III. Между двумя революциями

1907 год

Государственная дума второго созыва. Выборы в январе и феврале. Открытие Думы в конце февраля. За совершенною ничтожностью теряющегося в оппозиционном большинстве Думы правого ее крыла состав резко оппозиционный. Нет фракций в большинстве Думы умереннее кадетов. Но и они не в большинстве. Крестьянами окончательно разбита иллюзия предполагавшегося их консерватизма. Правых среди крестьянских депутатов нет и 10%... Сессия - сплошная атака правительства. Делового обсуждения законодательных предположений с правительством нет. Дума представляет

Продолжение; начало публикации см. "Вопросы истории", 1966, N 9.

собою революционный митинг. Думская трибуна обслуживает исключительно революционную пропаганду. Революция, затихшая в стране, бушует в Думе. В июне правительство предъявляет обвинение социал-демократической фракции Думы в военном заговоре и требует выдачи участвовавших в нем депутатов. Вследствие отказа в их выдаче Дума распускается. Вслед за тем обнародуется столыпинский закон об изменении порядка выборов в Государственную думу, обеспечивавший преобладание и в Думе помещиков над крестьянами. Страна безропотно приемлет этот coup d'etat. Инерция спада революционной волны непреодолима для нового подъема, пока не пробьет новый для него час. В стране наружно тихо. И эпопея второй Думы не нарушила тишину передышки.

1911 год

Год о Столыпине. С начала этого года и до его конца только и было разговора, что о Столыпине. Об его политике во внутренних делах так много говорено и писано, что добавлять ничего не приходится. Не говорилось и писалось, насколько известно, лишь об его руководстве внешнею политикою, хотя ровно год - с осени 1910 г., когда ушел Извольский и министром иностранных дел был назначен свояк Столыпина Сазонов, и до осени 1911 г., когда был убит Столыпин, - именно он фактически руководил нашею внешнею политикою, руководя действиями номинального главы дипломатического ведомства Сазонова. И надо отметить, что в этот год новых, по крайней мере, промахов в направлении внешней нашей политики содеяно не было. Это заслуга Столыпина. Справедливости ради, позволю себе еще отметить одно его качество, как хотите, привлекательное в сознании человечества поныне с самых отдаленных времен. Это бесстрашие. Достаточно известен эпизод, когда Столыпин в относительно скромной роли саратовского губернатора в ту пору, когда губернаторов расстреливали, как куропаток, врезывается в бунтующую толпу. На него наступает человек с явно агрессивными намерениями, с убийством во взгляде. Столыпин бросает ему на руки снятое с плеч форменное пальто с приказанием, отданным так, как умеет повелевать одно только уверенное в себе бесстрашие: "Держи". Ошеломленный презумптивный "убийца" машинально подхватывает губернаторское пальто. Его руки заняты. Он парализован. И уже мыслью далек от кровавой расправы. Столыпин спокойно держит речь загипнотизированной его мужеством толпе. И он и она мирно расходятся. Этот "прецедент" убеждает в правдивой искренности сделавшейся историческою реплики премьера Столыпина левому крылу Государственной думы: "Не запугаете". Бесстрашен был Столыпин и когда его "взрывали" на Аптекарском острове. И после того, как его "взорвали", до самой смерти от руки все-таки нашедшегося, настигшего его убийцы. Бесстрашен был и перед царем и в начавшейся борьбе с Распутиным, а также чиновною и придворного оппозициею¹ . В начале 1911 г. Столыпин достиг Кульминационного предела своего возвышения. Позади уже были и выборный coup d'etat, и меры "успокоения", и "ставка на сильного", и "вам нужны великие потрясения, а нам великая Россия", и вызов на дуэль пьяного, растерявшегося вследствие вызова и жалко извинявшегося думского депутата Родичева - за выкрик с трибуны о "столыпинских галстуках". "Успокоение" необычайно возвысило премьера [...] Ревнивый к превосходству и популярности сотрудников, царь начал ненавидеть Столыпина едва ли не такою же мучительною ненавистью; какою он был одержим по отношению к Витте. Столыпин с помощью вновь назначенного в 1910 г. синодального обер-прокурора С. М. Лукьянова разоблачил в Распутине развратного хлыста, чья близость к царской семье представлялась недопустимой, помимо его низостей и грязи, еще по причине предпринятой им Торговли своим влиянием при дворе, выражавшейся в проведении за соответствующую мзду ряда постыдных дел и в устройстве на разные посты мерзавцев и проходимцев. И настоял на удалении Распутина. Последний должен был выехать на родину в Сибирь. За разоблачение и удаление Распутина, вскоре, впрочем, возвращенного отправившеюся за ним А. А. Вырубовой), возненавидела Столыпина царица. И еще разожгла неприязнь царя к премьеру. Потом случилось, что одобренный Государственною думою столыпинский проект введения земских учреждений в Юго-Западном крае был отклонен государственным советом. Столыпин потребовал и добился от Царя роспуска совета на три дня для утверждения проекта единоличною царскою санкциею в порядке проведения срочных законодательных мер во время перерывов законодательных сессий. И настоял на временной высылке из Петербурга члена государственного совета, бывшего министра внутренних дел П. Н. Дурново, явившегося главным зачинщиком провала столыпинского проекта в совете. Такая "расправа" с высшею законодательною палатою и с одним из ее лидеров возмутила высшие чиновные и придворные круги. В них создалась начавшая ломать Столыпина сильная оппозиция. Общий был голос: "Столыпин зазнался". Столыпин не считался с этою ополчившеюся против него оппозицией). Капитулировать перед врагом куда более опасным было не в обычае премьера. Но звезда его меркла и закатывалась перед таким фактором, непреодолимым даже для Столыпина, как неприязнь царя и царицы. При наличии и росте этого фактора надо было уйти. Можно было рассчитывать на наместничество на Кавказе. Царь сам намечал назначение Столыпина на должность наместника, чтобы отделаться от него в качестве премьера. Великая мудрость - уйти вовремя. Препятствует, однако, сладость власти, вкусив от которой, говорят, трудно от нее отказаться. Столыпин вовремя не отпросился на кавказский пост. За эту ошибку властолюбия он заплатил своею жизнью. Царь отправился в Киев на открытие памятника императору Александру II и для присутст-

вования на больших маневрах войск киевского военного округа. Его сопровождал Столыпин. На парадном спектакле в театре, во время антракта, Столыпина смертельно ранил выстрелом из револьвера охранник Богров*. Столыпин через несколько часов скончался. Охрана была вверена генералу Курлову. Провокаторы-террористы типа Азефа использовались до того времени департаментом полиции именно в качестве провокаторов и главным образом осведомителей. Теперь они оказались допущены в состав охраны. Это представилось настолько ошеломляющим, что действия ген. Курлова были взяты под подозрение. Было назначено следствие над его действиями и командированного в помощь ему в г. Киев вице-директора департамента полиции Веригина. Вскоре по повелению царя, отнесшегося к убийству Столыпина поразительно равнодушно, следствие было прекращено. Прекращение его никого, однако, не убедило. Общество не сняло с ген. Курлова самых тяжких обвинений.

Премьерство перешло к Коковцеву с сохранением им портфеля министра финансов. Министром внутренних дел был назначен государственный секретарь А. А. Макаров. Раньше он был товарищем министра внутренних дел (при Столыпине).

Коковцев был в упоении власти. Наступила для него эра никем и ничем не стесняемой и не ограничиваемой свободы болтовни, составляющей преобладавшее его пристрастие. Пока он был только министром, поток его бессодержательных речей все же сдерживался хотя бы в совете министров председательствовавшим, руководившим прениями. Сделавшись премьером, он стал мучить своими бесконечными речами коллег уже без всякого удержа, без всякой меры. И он окончательно свел свою финансовую политику к одной непроизводительной охране казенного сундука, всячески урезывая испрашивавшиеся ассигнования на самые неотложные нужды. Не разбираясь в международной обстановке, неспособный прозреть таившуюся в ней опасность войны, Коковцев беспощадно сокращал и военные кредиты на восстановление боеспособности армии и флота и на укрепление обороны страны. Сдерживал и железнодорожное строительство. Отказывал в отпуске средств на расширение совершенно недостаточной стратегической нашей железнодорожной сети [...]

Возвращаясь к внутренним нашим делам, следует отметить назначение царем в конце года министром внутренних дел на место уволенного А. А, Макарова Николая Алексеевича Маклакова.

Податной инспектор, продвинутый дамскими влияниями в управляющие казенною палатою, а потом в губернаторы, Маклаков сумел взять на этом последнем посту, в Черниговской губернии, угоднический курс, наиболее соответствующий царскому настроению. Курс приблизительно исходил из следующих соображений. В 1905 г., воспользовавшись минутною слабостью царя, "крамольная интеллигенция" и "революционер" Витте вырвали у монарха направление к ограничению свободы самодержавия. Столыпин осадил не в меру разошедшуюся крамолу. Но недостаточно. Он стал на неверный путь ориентации на общественность, проникнутый глубоко вредным ее духом**. Наступило время показать, что царь в единении с народом, в его большинстве совершенно чуждым всяким конституционным идеям, продолжает осуществлять унаследованное от предков неограниченное самодержавие. Думу, как институт, хотя и в минуту душевной слабости, но как-никак учрежденный царем, приходится оставить. Но необходимо постепенно свести ее значение на роль простого советника царя, чье мнение можно выслушать, но получение чьего одобрения на ту или иную государственную меру отнюдь не должно почитаться обязательным для ее проведения. Умелым воздействием на выборы нужно обеспечить власти такой состав Думы, чтобы она дегрессировала в законосовещательный орган незаметно и безропотно. Такой приблизительно "profession de foi" Маклаков успешно подчинял свои административные действия, а представляясь царю в его приезд в 1911 г. в г. Киев, проявил не только подчеркнутые верноподданнические чувства, но и молитвенное обожание. Этим Маклаков произвел на царя, уже предрасположенного к нему, как к ратоборцу неограниченного самодержавия, впечатление отменно благоприятное. И ростом он не подавлял царя, что в конце концов царь не любил. И лицом был пригож. Лихого вида усы и полувоенная выправка выгодно оттеняли внешние его качества. Царь уже тогда, в Киеве, его отметил. Теперь, "освободив" Макарова, он призвал Маклакова. Очаровав царя своим докладом и искусно в него вплетенным подтверждением своих ультрамонархических чувств, Маклаков быстро завоевал и симпатии царицы. Допущенный в интимный круг царской семьи, Маклаков использовал для ее развлечения присущий ему дар имитации. Когда он представлял Коковцева, царь и царица смеялись до слез. Наследника Маклаков привел в восторг, катаясь по полу, рыча и, говорят, бесподобно изображая резвящуюся пантеру. После В. К. Плеве, П. А. Столыпина да и всех других предшественников Маклакова министр внутренних дел в роли пантеры представлял собою явление, во всяком случае, новое. Принятый "пантерою" на посту министра курс был ярко реакционным.

Говоря о горе-министре Маклакове, нельзя не упомянуть об его брате Василии Алексеевиче - члене Думы кадетской ее фракции, обратившем на себя внимание его

* Новая интерпретация убийства Столыпина дана в документальном очерке Б. Ю. Майского "Столыпинщина и конец Столыпина" ("Вопросы истории", 1966, NN 1, 2). - Ред.

** Так у автора. - Сост.

полными достоинства и корректности, обстоятельными оппозиционными речами. Я слушал блестящего, смелого в своем слове трибуна Маклакова. Прошло несколько лет. И когда все полетело, я встретился с обанкротившимся политиком Маклаковым, издрожавшимся от страха перед предвозвещенным приходом большевиков. Жалко волнуясь, он просил меня об ускорении отправления его за границу. Он был назначен Временным правительством послом в Париже. Оформление его назначения и отправление к посту зависели от департамента, которого я был последним директором, назначенным при царском правительстве. Беда поддаться такому страху, который овладел тогда Василием Алексеевичем Маклаковым. Ничего не осталось в сидевшем против меня человеке от возвышавшего его прошлого. В беспокойных его глазах читалось безнадежное будущее.

В начале года был уволен Коковцев с обоих занимавшихся им постов: и министра финансов, и председателя совета министров. При исполнении им своих служебных обязанностей я его видел в последний раз в 1913 г. в Государственной думе на необычайно многолюдном ее собрании, привлекшем и много публики и дипломатический корпус. Коковцев в упоении властью, высокомерный, надменно улыбавшийся, раскинулся на ближайшем к думской трибуне первом кресле министерской ложи лицом к залу и к ложам, отведенным публике. Ожидались вступительные прения по бюджету - обычный доклад специализировавшегося на критике бюджета члена Государственной думы из кадет Шингарева и ответ министра финансов. Но пришлось изменить повестку дня, о чем и заявил председатель Думы Родзянко, добавивший, что прения по бюджету приходится перенести на следующее заседание Думы. Коковцев, вероятно, считая, что по его высокому положению ему все дозволено, на это заявление сгаерничал. Желая порисоваться перед собравшейся публикою, в числе которой были его знакомые и много дам, он отчетливости ради медленно и широко перекрестился. Вчуже за него сделалось неловко, как бывает неловко зрителю за перешаржировавшего плохого актера.

Коковцев при увольнении с отчислением в государственный совет получил в благодарность за службу титул графа. Он добивался назначения послом в Париж (о чем мечтал в свое время и граф Витте). Но Сазонов сумел настоять на оставлении на этом посту Извольского. Официально причиною увольнения Коковцева была его казначейская узость. Царя убедили в том, что цели общей политики и внешней политики Коковцев приносил в жертву интересам фиска. И гипертрофическое развитие придал представлявшейся весьма будто бы непопулярным источником государственных доходов казенной винной монополии. Петру Львовичу Барку, составлявшему, как настойчиво о том говорили, подкопные записки против Коковцева и посаженному в результате этих записок на место Коковцева по должности министра финансов, прямо ставилась задача изыскать такие источники, которые могли бы заменить собою монополию в государственном бюджете. Таковы были официальные поводы к освобождению Коковцева от лежавшего на нем бремени власти. Но были и другие поводы, едва ли не более решающего значения. Повредил Коковцеву, едва ли преднамеренно, император Вильгельм. Возвращаясь из Парижа после совершения очередной кредитной операции, Коковцев проездом через Берлин был принят Вильгельмом и приглашен на обед. За обедом словоохотливый император не преминул произнести речь, в которой перечислял достоинства Коковцева. Закончил же он эту речь заверением, что пока "Россиею правит такой государственный деятель, как Коковцев, об устойчивости добрососедских русско- германских отношений беспокоиться не приходится". И, конечно, это неловкое слово: "Россиею правит Коковцев" - стало известно царю. А царь не выносил, когда говорили, что Россиею правит кто-то другой, а не он. Наслышался он этого за время пребывания у власти С. Ю. Витте, а потом П. А. Столыпина. И, как известно, крепко невзлюбил обоих. Быть затемняемым Коковцевым - совершенно незначительным и бледным по сравнению с Витте и Столыпиным - было еще обиднее. Отсюда досада на Коковцева. Если добавить к тому, что и этот малокалиберный по его личным свойствам министр осмелился докладывать царю о недопустимости оставления Распутина в его близости к царской семье, то станет понятным, что Коковцева стало царю достаточно. Пришло время его убрать. Подвернулся интриговавший против Коковцева Барк, бывший в ту пору товарищем министра торговли. Можно попробовать Барка. А председателем совета министров можно вернуть после выполненной Столыпиным миссии успокоения и при таком надежном министре внутренних дел, как Маклаков, верного старого Горемыкина, что и было сделано, нельзя сказать, чтобы очень умно. Убранную в сундук старую шубу снова встряхнули и опять надели, того не замечая, что от ветхости она уже расползлась по швам. Барка я еще помню по университету студентом. Он был курса на два - на три старше меня. Репетиторствовал у кого-то ив власть имущих. Приобрел протекцию. По окончании университета был по протекции определен в государственный банк и ускоренно в нем продвигаем. Потом, созрев, попал на баснословно высокий оклад в правление Волжско-Камского банка. Там он совершил какие-то художества, говорили, не совсем похвального свойства. Из банка был назначен товарищем министра торговли. С увольнением Коковцева от должности министра финансов товарищи его Н. Н. Покровский и С. Ф. Вебер были назначены в государственный совет. Но им было предложено ввести Барка в курс управления финансовым ведомством, а до того повременить фактическим уходом из министерства финансов.

1915 год

В начале Года последовало назначение на пост министра просвещения графа Павла Николаевича Игнатьева, из директоров департамента ведомств земледелия. Порядочность его, честность, широта взглядов, понимание государственных задач успели снискать графу уважение общественных кругов, независимо от различия партий и политических программ. Поэтому назначение его министром было встречено сочувственно. А вслед за этим хорошим назначением состоялось назначение заведомо плохое - ничем положительным себя не зарекомендовавшего князя В. Н. Шаховского на пост министра торговли из начальников управления водных и шоссейных путей сообщения путейского ведомства.

Уже на этот последний пост не следовало выдвигать этого совершенно маленького человека, не привлекательного ни по внутреннему содержанию, ни с внешней стороны из- за уродовавшей его заячьей губы, обнажавшей оскаленные зубы. Но ему бабушка ворожила. Выпущенный в морские офицеры из морского кадетского корпуса, он внедрился в окружение торгово-флотского адмирала вел. кн. Александра Михайловича, который при комплектовании личного состава созданного ему в игрушку главного управления торгового мореплавания и портов взял этого совершенно неподготовленного к ответственной работе юношу в начальники отделения своей канцелярии. Александр Михайлович не сумел или не успел разочароваться в кн. Шаховском и продолжал покровительствовать ему и после того, как торгово-мореплавательное ведомство с образованием поглотившего его министерства торговли лишилось самостоятельного существования, а вел. кн. - своего министерского портфеля. Но пробрался в министры путей сообщения товарищ вел. князя по ликвидированному ведомству Сергей Васильевич Рухлов. Александр Михайлович просил Рухлова взять к себе Шаховского, продвинутого великим князем до должности начальника канцелярии усопшего главного управления. Рухлов и взял Шаховского на должность начальника управления водными и шоссейными путями сообщения.

Министром, говорили, назначил кн. Шаховского Распутин. Государственного кругозора и знания не было. Их заменила, очевидно, распутинская благодать[...] Военные неудачи требовали козлища отпущения. Главное командование получило боеспособные войска, мобилизованные со скоростью, превысившею не только наши ожидания, но и расчеты противника. Достаточным было вначале и снаряжение, в массах побросанное войсками вследствие разгрома на полях сражений и путях отступлений. Не представлялось поэтому возможным в этих, по крайней мере, первых неудачах винить военного министра. Выходило, что виновным было главное командование. Неудачи явились, как выяснилось, в значительной мере результатом поспешности предпринятых действий против неприятеля, не дававшей возможности оперировать большими силами, требовавшими времени для их сосредоточения. С другой стороны, были проявлены неумелость и необдуманность командования. Чтобы выгородить себя, главное командование свалило вину в своих неудачах на инсценированную им измену. В качестве изменника был повешен находившийся в действующей армии бывший жандармский полковник Мясоедов, обвиненный в шпионаже в пользу неприятеля, в котором не был изобличен, и в мародерстве, в котором, говорили, будто бы сознался. Но мародерством Мясоедова нельзя было объяснить наши неудачи.

Мясоедов был в свое время начальником жандармского управления на бывшей нашей пограничной с Пруссиею железнодорожной станций Вержболово. Об его существовании я слышал давно. Его знали многие из моих ковенских друзей, прибегавшие к содействию Мясоедова для проезда через границу в близрасположенные прусские пункты в поисках развлечений или отправляясь за покупками. Он был услужлив и любезен. Знал его император Вильгельм, приглашавший его к себе на охоту в свой охотничий замок вблизи нашей границы. Отсюда связь с немцами, использованная для обвинения Мясоедова в измене. Повесить человека повесили. Но убежденности в его измене не было.

Неудачи на прусском фронте сменились успехами[...] Приехали царь... и Родзянко.

Без него не могло обойтись ни одно крупное событие, ни одно торжество, ни одна правительственная манифестация. Вернее, он не мог, не считал себя вправе их обходить. Везде тут, как тут. Всюду внедрялся. Председатель Государственной думы, "выразитель народной воли", второе лицо после царя, каким Родзянко мнил себя и пытался поставить, считая, что и по интеллектуальным своим качествам, помимо всего прочего, он на голову выше всех своих современников.

Такова была мания грандиоза, никогда умом не блиставшего, а с войною окончательно свихнувшегося думского председателя, с некрасивым щетинистым лицом; вечно небритого (что придавало ему вид и плохо умытого), телом сырого и грузного.

Никогда не приходилось слышать, чтобы где-либо существовал другой такой беспокойный председатель законодательной палаты. Резвостью и распространенностью он превосходил севильского Фигаро. И всех-то поучал: и министров, и царя, и царицу со тщетностью, не уступавшею его назойливости. Смешною, а когда затянется, и скучною была болтовня Родзянко, псевдопатетическая, неумело снабжавшаяся шаблонными эффектами дикции и жестов. Большое участие в его речах, произносившихся с модуляциями голоса сказателя древних былин, принимал указательный перст думского

председателя. Он подчеркивал устремлением вверх важность выдвигавшихся моментов. Помахиванием в пространство грозил несогласным и врагам[...]

Военные бедствия свидетельствовали не только о недостатках главного командования, но и о неблагополучии тыла. Проявился острый недостаток всех видов снабжения армии. Обвиняли руководство военным ведомством. Правительство в его целом признавалось несоответствовавшим требованиям переживавшегося грозного момента.

Общественность, принявшая видное участие в работах тыла по снабжению армии и тем заставлявшая с собой считаться в мере большей, нежели в обыкновенное время, настойчиво высказывалась за образование ответственного правительства из общественных деятелей.

Царь пошел на компромисс увольнения особенно непопулярных министров. Государственная дума в лице своих лидеров, главным образом депутата Гучкова, давно вела подкоп под генерала Сухомлинова, выставляя кандидатуру в свое время тесно сотрудничавшего с Думою талантливого бывшего помощника военного министра, члена государственного совета генерала Алексея Андреевича Поливанова. Царь уволил Сухомлинова и назначил Поливанова. Назначение его было встречено общественностью с чувством удовлетворения[...] Можно было ожидать, что новый министр упорядочит снабжение армии и поставит его на должную высоту. Но ему не дали времени выполнить эту задачу. Двор его не любил за его близость к Государственной думе. К тому же не благоволил к Поливанову Распутин. Как человек принципиальный и честный, министр игнорировал царского гада. Когда же Поливанов осмелился проявить неуважение к Распутину, отняв у него оказавшиеся в его распоряжении для личных его надобностей четыре военных автомобиля, то императрица Александра Федоровна настояла на увольнении Поливанова.

Уволены были почти одновременно с Сухомлиновым министры внутренних дел Маклаков и юстиции Щегловитов, а также синодальный обер-прокурор Саблер, несколько позже не столь одиозные министры: земледелия Кривошеий и путей сообщения Рухлов.

Министром внутренних дел был назначен, к общему удивлению (из-за неподготовленности к этому посту по предстоящей деятельности), управляющий государственным коннозаводством князь Щербатов. Должность синодального обер- прокурора была замещена сведущим в церковных делах общественным деятелем, московским губернским предводителем дворянства Александром Дмитриевичем Самариным. Щегловитова заменил А. А. Хвостов, не весело канканировавшая тучная глыба дрожащего человеческого мяса, именовавшаяся Алексеем Николаевичем Хвостовым, назначенная после уволенного в сентябре князя Щербатова министром внутренних дел, а дядя опереточного Алексея Николаевича - Александр Алексеевич Хвостов[...]

Происходила метко охарактеризованная присяжным остроумцем, членом Государственной думы Владимиром Митрофановичем Пуришкевичем, "министерская чехарда"[...]

За отрицательное отношение к принятию царем на себя верховного командования армиями, за обращение к царю с попыткою отговорить его от этого шага, а равно за политику, неугодную Распутину, были уволены кн. Щербатов и Самарин. Министром внутренних дел был назначен Алексей Николаевич Хвостов, а синодальным обер- прокурором Александр Николаевич Волжин. Оба назначения были проведены Распутиным. Хвостов был к нему подведен таким же проходимцем, как сам старец, авантюристом кн. Андрониковым. Установлено, что Хвостов в бытность министром бывал у Распутина и хотя трепал его по плечу, но, бывало, целовал ему руку, что, помимо Хвостова и истерических психопаток, проделывали и некоторые другие не имевшие достоинства и чести сановники. Хвостов, лицеист по образованию, начал службу по судебному ведомству. Был товарищем прокурора в Твери при прокуроре, моем двоюродном брате А. А. Лопухине, впоследствии директоре департамента полиции[...] Из судебного ведомства Хвостов перешел на службу по администрации. Располагая протекциею, продвинулся по должности губернатора. Был губернатором в Вологде, потом в Нижнем Новгороде. Так как призванием Хвостова был водевиль, не уживавшийся с губернаторством, то в губернаторах он не засиделся. Обладая данными общительности - здорово ел и пил и умел угощать и угощаться, - Хвостов попал в Государственную думу от правых. Царю все навязывали общественных деятелей. С благословения Распутина он и взял себе общественного деятеля в министры внутренних дел, думая угодить общественности. Но как был несчастлив в своих починах! Общественники попадались и достойные и серьезные. А царь взял водевильного гаёра. И наружность Хвостова была водевильная. С годами тучность его приобретала гипертрофическое развитие. Выпиравший отовсюду жир его дрожал при ходьбе, как выведенный из состояния покоя студень. Легкомысленный, но не глупый, Хвостов решил, пока, не пришла революция, вовсю веселиться. Придя к власти, поспешил ее использовать, чтобы развернуть действительно основательное, солидно обставленное веселье[...] На организацию веселья расходовал, как впоследствии выяснилось, отпускавшиеся ему в безотчетное распоряжение крупные суммы на проведение выборов в Государственную думу.

[...]Черные тучи собирались над головою Сухомлинова. Мясоедов был недостаточною жертвою, принесенною для успокоения общественного мнения, требовавшего обнаружения и кары виновников наших поражений. Палачи Мясоедова целили более

крупный объект расправы. Добирались через Мясоедова до Сухомлинова. Имя Мясоедова было связано с именем Сухомлинова, поскольку Мясоедов состоял при бывшем военном министре для секретных поручений. Можно было на этом спекулировать, предпринимая поход против Сухомлинова. Нужны были, правда, и другие обстоятельства, которые могли бы навести подозрения на личность бывшего министра. А такие обстоятельства, на несчастье Сухомлинова, были.

Плохо был окружен Сухомлинов в частной его жизни. В интимный круг его вошли авантюристы, проходимцы, подозрительные люди. Из них против нескольких с некиим Альтшуллером во главе возбуждено было дело по обвинению в шпионаже. Мясоедов в единственном числе не давал еще повода придраться к Сухомлинову. Мясоедов + Альтшуллер и К° уже создавали почву для подозрений. Лица, знавшие Сухомлинова, решительно, однако, отвергали их основательность. Нельзя было, по мнению этих лиц, из того лишь, что в интимный круг Сухомлинова проникли шпионы, делать вывод, что были у Сухомлинова преступные сношения с этими шпионами. Он мог и не знать и, наверное, не знал, что они шпионы. Допускалось, что Сухомлинов мог по легкомыслию позволить себе неосторожность высказывать в своем интимном кругу такие вещи, о которых говорить не следовало. Шпионы могли использовать это легкомыслие министра для своей шпионской деятельности. Но сознательное информирование Сухомлиновым шпионов представлялось более чем сомнительным. В самом деле, если бы у него была преступная связь с шпионами, ведь не стал бы он ее афишировать, оставляя шпионов в своем интимном кругу² .

Тем не менее в связи с поступившими клеветническими доносами на Сухомлинова, содержавшими обвинение, помимо шпионажа, также в лихоимстве при размещении заказов на военное снаряжение, было назначено следствие над действиями бывшего министра.

Представлялось, однако, что и в плохом окружении Сухомлинова непосредственно виновен был не он, а была виновата, вероятнее всего, бессознательно его молодая красивая жена Екатерина Викторовна. Интимный круг семейных людей большею частью создают не мужья, а жены. Что касается того, как мог терпеть Сухомлинов в своей интимности компрометантных людей, то на это ответ подсказывался один: если их ввела в дом Екатерина Викторовна, то Сухомлинов не мог их не терпеть. Настолько он был привязан к своей действительно обворожительной Екатерине Викторовне всею крепостью поздней, последней любви, всем пафосом старческой страсти.

Скажут, ошибка - эти поздние увлечения, никогда не остающийся безнаказанным вызов велениям разума. Пусть так. Ответственность Сухомлинова за результаты его плохого окружения не устранялась наличием его "ошибки". Но есть люди, которые на подобные ошибки идут сознательно с готовностью за них ответить. Ошибки увлечений сладки. И впадающие в них, если и несут кару, налагаемую на них неумолимою жизнью и суровою логикою, всегда все-таки заранее прощены чуждою предвзятости совестью. Нет существа нуднее того безнадежного педанта, кто всю жизнь проходил в шорах и ни разу не ошибся. В чрезвычайно бедной счастьем нашей жизни лишь из ошибок сплетается эфемерная паутина счастья, которого никогда и никому не дает мертвенная бестемпераментная рассудочность.

Сазонов работал в тесном сотрудничестве с английским послом Бьюкененом и французским Палеологом. С самого начала войны этот триумвират ежедневно сходился в кабинете министра иностранных дел и сообща направлял деятельность русского дипломатического ведомства. Сазонов нашел себе руководителей, недостававших ему после смерти Столыпина. И не одного, а двух. Слушался их Сазонов беспрекословно. Можно себе представить, как они дорожили таким русским министром иностранных дел. Триумвират являл трогательную картину деловой сплоченности и личной дружбы. И на улице их можно было встретить вместе, свершавшими пешую прогулку перед совместным совещанием в министерстве или по выходе из него. Трое приблизительно одинакового, небольшого роста. Семитического типа Сазонов, белобрысый с усиками, завитыми колечком, кудреватый Бьюкенен, плосколицый, большеголовый, бурятской внешности Палеолог.

В декабре из-за границы приехала через Финляндию проживавшая постоянно в Австрии фрейлина императрицы Васильчикова, чтобы попытаться повести по поручению германского и австрийского правительств переговоры о сепаратном мире. Привезла письма императрице Александре Федоровне и ее сестре великой княгине Елизавете Федоровне от их брата, великого герцога Гессенского. Проникла в Царское Село. Весть о ее приезде и передаче писем великого герцога приобрела широкое распространение и послужила основанием к разговорам, извращавшим обстоятельства, действительно имевшие место. Стали говорить о поддержании Александрою Федоровною постоянных сношений с ее братом во время войны, об ее измене России и шпионаже в пользу неприятеля. Вступить в переговоры о мире Васильчиковой, как бы то ни было, не удалось. Она была выслана из Петербурга в свое имение.

1916 год

В январе, на этот раз окончательно, был уволен Горемыкин. Не потому, чтобы царь осознал наконец несоответствие Горемыкина тем требованиям, которые предъявлял к главе правительства переживавшийся страною глубокий кризис, а по той при-

чине, что не соответствовал в полной мере Горемыкин видам распутинского кружка. Последнему был нужен свой человек на посту председателя совета министров. Распутин настоял на замене Горемыкина членом государственного совета Борисом Владимировичем Штюрмером.

Старый уже человек, крупной фигуры, высокого роста, с некрасивым лицом, воспроизводившим своими чертами облик хищной птицы, волосом рыжий с сединою, Штюрмер был замечателен в среде сановников тем, что побил рекорд плохой репутации. Он тренировался на это достижение с давних пор, когда еще начал строить свою карьеру, опираясь на благосклонность министра двора, потом наместника на Кавказе графа Воронцова-Дашкова, питавшего симпатию к жене Бориса Владимировича. Ради карьеры Штюрмер не брезговал ничем. Когда, за неутверждением кандидатов тверского земства, никто не хотел идти в председатели тверской губернской земской управы по назначению, Борис Владимирович собою "пожертвовал", приняв это назначение и тем вызвав ненависть к себе и презрение среди общественных кругов. Попал в губернаторы. Был губернатором в Новгороде, потом в Ярославле, с которым я был связан проведенною в нем моею юностью и в котором имел поэтому много друзей. Все они в один голос изобличали в Штюрмере лишенного элементарной морали черносотенца, интригана и взяточника. Из ярославских губернаторов Штюрмер был назначен директором департамента общих дел министерства внутренних дел. Об его художествах в этой должности мне не довелось что-либо слышать, за исключением связанной с оставлением Штюрмером директорского поста небольшой "подробности". Выезжая из казенной директорской квартиры, Штюрмер "по ошибке" вывез из нее вместе со своими вещами и всю казенную обстановку. Почему ее не потребовали от него обратно, непонятно. Вероятно, приходилось считаться со Штюрмером. Его ценили. Что обычно не делалось, его прямо из директоров назначили членом государственного совета. Грязь была стихиею Бориса Владимировича. Он не мог пройти мимо распутинского кружка. Как следует вывалялся в его грязи и сделался в нем своим человеком [...]

Думские комиссии начинали работать за несколько дней до открытия очередной сессии Думы. Посланный в комиссию 9 февраля, я не знал, что на этот день назначено возобновление занятий Думы после перерыва. И уже никоим образом не ожидал, что увижу в этот день в Думе никогда не переступавшего ранее думского порога царя.

Я стоял в заполненном членами Думы и вкрапленными в их группы представителями правительства громадном Екатерининском зале Таврического дворца. Вблизи, в окружении "старейшин", стоял менее небритый, чем обыкновенно, думский председатель Родзянко. Пронесся среди гула разговоров протяжный, как глубокий вздох, покрывший разговоры быстротою своей передачи шепот. Кто-то подскочил к Родзянко, что-то взволнованно сообщил ему. И, как сейчас вижу, - картина незабываемая, - грузный Родзянко, широко раздвинув ноги, мчится вскачь через Екатерининский зал, к вестибюлю Государственной думы. За ним, рассыпавшись, рысью бежит свора "старейшин". Через несколько минут появляется в сопровождении отставшего на полшага склонившегося Родзянко царь в походной защитного цвета куртке - маленький перед рослыми фигурами думского председателя и выступающего позади вел. кн. Михаила Александровича, одетого в своеобразную форму состоящей под его командою "дикой" дивизии.

Бежать, как бежал Родзянко, вскачь навстречу царю - несколько расходится с позою того героического великолепия и достоинства думского председателя, которые рисуют его мемуары.

В Екатерининском зале служили молебен. После него царь произнес обращенное к членам Думы короткое приветственное слово. Они кричали "ура". Царь прошел в зал заседаний. Оглядывал его. Постоял. Уехал. Дума ликовала. Большинство верило в поворот отношения верховной власти к Думе, в последнее время недоверчивого и недоброжелательного. Верило в ответственное правительство, долженствовавшее, по мнению думского большинства, превратить военное поражение в победу, ликвидировать охватившую страну и все углублявшуюся разруху и развал власти, устранить причины народного неудовольствия, превратив его в веру в светлое будущее.

Однако не надо было быть тонким политиком, чтобы разгадать истинные побуждения тех руководивших действиями царя влияний, которые послали его в Государственную думу. Расцвет влияния распутинского кружка, покоившегося на абсолютизме, питавшегося им и на нем спекулировавшего, совершенно исключал ответственное правительство, исключал и искреннее сближение с Думою, самое существование которой противоречило абсолютизму и проявления его стесняло. С Думою не считались бы, если бы не задачи обороны, дело снабжения армий, требовавшие содействия общественных кругов. Проявлялось же оно в достаточной мере эффективно. Обстоятельство это побуждало считаться с Думою. Поэтому признавалось соответственным предпочесть в отношениях к ней худой мир доброй ссоре. Задобрив Думу видимостью сближения и тем обнадежив, ничего не обещав, можно было рассчитывать, что за некоторый, по крайней мере, срок ставшая чрезмерно агрессивною по отношению к правительству Дума успокоится. Видимость сближения и была дана, говорили, по инициативе распутинцев.

И в самом деле, внутренний политический курс не изменился ни на йоту. Так, в самом начале марта, уволив канканирующего на народные деньги А. Н. Хвостова,

царь, совершенно далекий от мысли об ответственном правительстве и продолжая под влиянием распутинцев разлагать имевшееся безответственное правительство, вручил портфель министра внутренних дел всем ненавистному и вошедшему уже в коллизию с Государственною думою беспортфельному председателю совета министров Штюрмеру, с оставлением его премьером. И вслед за тем был уволен как оказавшийся, к его чести, неугодным Распутину военный министр, которым Дума дорожила и который стяжал себе доверие общественных кругов, А. А. Поливанов.

А. Н. Хвостов был уволен не потому, что канканировал на народные деньги и вел политику, как сам говаривал: "Пропадай моя телега, все четыре колеса", - а за злоумышление против благодетеля. Началось с того, что Хвостов зазнался. Чаще стал трепать Распутина по плечу, нежели целовать ему руку. Дальше - больше: стал отвиливать от исполнения велений старца. Увидя, но уже поздно, что теряет его благосклонность, и опасаясь поэтому потерять и место, Хвостов решил эту опасность пресечь изъятием благодетеля. Вошел в переговоры с авантюристом Ржевским, отправив его к находившемуся за границею непримиримому врагу Распутина иеромонаху Илиодору - подговорить последнего подослать убийц к старцу и его прикончить. Махинацию Хвостова проследил товарищ министра внутренних дел распутинец С. П. Белецкий. И выдал Хвостова. Ржевский на границе был арестован. При нем были найдены документы, компрометировавшие Хвостова.

Преемником Поливанова был назначен интендантский генерал Шуваев, по общему отзыву, хороший, честный человек, но отнюдь не государственной складки - не военный министр, особенно для переживавшегося необычайно трудного и острого момента.

Сухомлинов был арестован. С думской трибуны депутат Половцов требовал его головы. Все-таки не верилось в его виновность.

Летом, в июле, был неожиданно уволен Сазонов. Факт его увольнения в разгар "министерской чехарды" никого не удивил. Но неясны были самому Сазонову причины увольнения. Императоры германский и австрийский торжественно провозгласили автономию Польши по окончании войны. Сазонов настаивал на обнародовании подобного же акта в России в подтверждение недостаточно определительной и веской декларации по этому предмету вел. кн. Николая Николаевича. Императрица Александра Федоровна, Штюрмер, следовательно, Распутин противились предложению Сазонова. Говорили, что причиною его увольнения явилось разномыслие по польскому вопросу. Верится с трудом, ибо не так же настаивал на своем предложении Сазонов, чтобы нужно было его гнать. Вернее другое. Только слепому не была видна быстро надвигавшаяся революция. Фактически правивший Россиею распутинский кружок, отстаивая незыблемость строя, только при котором распутиновщина и могла существовать, справедливо рассуждал, что не предотвратить революцию - значило для распутиновщины погибнуть. Революционное движение, после 1905 г. затихшее, воспрянуло вследствие неудачной войны. Кончить войну значило если не предупредить революцию, то ее ослабить до степени, не исключающей возможности подавления. Надо было кончать войну. Представлялся желательным сепаратный мир. Склонить к нему царя было задачею трудной, настолько в нем была сильна ненависть к императору Вильгельму. И прежде царь не любил Вильгельма, завидуя ему. После же того, как Вильгельм в речи, обращенной к народу по случаю начала войны, изобличил в царе "изменника", не скупясь и на более оскорбительные выражения, в царе зажглась по отношению к германскому императору лютая злоба. Вследствие подобного настроения царя особенно трудным представлялось привести его к сепаратному миру при наличии такого преданного Антанте министра иностранных дел, как Сазонов. Надо было Сазонова удалить. Смещать же, назначать министров было для распутинского кружка делом привычным³ .

Преемником Сазонова был назначен премьер-министр Б. В. Штюрмер. Для проведения сепаратного мира Распутин не смог бы подыскать более подходящее лицо. И в глазах царя он имел кое-какое значение (как-никак премьер, к которому царь уже возымел доверие). И "старцу" представлялся надежным по беспрекословному выполнению его директив (сказывали, Распутин говорил, что ведет Штюрмера "на веревочке").

Портфель министра внутренних дел перешел к министру юстиции Александру Алексеевичу Хвостову - дяде бывшего опереточного министра внутренних дел Алексея Николаевича Хвостова, а министром юстиции был назначен бывший ранее министром внутренних дел (после смерти Столыпина и до назначения Маклакова) Александр Александрович Макаров. Почти одновременно был уволен министр земледелия Наумов и заменен другим общественным деятелем, малодеятельным и тусклым графом Бобринским. Несколько погодя, в августе, был смещен обер-прокурор синода Волжин и заменен сыном бывшего петербургского митрополита Палладия Раевым [...]

Когда мы узнали, что министром к нам назначен Штюрмер, мы испытали такое чувство, как будто нас окатили помоями.

В Петербурге я застал настроение подавленное. Известия с фронта были плохие. Армию все более охватывала деморализация вследствие поражений. Исчерпывались призывы старших возрастов. Уставшее от неудачной войны население отдавало запасных неохотно. Брались последние землеробы. И брались без толку, без плана. В тылу бездействовало резервистов раз в восемь больше, чем было бойцов на фронте. Царили хаос и беспорядок в направлении запасных к частям. Месяцами люди шатались от

этапа к этапу. Блуждали. Попадая не туда, куда следовало, отсылались обратно. Кадровое офицерство было частью перебито, частью изувечено, частью в плену. Офицеры запаса не имели авторитета в глазах солдат, особенно из числа великовозрастных запасных. В бездействии, в недовольстве мобилизованные резервисты разлагались. Попадали на фронт из-за недостатка снаряжения невооруженными и только там получали ружья, выпавшие из рук убитых и раненых товарищей. Прибывавшие великовозрастные резервисты разлагали и без того деморализованных поражениями более молодых фронтовиков. С фронта в тыл и обратно, в настойчиво требовавшееся объяснение поражений на фронте и разрухи в тылу, передавалось черное слово "измена". Власть, безнадежно погрязшая в позоре распутиновщины, презиралась. Императрица Александра Федоровна за гибельное ее влияние на царя стала предметом всеобщей острой ненависти и тягостных подозрений. Правительство, из-за присутствия в его среде занимавших ответственнейшие руководящие посты политических авантюристов, не только бесчестных, но и бездарных, догнивало. И власть точно нарочно ускоряла его распад новыми безумными назначениями. Государственная машина расползалась по всем швам. Транспорт был в полном расстройстве. При наличии больших продовольственных запасов в производящих местностях над страною нависла угроза голода из-за невозможности вследствие разрухи переброски этих запасов в пункты потребления. В городах стали испытываться продовольственные лишения. Нарастал недостаток во всем. Появились до того времени не виденные хвосты перед продовольственными лавками. Возвращаясь порою домой в поздние часы, я наблюдал образование хвостов перед мясными на Сенной уже с ночи. Озлоблявшие население непривычною своею тяготою хвосты являлись предвозвестниками грозного народного бунта. Призрак его носился по всей стране от края до края. Революция наступала с нескрывавшеюся решительностью и определенностью, охватив не только рабочие массы, армию, крестьянство, всю организованную общественность, но и круги, близкие к власти⁴ . Только слепому не были видны громадное сосредоточение революционных сил и неминуемость их победы. Но царь их не видел, не хотел видеть или притворялся, что не видит. Обреченность делала его глухим ко всем предостережениям. "Вы неправильно осведомлены. Мои сведения противоположны" - было обычным стереотипным ответом царя тем честным членам правительства, которые ему указывали на неминуемость гибели, если не будет в корне изменен политический курс, не будут удалены ненавистные министры, начисто сметена позорящая царскую державу распутиновщина, не будет устранено влияние на дела правления императрицы Александры Федоровны. Царь в своей обреченности порывал со всем, что только могло его спасти. Шел на открытый разрыв со всею общественностью, на перманентный конфликт с Государственною думою, за которою шли между тем потерявшие веру в правительство все умеренные круги, являвшиеся оплотом гибнувшего строя. Императрица Александра Федоровна была не столь слепа в отношении революции. Докладчик ее по делам верховного совета по призрению больных и раненых воинов Г. Г. Витте в эти дни говорил мне, со слов Александры Федоровны, что, не веря в неминуемость революции, она все-таки считается с ее эвентуальностыо. Но в этом отношении полагается на божью волю. Будет она такова, что революция случится, императрица готова восприять судьбу Марии Антуанетты. Но она не отступится от борьбы за передачу сыну неприкосновенною и во всей ее полноте власти, унаследованной его отцом от предков. Страх за собственную свою судьбу поставил бы в оппозицию к царю всю императорскую фамилию, не исключая императрицы-матери, удалившейся в Киев, чтобы только не видеть всего того, что ее печалило, возмущало и тревожило, но бороться с чем она была так же бессильна, как некогда находившиеся в числе приближенных царя другие преданные ему люди. Все они были удалены. И остались одни лукавые друзья или молчальники. Опасность признавалась настолько неминуемою, что ввиду безнадежности сломить упорство царя всеми испробованными и исчерпанными мерами убеждения замышлялся дворцовый переворот. Открыто говорилось о существовании заговора, в котором участвовало офицерство и к которому примыкали члены императорской фамилии. Другого средства попытаться предотвратить катастрофу уже не мыслилось. Но в царской России последних, сумеречных дней ее упадка в вырождавшейся среде, замыслившей переворот, не находилось сильных людей. О перевороте слишком много говорилось, чтобы слова могли претвориться в дело. Политическая атмосфера была настолько накалена, что в начале ноября появление Штюрмера в Государственной думе вызвало грандиозный скандал. Он был позорно выгнан из Думы под неистовые крики: "Долой, вон, изменник"⁵ . Через несколько дней пришлось его убрать с поста председателя совета министров. Но он был оставлен министром иностранных дел. Премьером был назначен приличный человек, но неспособный Александр Федорович Трепов, за год перед тем занявший пост министра путей сообщения и не сумевший на этом посту не то что упорядочить транспорт, но хотя бы несколько удержать стремительный его развал [...]

Штюрмер, уволенный в первых числах ноября с поста председателя совета министров, лишился-таки к концу месяца и портфеля министра иностранных дел. Распутницы потерпели поражение. Для них "кристаллически честный", как называла его Государственная дума, Н. Н. Покровский не являлся ни в каком случае подходящим главою дипломатического ведомства.

Государственным контролером на место Покровского был назначен [...] Феодосьев [...] Должность эта не требовала инициативы. Для нее бюрократическая исполни-

тельность Феодосьева являлась достаточным минимумом. Выбор был не блестящий, но сносный уже тем, что он был не распутинский [...]

В Петербург я приехал утром⁶ в неприсутственный день - 6 декабря, в именины царя, в которые обычно происходила торжественная служба в Казанском соборе. Желая поскорее повидать Покровского, который должен был обязательно быть в соборе, И встретиться с сослуживцами, я, в свою очередь, поспешил в собор. Служба уже началась. Я пробрался в отведенное старшим гражданским чинам и придворным правое крыло собора. Налево располагался генералитет. Стал всматриваться в сановные спины. Покровского заприметил. Фигура его была высокая и крупная. Нашлись и приятели. Но никого не было из сослуживцев. На торжественных службах, на которые приглашались старшие гражданские чины, придворные и генералитет, им отводились места впереди, перед клиросами и амвоном, отгораживавшиеся, от остальной площади собора низкою, в половину человеческого роста решеткою. Скопление народа всегда бывало таково, что задние ряды прихожан, напирая на передние, придавливали их к ре-щетке, и та, составленная из отдельных перегородок на двуножиых устоях, порою, поддавалась и расходилась. Осаживали напиравшие ряды прихожан и выпрямляли решетку городовые. Получалось впечатление волнующегося моря, наваливавшегося на сшитую на живую нитку утлую плотину. Того гляди, прорвет ее и снесет. И всякий раз, что я стоял внутри этого отгороженного круга, и наблюдал тревожное колебание его решетки под натиском волнующегося людского моря, я думал о другом море - о революционной стихии, которая сметет все обветшавшие перегородки, настигнет, опрокинет и растопчет все, ими отгороженное от негодующего народа, воплощавшее для толпы источник народных бедствий. В этот оказавшийся последним царский день в Казанском соборе решетка, отгораживавшая сановников и генералитет, колебалась особенно порывисто и сильно. Помощник градоначальника Лысогорский то и дело носился по цепи охранявших решетку городовых. Видение, сокрушающей плотину бурной волны выступало особенно ярко и грозно [...]

Недели через полторы-две после моего возвращения мне позвонил по телефону В. А. Бонди⁷ и сообщил об убийстве Распутина*. Я телефонировал Покровскому. Н. Н. отнесся в свое время с недоверием к информации Бонди о назначении Протопопова министром внутренних дел. Но пришлось ему повиниться в неосновательности проявленного недоверия. На этот раз Покровский поверил сообщению Бонди. А через несколько часов новость облетела весь город. Как впоследствии выяснилось, убили Распутина член Государственной думы В. М. Пуришкевич, вел. князь Дмитрий Павлович и супруг кн. Ирины Александровны (дочери вел. княгини Ксении Александровны) князь Ф. Ф. Юсупов-Сумароков-Эльстон. Преодоление инерции, переход от слов к делу взяли на себя общественные верхи.

На свете больше людей неумных, чем умных людей. Неумное большинство рассудило, что убийством Распутина все спасено. Не учло, что само по себе убийство было лишь полумерою. Предостережением столь же бесполезным, сколько безнадежно поздним по отношению к тем, чья пораженная вырождением больная мысль творила распутиных. Люди думали: убит Распутин. Устранена причина помрачения. Околдованная воля скинет с себя кошмарные путы. Работу на гибель сменит просветленный порыв ко спасению. Но убийством Распутина не искоренена была больная мысль, вознесшая непотребного хлыста на правительственную высоту. Не было когда Распутина, были филиппы, папюсы и другие темные проходимцы, лишь не успевшие или не сумевшие вырасти в правители России. Не стало Распутина, осталась распутиновщина. И тотчас на место раздавленной гадины стала другая. По мере приближения к гибели разум все более помрачался. В эти дни в царскосельском дворце положительно с ума сошли. Н. Н. Покровскому передавали за достоверное, будто при участии страдавшего прогрессивным параличом министра внутренних дел Протопопова вызывался дух Распутина. Кончилось, будто, дело тем, что Протопопов объявил, что он уже не он, а воплощение духа убитого старца. Так как и после убийства Распутина он остался жить лишь в протопоповском образе, то ясно, что политика помрачившейся в своем разуме верховной власти не изменила своего курса. Разве стала еще хуже, ибо влиявший на нее подлинный Распутин был, при всем своем негодяйстве, проходимцем все-таки не глупым. Сменивший же Распутина, восприявший его гибельное влияние Протопопов⁸ , когда и был здоров, умом не отличался, а теперь стал полусумасшедшим, вследствие проявившегося у него прогрессивного паралича. Поэтому, если раньше общественность, Дума и из состава кабинета честные министры добивались изгнания Распутина, то теперь они стали единодушно требовать удаления Протопопова.

В курьезном положении в этом отношении оказалась Дума. Ничтожный и больной Протопопов, пока был членом Думы, был у нее в чести. Мало того, думские лидеры во главе с председателем Родзянко только что перед тем "проводили" Протопопова на пост министра торговли. Теперь они оправдывались тем, что Протопопов не был будто бы тогда больным и не была известна оказавшаяся близость его к Распутину, приведшая Протопопова к власти. Плохо, стало быть, присматривалась к не-

* О распутинщине и убийстве Распутина см. опубликованные А. Л. Сидоровым материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства ("Вопросы истории", 1964, NN 10,12; 1965, NN 1, 2), а также: М. Е. Соловьев. Как и кем был убит Распутин? ("Вопросы истории", 1965, N 3). - Ред.

му Государственная дума. Он, когда и стал министром, не проявлял признаков такого острого умопомешательства, что требовалась горячечная рубашка. Особенно резкой перемены в состоянии здоровья не последовало. Болен же был давно, а неумен и ничтожен - всегда. Это следовало заметить Думе раньше. С другой стороны, нельзя было Думе проморгать близости Протопопова к Распутину. В хорошеньком положении оказалась Дума, проводившая в желательные для себя министры распутинского служку! Дума оскандалилась, рекомендуя Протопопова на пост министра торговли. Показала себя бедною людьми, избрав его в товарищи председателя Думы. Из числа министров на удалении Протопопова настаивали премьер Трепов, министр народного просвещения граф Игнатьев и с первых же своих докладов царю Н. Н. Покровский. Все они просились в отставку, указывая на невозможность совместной работы с Протопоповым. Просьбы их об отставке были отвергнуты. Несколько времени спустя, в конце декабря, Трепов и граф Игнатьев были, однако, уволены. Премьером, как ни противился, был назначен совершенно к этому посту не подходивший, к власти отнюдь не стремившийся и ее не добивавшийся член государственного совета князь Н. Д. Голицын, бывший губернатором в нескольких губерниях, между прочим, долгое время в Тверской. Последнее время был вице-председателем состоявшегося под председательством императрицы Александры Федоровны комитета по оказанию помощи русским военнопленным. Я его встречал в комиссии товарища министра финансов Кузьминского по отпуску средств на надобности военного времени испрашивавшим кредиты для комитета военнопленных. Странное назначение! Неподходящее, сознающее свою неподготовленность лицо, а потому отказывающееся принять бремя власти, назначается главою правительства в такую минуту, когда в стране, изнемогающей от войны, наступает революция. Министром народного просвещения на место графа Игнатьева назначается некто Кульчицкий. Раньше мы о нем не слыхали. Когда заинтересовались, нам сказали: реакционер-черносотенец [...]

Когда я задумываюсь над эпопеею распутиновщины, имевшею в своей основе заведомую душевную болезнь Александры Федоровны, передававшуюся ею и неустойчивому мозгу царя, я вспоминаю одно-единственное заседание верховного совета по призрению жертв войны, происходившее под председательством императрицы, на котором я присутствовал и которое показало, что помрачение духа Александры Федоровны, проявлявшееся в известной обстановке и по известному поводу, укладывалось с ясностью ума при иных условиях и в ином направлении мысли. Заседание происходило в начале осени 1916 года, еще за время премьерства Штюрмера, в Зимнем дворце. Присутствовали императрица, дочери ее, вел. княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна, министры, председатель Думы Родзянко, некоторые члены верховного совета и особой ее комиссии. Докладчиком был Штюрмер. Некрасноречив был распутинский премьер. Он мямлил, путал, сбивался. Трудно было уловить его мысль. Последовали сдержанные прения присутствовавших. Менее сдержанными по форме были возражения Родзянко. Обсуждался, между прочим, вопрос об отпуске средств верховному совету из государственного казначейства. Хотя они заимствовались из кредитов на надобности военного времени, отпуск которых был уже санкционирован в установленном порядке, Родзянко доказывал, что перечисления из этого источника по конкретному назначению на нужды верховного совета не могут последовать помимо Думы. Она должна обсудить и целесообразность испрашиваемых ассигнований и их размер. Как во всех риторических выступлениях Родзянко, убедительность его аргументов подкреплял указательный перст думского председателя. Он преподносился оратором к его носу и оттуда грозил в пространство. В увлечении своею аргументациею Родзянко стал грозить перстом в сторону императрицы, к которой обращался с речью: "Помимо Думы, ваше величество, - перст усиленно закачался, - сделать этого нельзя!" Не обращая внимания на довольно-таки неприличную жестикуляцию думского председателя, которого Александра Федоровна не терпела и о котором, будто бы, говорила, что "его следовало бы повесить", императрица стала резюмировать прения. И как деловито, ясно, толково. Я ушам своим не верил. Вот так душевнобольная! И тем не менее именно душевная болезнь переплеталась в этой трагической женщине больной гессенской крови с ясностью рассудка в суждениях о предметах, непосредственно не касавшихся затемнявшего ее сознания мракобесия.

(Продолжение следует)

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Совершенно очевидно, что В. Б. Лопухин идеализирует Столыпина - одного из жестоких и реакционных деятелей царизма.

² По вопросу о том, был ли Сухомлинов виновен в шпионаже или умышленной поддержке шпионской деятельности отдельных лиц, как известно, существуют различные точки зрения. Лопухин принадлежал к тем, которые давали отрицательный ответ на этот вопрос. За последнее время позиции сторонников безусловной виновности Мясоедова - Сухомлинова значительно усилились в связи с опубликованием воспо-

минаний М. Д. Бонч-Бруевича ("Вся власть Советам". М. 1958). Будучи в годы первой Мировой войны генерал-квартирмейстером штаба Северо-Западного фронта и вынужденный в связи с этим заниматься делами разведки и контрразведки, Бонч-Бруевич свидетельствует, что Мясоедов был пойман на месте преступления и изобличен в передаче секретных документов агентам немецкой разведки. Что касается Сухомлинова, который благоволил Мясоедову, то прямых доказательств его вины Бонч-Бруевич не приводит. Указывается лишь одно существенное косвенное доказательство. После ареста Сухомлинова у него на банковском счету обнаружили шестьсот тысяч рублей, "в незаконном происхождении которых, по словам Бонч-Бруевича, трудно было усомниться" (стр. 67). Весьма характерно то обстоятельство, что одновременно с книгой Бонч- Бруевича были опубликованы воспоминания генерал-лейтенанта А. А. Самойло ("Две жизни". М. 1958), который дает противоположную оценку делу Мясоедова - Сухомлинова. "Вряд ли Сухомлинов, - писал Самойло, - обвиненный впоследствии в измене, был прямым умышленным изменником" (стр. 78). Таким образом, вопрос о виновности Сухомлинова продолжает оставаться дискуссионным.

³ Смещение Сазонова с министерского поста не только было связано с тем, что он являлся непоколебимым сторонником "войны до победного конца", но также объяснялось и его благожелательным отношением к либеральным думским лидерам. На секретных заседаниях совета министров в августе - сентябре 1915 г. при обсуждении вопроса об отношений правительства к "прогрессивному блоку" Сазонов, в противовес Горемыкину, высказывался за то, чтобы вступить в переговоры с блоком и добиться соглашения с ним. (Протокольная запись этих совещаний опубликована бывшим помощником управляющего совета министров А. Н. Яхонтовым. См. "Архив русской революции", Т. XVIII. Берлин. 1926.) В ответ на выступление Горемыкина, который высказывался против всяких переговоров с блоком и настаивал на немедленном роспуске Государственной думы, Сазонов заявил: "А я нахожу, что нам нужно во имя государственных интересов этот блок, по существу умеренный, поддержать. Если он развалится, то получится гораздо более левый. Что тогда будет? Кому это выгодно? Во всяком случае, не России" (см. там же, стр. 107). Не получив большинства в совете министров, Горемыкин добился издания царского указа о роспуске Думы. Тенденции Сазонова к соглашению с либеральной общественностью были приняты во внимание придворной камарильей, и это также явилось одной из важнейших причин его смещения в 1916 году.

⁴ В. Б. Лопухин проявляет здесь непонимание того обстоятельства, что недовольство Николаем II со стороны многих царских сановников и даже членов царской семьи отнюдь не было революционным, а, наоборот, исходило из стремления оздоровить и спасти монархию.

⁵ Открывшаяся в ноябре 1916 г. сессия Государственной думы была использована лидерами прогрессивного блока для оппозиционной критики правительства Николая II, проявившего свою полную неспособность успешно вести войну и бороться с революционным рабочим движением. На заседании Думы 1 ноября 1916 г. выступил Милюков, охарактеризовавший действия царского правительства как "глупость или измену". Значительная часть речи Милюкова была посвящена Штюрмеру. Отметив, что германская печать с восторгом встретила назначение Штюрмера министром иностранных дел, Милюков сказал: "В этих условиях слухи о подготавливающемся правительством сепаратном мире могут оказаться верными, так как кучка темных личностей руководит в личных и низменных целях государственными делами" ("Всеобщая политическая библиотека". "Трибуна". Вып. VI. Птгр. 1916, стр. 10). Выступление Милюкова было с одобрением встречено либеральным большинством Думы и вызвало ту направленную против Штюрмера обструкцию, о которой пишет в своих воспоминаниях Лопухин.

⁶ Лопухин возвратился из Крыма, где он был по делам Особой комиссии помощи больным и раненым воинам и их семьям.

⁷ В. А. Бонди - редактор газеты "Биржевые ведомости".

⁸ Министерская чехарда завершилась назначением в конце 1916 г. министром внутренних дел А. Д. Протопопова. Крупный фабрикант и землевладелец А. Д. Протопопов до своего назначения царским министром был товарищем председателя Государственной думы. Он был членом партии октябристов и входил в состав "прогрессивного" блока. В этот период Протопопов играл в либеральность, и гучковы - милюковы считали его "своим". Только после назначения Протопопова министром выяснились его связи с Распутиным. Его реакционно-монархические тенденции после этого сразу определились. Он резко порвал с буржуазной общественностью. "Прогрессивный" блок потребовал от Протопопова, чтобы он отказался от поста министра внутренних дел и вышел из состава правительства. После решительного отказа выполнить это требование Протопопов был исключен из состава "прогрессивного" блока, а также из партии октябристов. Царское правительство рассчитывало при посредстве Протопопова осуществить свой "твердый" курс во внутренней политике.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - В. Б. ЛОПУХИН:

Комментарии: