выгодны, чем это было до размещения заказов в Англии"¹⁷.

Планы Наркомторга по улучшению торговых отношений с Германией были реализованы уже 1 июня 1928 г. в постановлении Совнаркома об упрощении контактов между советскими импортными и экпортными обществами и иностранными фирмами. В рамках постановления "О мерах к упорядочению капитального строительства промышленности и электростроительства", в статьях N 46 - 65, были предусмотрены "непосредственные сношения" советских предприятий с иностранными фирмами "с целью получения от них технической помощи". Несмотря на дальнейший запрет аквизиционной деятельности для иностранных фирм, принятое постановление все же упрощало коммерческую активность последних в торговле с советскими предприятиями. Посредством создания "технических бюро" при советских торгпредствах иностранные фирмы получали возможность рекламы своей продукции и ее более быстрой продажи советским предприятиям¹⁸. С помощью этого постановления Кремль пытался ослабить критику торговых партнеров на Западе, и прежде всего в Германии¹⁹, по поводу недостаточной свободы информационного обмена и коммерческой деятельности в СССР. В начале июля в Наркомторге был разработан план "воздействия на германскую общественность и расширения базы нашей работы в Германии для обеспечения сохранения договоров и заключения нового соглашения о кредитах, и установления нормальных отношений с германским хозяйством"²⁰. Главной целью мероприятий, намеченных в плане, было ослабить критику промышленных и правительственных кругов Германии по следующим проблемам советско-германских экономических отношений: свобода сношений экономического отдела германского посольства с советскими правительственными инстанци-

стр. 40

ями; упрощение регистрации немецких фирм в СССР; учреждение арбитражной комиссии по концессионным операциям и т. д.

Имея в виду будущие торговые переговоры, планировался также ряд менее значительных компромиссов. Так, в июне 1928 г. вступил в силу декрет "Совета труда и обороны" (СТО СССР) о "максимальном" облегчении транзита немецких товаров через СССР²¹. Кроме того, с целью заинтересовать в советской торговле наиболее широкие промышленные круги Германии было решено не препятствовать привлечению к торговым операциям экспортных фирм посредников: "Мы имеем в виду привлечь наиболее солидные торговые фирмы, ведущие специальные экспортные операции для других стран. Естественно, что пресса, как например Frankfurter Zeitung и др., которая отражает интересы торговли и частных банков, была бы привлечена на нашу сторону, что, естественно, принесло бы нам большую пользу". Более того, в рамках следующего кредитного запроса в Германии планировалось охватить фирмы, торгующие не только оборудованием, но и полуфабрикатами, биржевыми товарами и сырьем: "Эти круги оказали бы давление на правительство, чтобы часть гарантированных кредитов, если таковые будут нам предоставлены, была распределена также на операции с сырьем и полуфабрикатами. Этот маневр должен быть нами намечен и проведен достаточно быстро, до момента наших переговоров с германским правительством". Это предложение сделал представитель Наркомторга Стомоняков руководителю германской делегации Поссе на Московской экономической конференции в декабре 1928 года²². Советское правительство заверило немецкое посольство о предоставлении большей свободы его экономическому отделу в контактах с советскими правительственными учреждениями. Этот компромисс имел целью убедить германское правительство в необходимости открытия в Москве собственного экономического представительства, на что немецкая сторона имела право в соответствии со статьей N 8 экономического договора 1925 года. Следующей уступкой Берлину осенью 1928 г. стало постановление Верховного Суда СССР об уточнении правонарушений (деликтов), относящихся к статье уголовного кодекса об экономическом шпионаже (закон об "экономическом шпионаже" вступил в силу сразу же после подписания советско-германского экономического договора 1925 г.).

Осложнения в советско-германских экономических отношениях после шахтинских арестов коснулись также и концессионной политики. Германские фирмы заявили о зависимости своих дальнейших инвестиций в СССР от исхода Шахтинского процесса. Концессионные договоры о технической помощи с фирмами Demag AG, Kramator Werken, Robert Bosch и Aviatrest, подписание которых было согласовано в феврале 1928 г., были отложены немецкой стороной на неопределенный срок. Фирма Julius Berger, которая в феврале 1928 г. обязалась участвовать в постройке шоссейной дороги длиной в 1500 км, в марте поставила советское торгпредство в известность об "экономической невыгодности" этого мероприятия²³.

В начале июля 1928 г. состоялось несколько встреч представителей Наркомторга и Наркоминдела с руководителями ГКК и ВЦСПС, на которых обсуждались проблемы концессионной политики СССР. Примечательно, что именно претензии германских концессионеров стали приоритетной темой дискуссий. Тесную связь между политикой Наркомторга по подготовке советско-германской конференции и советской концессионной политикой подтвердил Г. В. Чичерин в своем письме Крестинскому от 19 мая 1928 г.: "Вопросы, которые Берлинское совещание окончательно не урегулировало, должны получить свое разрешение в том или другом виде... В каком бы порядке переговоры эти не велись, нам необходимо к ним подготовиться. Эта подготовка требует большой проработки всех вопросов с заинтересованными ведомствами. Эта работа и проводится в данный момент. В начале недели было совещание у т. Шлейфера, где был намечен дальнейший порядок разработки вопросов, оставшихся открытыми после Берлинского совещания (имелся в виду план Шлейфера по "воздействию на германскую обществен-

стр. 41

ность". - О. К.). Далее было совещание в отделе Центральной Европы с представителями Главконцесскома по вопросам нашей концессионной практики. В ближайшие две недели в Главконцесскоме должны быть проработаны все вопросы, вызывающие нарекания немецких концессионеров. Часть вопросов, вызвавших нарекания германских концессионеров, получит благоприятное для них разрешение". Торгово-политические мероприятия Кремля по подготовке экономической конференции с Германией без сомнения ускорили решение проблем концессионной политики, которые стояли на повестке дня Концесскома еше с осени 1927 года. Число заграничных предложений по концессиям уменьшилось с 231 в 1926/27 до 152 в 1927/28 годах. События последних месяцев, диктовавшие необходимость улучшения экономических отношений с Германией и другими индустриальными странами, заставили советское руководство форсировать подготовку реформы концессионной политики, что в конечном итоге подготовило выход в свет постановления Совнаркома от 24 июля 1928 г. по привлечению иностранного капитала в народное хозяйство СССР²⁴.

Программа Наркомторга по нормализации экономических отношений с Германией посредством уступок в разногласиях по вопросу торговой политики при одновременном усилении заказов в Англии предполагала также ревизию кредитной политики Кремля. Демонстрация активной заинтересованности в кредитах, сопровождающаяся официальными запросами Кремля, должна была теперь уступить место следующим тактическим соображениям. Во-первых, кредитная инициатива должна была быть "подготовленной". Речь шла о создании таких "предпосылок" или "обстоятельств", которые имели бы следствием только "положительную" реакцию Берлина. Идея родилась под влиянием очевидности прецедентного значения "благополучности" советско-германских отношений для успешного развития советских экономических отношений в целом, как доказательства советской кредитоспособности. Тот же самый мотив лежал в основе и второго тактического новшества кредитной политики Наркомторга - стремления к созданию ситуации, при которой кредит, выданный в пользу СССР, был бы интерпретирован как инициатива государства, этот кредит выдающего.

Новая концепция кредитной политики Наркомторга являлась неотъемлемой частью плана по подготовке к возобновлению экономических переговоров с Германией. В соответствии с новой концепцией кредитные запросы СССР в Германии в 1928 г. полностью прекратились: на повестке дня было ожидание "немецких предложений". Одновременно стали очевидными усилия Наркомторга и советского торгпредства в Берлине представить "кредитный вопрос" не как проблему СССР, а как проблему Германии, "если немецкая сторона надеется увеличить свой ввоз в СССР". Обсуждение кредитной проблемы между советскими представителями и ответственными германскими институтами проходило без упоминания конкретных дат и цифр, ограничиваясь в целом взаимными обвинениями в неразрешенности кредитного вопроса. С советской стороны в обсуждении принимали участие только сотрудники торгпредства, акт, преследующий цель вывода советских политиков высшего эшелона из кредитной проблематики с целью демонстрации ее "второстепенности" в политике Кремля. Практическое применение новой кредитной концепции нашло особо яркое отражение в переговорах Ленгиеля с Шеффером и Шлезингером в августе и сентябре 1928 года. Точку зрения Кремля на кредитную проблему Ленгиель изложил на встрече с Шеффером (сотрудник министерства экономики. - О. К.) следующим образом: "Германии следовало бы, наконец, понять, что данные нам кредиты являются коммерческим вопросом, вопросом, предпосылки для коего могут быть созданы германской промышленностью, которая благодаря этому получает от нас заказы, в которых сама заинтересована. По-видимому, в некоторых германских кругах господствует представление, что, если русским даются кредиты, то им этим оказывается услуга, что русские в таком случае спешат выдавать заказы при всяких условиях. Это является огромной ошибкой... Вопрос о

стр. 42

кредитах является только одним из решающих условий. Вопрос должен стоять так: если Германия, путем выгодных кредитных условий, создаст предпосылки, то мы, быть может, дадим германской промышленности заказы в соответствии с нашими экономическими интересами". В беседе со Шлезингером (сотрудник восточного отдела министерства иностранных дел. - О. К.) Ленгиель обратил внимание последнего на то, что советское правительство не предполагает какого-либо кредитного запроса к Германии, пока немецкая сторона не заявит о своем конкретном желании об увеличении советских заказов. Ленгиель подчеркнул, что кредитный вопрос является "вопросом немецкой стороны по созданию благоприятных условий для увеличения немецких заказов"²⁵.

Изменение стратегии в советской кредитной политике было обусловлено критическим анализом Москвы ее результатов. Несмотря на оценку 300-миллионного кредита как общего успеха, ответственные лица в Наркомторге были едины во мнении о его чрезмерной дороговизне²⁶. Учитывая это обстоятельство, советская сторона настаивала как на увеличении сроков товарных кредитов, так и на выдаче долговременных государственных займов со стороны стран - торговых партнеров. Стремиться к этому советовал также и НКФ (Народный комиссариат финансов), который указывал на необходимость изменения советской кредитной политики в контексте повышения "кредитного престижа": "Мы всегда заботились о кредитах, но не всегда заботились о кредитном престиже. Ради кредитной продуктивности данного момента, мы предавали интересы нашего кредитного престижа; ради интересов сегодняшнего дня мы забывали интересы перспективы, интересы завтрашнего дня. Однако, забвение интересов кредитного престижа не остается безнаказанным"²⁷. Требования, выдвигаемые Наркомфином, включали в себя получение "более квалифицированных форм кредита" и создание достаточных валютных резервов.

В основе изменения советской кредитной политики, сопровождаемого отказом советской стороны проявлять инициативу в кредитном вопросе, лежала политическая конъюнктура советско-германских экономических отношений. В силу политической необходимости увеличения экспорта, Германия была заинтересована в интенсификации торговых отношений с СССР, в том числе в форме кредитования. Экспортная зависимость Германии, в контексте ее репарационных обязательств, делала политическое давление Кремля на нее, посредством переброски "особо выгодных" заказов из Германии в другие страны, не только возможным, но и необходимым, с точки зрения советской стороны. Более того, увеличивая давление на Берлин, Наркомторг пытался размещать в Германии только те заказы, меньшая срочность которых позволяла их делать объектом торга. Так, например, согласно директивам из Москвы второй половины 1928 г., советское торгпредство в Берлине должно было выдавать только те заказы, которые предполагали бы минимум один год кредита. Руководствуясь новым определением импортной политики, Ленгиель "знакомил" Шеффера с ее "основными положениями": "Значение этого дела заключается в том, что если мы, например, имеем заказы на станки в размере 10 млн. марок, то мы в недалеком будущем (если не получим лучшие условия) из этой суммы реализуем в Германии только на 1 или 2 миллиона, а если необходимые предпосылки создадутся, то все лицензии на 10 миллионов мы сможем разместить в Германии"²⁸. Борьба за цены и условия кредита между торгпредством и германскими фирмами обострялась. Бегге сообщал из Берлина о новых тенденциях германской торговой политики - "делать попытки свести крупную кредитную акцию к отдельным небольшим кредитным операциям, которые должны дать германскому правительству основания при возобновлении переговоров говорить, что им все сделано для поощрения русско-германской торговли и этим отодвинуть на неопределенное время предоставление нового кредита". Рассматривая эту тактику как попытку "разменять крупные кредитные операции", торгпредство отказывалось от заключения определенных контрактов. Такая позиция торгпредства, несомненно, вела ко временному уменьшению числа советских заказов в

стр. 43

Германии. Если еще в первой половине 1928 г. средняя месячная стоимость советских заказов в Германии составляла около 7 млн. руб., то уже в октябре-декабре того же года эта цифра уменьшилась до 4,4 млн. рублей²⁹. Почти одновременно, в конце 1928 г. - начале 1929 г. импорт советских машин (кроме сельскохозяйственных и электромашин) из США вырос на 19% и уменьшился из Германии на 42%³⁰.

Обострение торгово-политической борьбы отразилось с особой отчетливостью не только на временном уменьшении советско-германского торгового оборота, но и в создании "Русского комитета" германского хозяйства 4 сентября 1928 года. Создание "Русского комитета" носило символический характер подведения промежуточных итогов советско-германской торговли германским правительством и промышленностью. В Берлине оставалось все меньше иллюзий в отношении немецкого экономического сотрудничества с СССР как фактора, способствующего эволюции НЭП и интеграции советской России в зону свободной торговли под протекцией Германии³¹. Политическая цель, которой добивался Кремль в случае получения 300-миллионного кредита, была известна в Берлине³², что вело к пересмотру не только германской кредитной политики по отношению к СССР, но и ведению всех коммерческих операций с советскими торговыми организациями. "Русский комитет" был создан по инициативе "Имперского союза германской промышленности" и означал дальнейшее обострение борьбы германских фирм и промышленных союзов против коммерческих методов торгпредства. Суть конфликта заключалась в том, что пользуясь режимом наибольшего благоприятствования согласно экономическому договору 1925 г., советскому торгпредству, которое являлось не столько коммерческим предприятием, сколько политически управляемым, удавалось разыгрывать друг против друга немецкие фирмы и, будучи не связанным обязательством о минимальном контингенте (по договору 1925 г.), добиваться значительного снижения закупочных цен. Периодические попытки немецких фирм контролировать цены с помощью организации картелей не имели большого успеха, что, таким образом, предопределяло вмешательство центральных структур.

Официальные правительственные и промышленные круги Германии отрицали всякую попытку влияния на политику цен и декларировали основную функцию "Русского комитета" как "связующего звена" между Министерством иностранных дел и промышленными кругами³³. У советского торгпредства также имелась собственная интерпретация цели создания "Русского комитета". Бегге писал Микояну 17 сентября 1928 г.: "Заинтересованность определенных групп противопоставить торгпредству объединенную организацию германской промышленности, которая должна поставить своей задачей смягчение конкуренции между отдельными немецкими фирмами, ухудшить условия платежа и поставок, и по возможности, создание специальных цен для заказов торгпредства, обязательных для отдельных германских фирм". Реакция Наркомторга не заставила себя долго ждать. Спустя короткое время значимые по стоимости заказы, ранее планировавшиеся для выдачи в Германии, - строительные части для постройки моста для Днепростроя, а также оборудования для цементного завода и сахарной фабрики - были перенесены в Чехословакию и в Данию, акция, которую не обошли вниманием в Берлине³⁴.

27 сентября 1928 г. на заседании Политбюро состоялся доклад Микояна о причинах создания "Русского комитета", а также о готовящихся в Наркомторге мерах по "нейтрализации" его деятельности. По мнению Микояна создание "Русского комитета" стало возможным по двум основным причинам: во-первых, из-за значительного уменьшения русского импорта в сравнении с довоенным временем - около 50%, и, во-вторых, с изменением структуры советского импорта. "Наиболее влиятельные круги метрополий", интересы которых были, по мнению Микояна, ущемлены резким сокращением советских закупок готовых товаров и полуфабрикатов, винили в этом, прежде всего, именно форму организации советской внешней торговли - государствен-

стр. 44

ную монополию³⁵. К дальнейшим раздражителям относились, по его мнению, также и методы деятельности советского торгпредства. В целом же, с точки зрения Политбюро, создание "Русского комитета" свидетельствовало об успехе советской торговой политики. С другой стороны, однако, создание "Комитета" могло значительно затруднить политику торгпредства в Германии по снижению закупочных цен, политику по удешевлению индустриализации. Участники заседания выразили убеждение, что перенос заказов из Германии в другие страны необходимо увеличить, чтобы таким образом доказать германскому правительству всю "вредность" создания "Русского комитета". В постановлении заседания были намечены мероприятия, которые должны были снизить эффективность работы "Комитета". Исходя из вывода, что "Комитет" является "попыткой организованной борьбы против монополии внешней торговли", было решено поставить перед Наркомторгом и Берлинским торгпредством "задачу по срыву этой попытки". Для этого было необходимо, "не проводя бойкота, игнорировать деятельность "Комитета", отклоняя всякие попытки вмешательства в коммерческие операции и спорные вопросы между торгпредством и немецкими фирмами"³⁶. В случае же "объединенных выступлений по условиям цен и кредитов", было решено "пытаться" размещать "предназначенные для Германии заказы" в других странах.

6 сентября Бегге получил телеграмму Микояна о решениях заседания Политбюро. Необходимость решительного противодействия деятельности "Комитета" Микоян дополнительно обусловил опасностью создания прецедента, который мог повлечь за собой создание подобных "Комитетов" и в других европейских странах. Перенос "немецких" заказов в другие страны Микоян квалифицировал как "универсальное" средство, применяемое как для оказания давления на германское правительство с целью получения новых кредитов, так и в борьбе против "Русского комитета". Бегге разделял позицию Микояна: "Ваше пожелание, в случаях конкретных о перенесении заказов в другие страны, нами будет принято к исполнению и оно совпадает, как видите, с тем, что я Вам раньше писал, указывая, что на время до получения новых кредитов у нас здесь будет борьба довольно острая и нам необходимо будет рассчитывать на другие страны"³⁷.

Создание "Русского комитета" не могло существенно изменить характер советско-германских торговых отношений, но оно являлось, однако, ярким доказательством их потенциальной конфликтности. Созданию "Комитета" предшествовало стремление германского правительства и промышленных кругов к предотвращению использования Кремлем советско-германской торговли как политического инструмента. Речь шла не об уменьшении советско-германского торгового оборота, но о стремлении Берлина к изменению "правил" советско-германских экономических отношений. Политика Москвы, направленная на экономическую интеграцию, при активном использовании материальных и идеальных (прецедент) преимуществ германского рынка объективно ослабляла роль Германии в советской торговле, что не могло не вызывать тревоги в Берлине.

1928 год в отношениях между Москвой и Берлином стал годом подведения итогов существенной интенсификации советско-германских торговых отношений, связанной с выдачей 300-миллионного кредита в 1926 году. Незавершенность Берлинской экономической конференции и подготовка к продолжению официального диалога предполагали консолидацию уже наметившихся торгово-политических стратегий.

Исходя из убеждения общей стабильности советско-германских отношений, Кремль не видел альтернативы дальнейшей политике углубления советско-германской торговли. Политика "международной конкуренции" преследовала две основные цели: во-первых, используя сравнительную выгодность германского рынка, наращивать экономическое присутствие на рынках других стран, прежде всего, Великобритании и США; во-вторых, использовать рост заказов на британском и американском рынках как средство политического давления на "влиятельные круги" Германии с целью по-

стр. 45

вторения крупной кредитной акции. Одновременно Наркомторг искал возможности для компромиссов по более мелким вопросам, не имеющим для него стратегического значения. Целью являлась не только общая демонстрация "доброй воли" для улучшения климата советско-германских экономических отношений, сколько совершенно конкретная задача по успешному, в понимании Кремля, проведению Московской экономической конференции как средства по повышению "кредитного престижа". Последняя завершилась подписанием советско-германского протокола от 21 декабря 1928 г. и означала формальное урегулирование осложнений, вызванных неудовлетворительными, с точки зрения Берлина, результатами 300-миллионной кредитной акции. Литвинов подчеркивал символический успех конференции: "Соглашение имеет огромное значение не только для наших отношений с Германией, но и со всем миром. Во время переговоров на немцев смотрели как на пионеров, прокладывающих новые пути для экономического сотрудничества с нашим союзом"³⁸.

Разработка торговой политики находилась в тесной зависимости от общих внешне- и внутриполитических задач обеих стран. Необходимость репарационных платежей, стремление к стабилизации внутреннего рынка заставляли официальный Берлин внимательно следить за судьбой 300-миллионного кредита - германской "инвестиции" в борьбе за русский рынок сбыта. Очевидный неуспех политических задач, преследуемых кредитной акцией, способствовал централизации германской торговой политики в "русском бизнесе" с вытекающими последствиями в форме большей сдержанности в кредитном вопросе и создании "Русского комитета". Демонстрация более критического подхода к торговле с СССР являлась одновременно и результатом приоритетного направления внешней политики Веймарской Германии - подготовке к репарационным переговорам по плану Юнга в 1929 году.

Важно отметить, что в то время как тактика советской внешнеторговой политики была обусловлена внешними обстоятельствами, ее приоритетная цель - внешнеэкономическая интеграция - определялась в решающей степени внутриэкономическими задачами. Кризис хлебозаготовок зимы 1927/28 гг. значительно сократил запасы валюты, необходимой для индустриализации. Кредитование внешней торговли СССР становилось вопросом чрезвычайной важности, даже если для этого необходимо было пожертвовать "качеством" советско-германских отношений. На фоне решений XV съезда ВКП (б) (2 - 19 декабря 1927 г.) о развертывании коллективизации сельского хозяйства, "о переходе к крупному социалистическому производству, основанному на новой технике" и заявленного Сталиным (в мае - июне 1928 г.) намерении о строительстве колхозов-гигантов и машинно - тракторных станций, финансово менее выгодные чем в Германии условия ("политические" заказы) расширяющейся торговли с Великобританией и США, должны были подготовить политическую почву для будущих кредитов. Стабилизация внешнеэкономических отношений посредством увеличения числа стран - торговых партнеров - становилась важнейшей политической задачей Наркомторга. Микоян формулировал: "В настоящий период, когда наше хозяйство требует максимального ввоза оборудования для развития и расширения переоборудования нашей промышленности, необходимо стремиться к максимальному расширению кредитной базы для СССР и в других странах, кроме Германии... Мы считаемся с фактом, что в отдельных странах кредитные условия будут несколько хуже, чем те условия, которые мы получаем в Германии, но если эта разница не нарушит наших расчетов, Наркомторг пойдет на эти условия, учитывая, что при расширении наших заказов условия кредита будут постепенно улучшаться... Надо иметь в виду, что очень опасно располагать лишь одним опорным пунктом - германским рынком. В нашей внешней торговле нам необходимо создать несколько опорных баз"³⁹.

Теоретическая суть внешнеэкономической политики СССР в 1928 г. была подготовлена выбором внутриэкономического развития. Концепция Наркомторга по внешнеэкономической интеграции на основе ее политических це-

стр. 46

лей являлась подтверждением поражения правого крыла партии во внутриэкономической дискуссии. Данная форма интеграции являлась манифестом окончательной победы сторонников политического (государственного) регулирования внешней торговли в форме усиления ее монополии. Усиление же монополии, в свою очередь, предполагало форсированное увеличение импорта как отказ от аккумуляции капитала за счет развития рыночных отношений в сельском хозяйстве, изоляцию последнего от внешнего рынка на пути к полуавтаркическому форсированию индустриализации.

Примечания

1. DYCK H. L. Weimar Germany and Soviet Russia 1926 - 1933. Lnd. 1966.

2. "Без экономического и военного сотрудничества германо-советские отношения были бы совершенно немыслимы. Для поддержания этих отношений в различные периоды времени не было более действенных аргументов, чем стремление к экономическому и военному сотрудничеству". - VON STRANDMANN H. P. GroBindustrie und Rapallopolitik. Deutsch-sowjetische Handelsbeziehungen in der Weimarer Republik. - Historische Zeitschrift (HZ) 222 (1976), S. 338; ZEIDLER M. Reichswehr und Rote Armee 1920 - 1930. Wege und Stationen einer ungewohnlichen Zusammenarbeit. Munchen. 1993, S. 157; ГОРЛОВ С. Совершенно секретно: Альянс Москва-Берлин, 1920 - 1933 гг. Часть IV. М. 2001.

3. MICK C. Sowjetische Propaganda, Funfjahrplan und deutsche Russlandpolitik 1928 - 1932. Stuttgart. 1995, S. 416; PERREY H. J. Der Russlandausschuss der Deutschen Wirtschaft. Die deutsch-sowjetischen Wirtschaftsbeziehungen der Zwischenkriegszeit. Ein Beitrag zur Geschichte des Ost-West Handels. Munchen 1985, S. 139.

4. MULLER W. Russlandberichterstattung und Rapallopolitik. Deutsch-sowjetische Beziehungen 1924 - 1933 im Spiegel der deutschen Presse. Saarbrucken. 1983, S. 271 - 279.

5. MICK C. Op. cit., S. 320.

6. Крестинский - Чичерину 2 апреля 1928 г. - Архив внешней политики Российской Федерации (АВП РФ), ф. 5, оп. 8, д. 5, п. 33, л. 143.

7. Крестинский - Чичерину 26 марта 1928 г. Там же.

8. "Статистической комиссии" Берлинской конференции надлежало выяснить вопрос о выполнении советской стороной обязательства об увеличении экспорта из Германии до довоенного уровня согласно экономическому договору 1925 года. По утверждению немецкой стороны, доля германского экспорта в советском импорте составляла 26% (до войны 50%), в то время как советские расчеты исходили из 32%. Компромисс был достигнут на советско-германской конференции в Москве (ноябрь-декабрь 1928 г.) после того, как обе стороны выразили согласие руководствоваться цифрой в 29 - 30%. См. ANDERS R. Der Handelsverkehr der UdSSR mit Deutschland. Brl. 1928, S. 6. См. также АВП РФ, ф. 9, on. 3, д. 28, п. 27, л. 41, 119.

9. В апреле 1926 г. германское правительство приняло решение о предоставлении СССР 300-миллионного кредита (в немецких марках) для закупки промышленной продукции. Для успешного финансирования кредитной операции банковским консорциумом правительство Веймарской Республики обеспечило 60-процентную гарантию кредита. К вопросу о финансировании кредита см.: SCHENKMANN E. M. Die Finanzierung des russischen AuBenhandels. - Weltwirtschaftliches Archiv 33 (1931); POHL M. Die Finanzierung der Russengeschafte zwischen den beiden Weltkriegen. Frankfurt am Main. 1975, S. 16 - 27; MATTIAS E. Die deutsche Sozialdemokratie und der Osten 1914 - 1945. Tubingen. 1954, S. 63.

10. Литвинов - Микояну 11 апреля 1928 г. - Российский государственный архив экономики (РГАЭ), ф. 5240, оп. 18, д. 281, л. 258 - 261; ADAP (Akten zur Deutschen Auswartigen Politik, 1918 - 1945), Serie B. Bd. VIII, S. 472.

11. Ленгиель писал Микояну о своем разговоре с Вольфом, называя откровенность последнего "брутальной": "Что касается Германии, то Вольф считает улаживание конфликта с инженерами необходимым. Он сказал, что хотя этот случай сам по себе не имеет большого значения, он стал вопросом престижа для Германии. Надо это дело ликвидировать "элегантным жестом". Самым лучшим было бы, чтобы на суде была доказана виновность инженеров самым убедительным образом для заграницы. Потом надо было бы инженеров освободить. До урегулирования этого дела нет, конечно, никакой возможности что-нибудь сделать в Германии". - РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 281, л. 256. См. также беседу представителя "Имперского союза германской промышленности" Кремера с сотрудником Восточного отдела МИДа Дирксеном от 4 апреля 1928 г. - ADAP. S. B. Bd. VIII, S. 452.

12. РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 2830, л. 22.

13. Там же, д. 787, л. 49.

14. Россия и США: экономические отношения. 1917 - 1933 гг. Сб. док-ов. Док. 107. М. 1997, с. 250, 253.

стр. 47

15. КЕН О. Н., РУПАСОВ А. И. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами (конец 1920-х - 1930-е гг.): Проблемы. Документы. Опыт комментария. Ч. 1. 1928 - 1934. СПб. 2000, с. 544.

16. ADAP. S. B. Bd. IX, S. 212. Бегге докладывал Микояну 23 июня о полном успехе "политических" заказов: "Размещенные заказы в Англии на текстильные машины дали сильный толчок германским фирмам и условия, которые предлагаются теперь нашему текстильному отделу немецкими фирмами значительно более выгодны, чем это было до размещения заказов в Англии".

17. РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 281, л. 185.

18. Экономическая жизнь, 3.VI.1928.

19. В письме к Рухимовичу (заместителю председателя ВСНХ СССР) от 29 мая 1928 г. Шлейфер подтверждал приоритетное значение советско-германских отношений в советском намерении учредить "техническое бюро". - РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 2339, л. 55.

20. Одним из авторов этого плана, разработанного к середине июля 1928 г., являлся Шлейфер. - РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 292, л. 147 - 152.

21. BURCKHARDT J. Der deutsch-russische Rechts- und Wirtschaftsvertrag vom 12. Oktober 1925. Wurzburg. 1930, S. 25.

22. РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 292, л. 151; д. 2340, л. 30.

23. Из доклада Битнера (сотрудника советского торгпредства в Берлине) Микояну от 16 июня 1928 г. - РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 2578, л. 316.

24. РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 292, л. 137; д. 2548, л. 49; Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 8350, оп. 3, д. 454, л. 10 - 17.

25. РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 281, л. 170 об.; д. 292, л. 128.

26. Наряду с такими факторами как "русские цены" и картеллирование германской промышленности, которые объективно способствовали удорожанию кредита, отсутствие опыта в оперативном размещении закупаемой продукции также вело к дополнительным затратам в процессе ее использования. Ланда ( Берлинское торгпредство) писал об этом Двойлацкому (Наркомторг) 5 сентября 1928 г.: "Два года тому назад, при использовании кредита, мы были очень неподготовлены, работали поэтому без достаточной разработки каждого заказа, совершали много технических и коммерческих ошибок. В частности, мы тогда делали большие переплаты... Увлекшись 300-миллионным кредитом и считая необходимым доказать немцам, что мы сумеем воспользоваться этим кредитом, мы заставляли промышленность давать нам максимальные заказы в кратчайший срок и промышленность, не будучи подготовленной к таким массовым заказам, сплошь и рядом заказывала предметы, которые или вообще не нужны были ей, или были нужны ей только через очень долгий срок". - РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 1797, л. 1.

27. Из "Анализа валютной задолженности Торгпредств, подконтрольных им организаций и зарубежных совбанков западной группы". "Анализ" подписан консультантом Генеральной агентуры НКФ СССР заграницей Н. Орбеловым 14 марта 1929 г. - РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 284, л. 159 - 197.

28. РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 281, л. 144 об.

29. Из "Финансового письма" N 7 от 7 января 1929 г. - РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, л. 104.

30. Наш расчет по данным таблицы N 14 у BEITEL W., NOTZOLD J. Technologietransfer und wirtschaftliche Entwicklung. Zur Konzeption der Sowjetunion in der Zeit der Neuen Okonomischen Politik und des ersten Funfjahrplanes. Brl. 1979, S. 129.

31. Cm. CAMERON D. To Transform the Revolution into an Evolution: Underlying Assumptions of German Foreign Policy toward Soviet Russia, 1919 - 1927. - Journal of Contemporary History, Vol. 40, No. 1 (January 2005), p. 45 - 47.

32. Документом, наглядным образом демонстрирующим осведомленность Берлина о цели переброски советских заказов из "немецкого контингента" в другие страны, является телеграмма Хея из посольства Германии в Москве в министерство иностранных дел от 19 мая 1927 года. Хей настаивал, что единственной причиной этой акции являлся поиск контакта с влиятельными промышленными кругами США и Англии, и добавлял: "С другой стороны, существует, безусловно, желание заставить Германию пойти по пути повторения 300-миллионной кредитной акции, а по-возможности, ее дальнейшего развития". - ADAP. S. B. Bd. V, S. 380.

33. См. PERREY H. J. Op. cit., S. 78.

34. РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 281, л. 151; ADAP. S. B. Bd. X, S. 28.

35. Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17, оп. 3, д. 706, л. 2; РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 751, л. 86 - 92.

36. РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 182, л. 97.

37. Там же, д. 2181, л. 107, 111.

38. АВП РФ, ф. 9, оп. 3, д. 28, п. 27, л. 105.

39. Из директивного письма Микояна и Шлейфера всем советским торгпредам в Европе от 9 февраля 1927 г. - РГАЭ, ф. 5240, оп. 18, д. 141, л. 150.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - О. Н. КАШИРСКИХ:

Комментарии: