Академия наук СССР. Комиссия по истории исторических наук. Издательство АН СССР. М.-Л. 1949. 403 стр.

Перед нами первая книга, изданная Комиссией по истории исторических наук, существующей в системе Академии наук СССР уже несколько лет. Этот почин надо всячески приветствовать, тем, более, что он удачен.

Монография М. А. Алпатова освещает в своем роде "классический" отрезок истории буржуазной исторической науки. Ещё Плеханов уделил немало внимания характеристике французских историков времён Реставрации: Тьерри, Гизо, Минье, пользовавшихся понятием классовой борьбы для объяснения хода французской, а также английской истории. М. А. Алпатов во многом не согласился с оценками Плеханова (хотя почему-то открыто и не полемизирует с ним в своей книге) и Попытался осветить методологию этих истериков подробнее и глубже. Он остановился также на некоторых их предшественниках и особенно подробно "а последующем упадке французской буржуазной исторической мысли, исчерпавшей свои прогрессивные возможности и перешедшей на позиции реакции после революций 1848 и 1871 годов. Это торжество реакционных воззрений М. А. Алпатов показал на примере Токвиля и Фюстель де Куланжа. Последнему посвящена вся вторая часть книги, составляющая две трети её общего объёма. Хотя задача такой композиции понятна - наглядно продемонстрировать и проанатомировать глубокую реакционность буржуазной историографии на образце одного из её признанных "корифеев", - всё же остаётся впечатление диспропорции: Фюстель де Куланжу уделено слишком много места, изложение его исторических концепций местами напоминает конспект.

Заглавие книги М. А. Алпатова чётко указывает на её цель - показать, что историческими воззрениями и концепциями французских историков и в пору подъёма и в пору упадка буржуазной исторической науки управляли политические идеи. Этой цели автор достиг в полной мере. Вся книга носит остро-разоблачительный характер. М. А. Алпатов срывает маски "беспристрастия" и "объективизма", за которыми так упорно скрывали свое лицо изучаемые им буржуазные историки, я неопровержимо показывает, что они весьма бесцеремонно подчиняют исторические, факты своим концепциям, а свои концепции - политическим интересам буржуазии.

Интересы буржуазии коренным образом менялись на разных этапах исторического развития. Поэтому коренным образом менялись и взгляды буржуазных историков на историческое прошлое Франции, в частности на начальный период её истории, на "германо-романскую проблему". Соответственно книга М. А. Алпатова построена как бы в двух планах: с одной стороны, это обзор ряда сменявшихся точек зрения буржуазных историков на природу раннего французского средневековья, в том числе споров о том, имело ли вообще место завоевание римской Галлии древнегерманскими франкскими племенами и сыграли ли эти варварские племена существенную роль при переходе от античности к средневековью; с другой стороны, это история трансформаций политической идеологии французской буржуазии на протяжении более столетия - с последних десятилетий XVIII в. до начала XX века. Таким образом, читатель одновременно следит за судьбами очень далёких друг от друга столетий. В его поле зрения перемежаются времена, отмеченные началом господства класса феодалов, с временами, характеризующимися приходом к власти буржуазии, её господством, её смертельной борьбой с пролетариатом.

Такое параллельное исследование двух разных эпох - неизбежное свойство всякой историографической работы. Она всегда

должна показывать, как общественно-политическая жизнь одной эпохи воздействовала на истолкование историком какой-то совсем иной эпохи. Автору историографической работы приходится быть специалистом в двух разных областях истории, в данном случае - в истории Франции V-VIII вв. и истории Франции XIX века. Скажем прямо, что порознь специалисты и в той и в другой области без труда смогут обнаружить недочёты в работе М. А. Алпатова. Медиевисту хотелось бы найти значительно более развёрнутое противопоставление буржуазным концепциям марксистско-ленинского понимания генезиса феодализма во Франции. Историку нового времени хотелось бы встретить более тщательное и всестороннее освещение этапов развития истории Франции и французской буржуазии в XIX веке. Но всё же и в той и в другой области М. А. Алпатов сумел занять принципиально правильные позиции.

Особую главу М. А. Алпатов посвятил основам марксистско-ленинского объяснения перехода от древнего мира к средним векам: учению Сталина о революции рабов, учению Энгельса об исторической роли крестьянской общины. Эта глава, особенно её первая часть, представляет серьёзный теоретический вклад в разработку данной проблемы советской наукой. Для понимания же основных черт политической-истории Франции XIX в. автор располагал обильными указаниями классиков марксизма-ленинизма, в том числе гениальными историческими работам" Маркса по истории Франции. Автор сумел творчески применить эти последние для раскрытия эволюции политических идей французской буржуазии, причин подъёма и упадка её исторической науки.

Но главное достоинство труда М. А. Алпатова состоит именно в разработке взаимосвязи этих двух сфер.

Фюстель де Куланж писал: "Почему два человека думают по-разному о вопросах государства и политики?" Почти всегда потому, что они имеют разную манеру судить о старинных порядках... Над нашими настоящими интересами, над нашими опасениями или надеждами относительно будущего всегда витает мысль о прошлом... история формирует наши убеждения..."

М. А. Алпатов чрезвычайно убедительно разоблачил действительное содержание этого тезиса Фюстель де Куланжа. Возражая одному из его учеников, Гиро, утверждавшему, что его учитель возводил уроки прошлого в закон настоящего и будущего, М. А. Алпатов пишет: "Формулу П. Гиро следует перевернуть: не уроки прошлого возводил Фюстель в законы настоящего, а, наоборот, уроки настоящего он возводил в законы прошлого" (стр. 223).

Разумеется, автор не собирался доказывать, что исторические концепции, в свою очередь, не влияли на политическую борьбу, на политические убеждения. Напротив, он как раз показывает, что формирование буржуазными историками тех или иных исторических представлений у читателей было средством политической борьбы. В этом смысле Фюстель де Куланж был прав: раз сложившиеся мнения о прошлом оказывают огромное влияние на всё общественно-политическое мировоззрение человека. Но М. А. Алпатов вскрыл политические мотивы, руководившие творчеством самих лидеров буржуазной исторической науки. Нередко они и сами с большой откровенностью разъясняли, почему для борьбы с революцией "низов", для защиты "порядка" и "священного права собственности" требуется внедрить известные представления о далёком историческом прошлом. История была для них служанкой политики. Тьерри, например, так писал о причинах, побудивших его заняться историей: "В 1817 году, обуреваемый горячим желанием способствовать со своей стороны победе конституционных воззрений, я принялся разыскивать в книгах по истории основания и аргументы для своих политических убеждений".

М. А. Алпатов поставил в центр своего внимания вопрос о том, как решали буржуазные историки в разные периоды "германо-романскую проблему". Исследование этого вопроса выявило любопытную историческую диалектику. Идеологи буржуазии в XVIII в., до революции, пытались отрицать факт германского завоевания Галлии в противовес дворянским идеологам, которые выводили привилегии французских дворян из права завоевания, произведённого некогда их предками. Позже буржуазные историки истолковывали революцию 1789 - 1794 гг., как реванш завоёванного некогда народа у потомков завоевателей; наконец, ещё позже реакционные буржуазные историки, испугавшись даже такого искривлённого понимания роли классовой борьбы в истории, снова в лице Фюстель де Куланжа выдвинули идею о том, что завоевания не было, что переход от античности к средневековью был мирным эволюционным процессом постепенного преобразования римских общественно-политических порядков.

На каждом из этих этапов взгляд на романо-германскую проблему прямо отражал позицию буржуазии в развёртывающейся классовой борьбе XVIII и XIX столетий. Особенно ярко это видно на принятии Сийесом, а затем Тьерри и Гизо идеи борьбы, двух народов в истории Франции - завоевателей и завоёванных, отожествляемых с дворянством, и третьим сословием. Это было весьма революционно, когда аббат Сийес в знаменитой брошюре "Что такое третье сословие?" писал накануне революции 1789 года: "Почему бы, в "самом деле, не препроводить обратно во франконские леса все те семьи, которые сохраняют безумные притязания на права первоначальных завоевателей Франции?" Точно так же прогрессивными были построенные на этом фундаменте исторические воззрения Тьерри и Гизо, которые М. А. Алпатов определяет как "наивысший идейный взлёт буржуазной исторической мысли" (стр. 13). Как известно, эти буржуазные историки оперируют идеей классовой борьбы, но всё же в основном (с разной степенью последовательно-

сти) трактуемой как борьба расы-завоевательницы и расы покорённой, начавшаяся в VI в. и законченная в 1789 году. М. А. Алпатов детально анализирует сильные и слабые стороны мировоззрения этих историков, а также генезис их идей.

В вопросе о генезисе идей этих историков, по нашему мнению, остаётся почва для полемики с автором.

Откуда взяли Тьерри и Гизо идею классовой борьбы в форме борьбы двух народов внутри единого государства? Тьерри прямо утверждает, что впервые он встретил эту идею у английских писателей, в частности у Юма, и был поражён её удобством для объяснения всей истории борьбы классов в Англии как следствия нормандского завоевания, а затем распространил её по аналогии и на историю Франции. М. А. Алпатов решительно отвергает эту версию и противопоставляет ей другое объяснение: толкование французского дворянства как потомков завоевателей-франков и третьего сословия как потомков завоёванных галло-римлян Тьерри заимствовал из наследия французской дворянской историографии XVIII в., но вслед за Сийесом обратил его против дворянства. Вторую свою кардинальную идею, о "коммунальной революции" средних веков, Тьерри, по мнению М. А. Алпатова, тоже почерпнул из дворянской историографии (стр. 63). Выходит, что материал для "наивысшего идейного взлёта буржуазной исторической мысли" был подготовлен преимущественно дворянскими идеологами. С этим трудно согласиться.

Скорее дворянские идеологи, в лице, например, Буленвилье, пытались в XVIII в. обернуть на пользу дворянства направленную, по существу, против дворянства идею о том, что все дворяне - потомки захватчиков, узурпаторов, завоевателей, т. е. племени, чуждого данной стране. Представление о происхождении феодального сословного неравенства из древнего несправедливого завоевания распространилось, как известно, в Англии во время буржуазной революции XVII века. Развивали эту смелую историческую концепцию лидеры революционно-демократического крыла: мы находим её у вождя диггеров Уинстенли, у вождя левеллеров Лильберна. Эти идеи владели сознанием масс, они закрепились в последующей английской историографии и, несомненно, оказали, в свою очередь, воздействие на передовую французскую мысль, хотя и не так упрощённо, как это изобразил Тьерри. М. А. Алпатов, несколько противореча себе, делает одну оговорку, с которой вполне можно согласиться: "Вели даже исходить из того, что идея германского завоевания пришла во Францию из Англии, что, как известно, имело место в связи с влиянием английской историографии буржуазной революции XVII в., то это случилось задолго до О. Тьерри" (стр. 66).

Но дело даже и не в английском влиянии. Аналогичные мысли зарождались и в сознании революционных масс во Франции перед революцией. Кульминационное обострение классовых противоречий в недрах феодального общества совпадает по времени с формированием нации. Нации складывались как явление, антифеодальное по своей природе. Поэтому антифеодальная революционная борьба сочеталась в общественном сознании с идеей борьбы нации против чуждой, антинациональной силы. Господствующий класс отожествлялся народом с врагами нации - завоевателями, иноземцами. В этой своеобразной форме зарождалась в начале нового времени смутная идея борьбы классов - не в сознании идеологов, а в сознании широких масс. У широких масс её позаимствовали идеологи самых разных направлений, в том числе и дворянские историки XVIII в. и такой передовой мыслитель-утопист, как Мабли. М. А. Алпатов, несомненно, противоречит себе, когда он утверждает, что Тьерри, как и Гизо, "заимствовал главный тезис дворянской теории", и тут же, через несколько слов, продолжает: "И в этом был глубокий политический смысл. Для завоевания власти буржуазия нуждалась в поддержке широких масс, и наиболее популярным лозунгом, способным сплотить народ вокруг буржуазии, был лозунг борьбы с потомками завоевателей и узурпаторов-дворян, поработивших предков французской нации и владычествующих поныне" (стр. 63). Не ясно ли, что "наиболее популярным лозунгом", способным сплотить массы против дворянства, не мог быть "главный тезис дворянской теории"?

Дело, несомненно, обстояло иначе, чем полагает автор. И дворянские идеологи, как Буленвилье и Монлозье, и буржуазные как Тьерри и Гизо, пытались укрепить авторитет и положение своего класса, подвергая той или иной обработке смутные, но уже весьма укоренившиеся и распространённые в народных массах представления. В эпоху формирования наций (а массивом нации и боевой силой национальных движений было крестьянство) идея классовой борьбы была доступнее всего народу как идея борьбы против иноземцев-захватчиков и в этой смутной форме осознавалась массами народа. Всякий исторический факт и всякая историческая легенда, подтверждавшие такое представление, подхватывались на лету. М. А. Алпатов совершенно прав, что для завоевания власти "французская буржуазия нуждалась в поддержке народных масс и пыталась поэтому установить с ними союз" и что ярким выражением этой тенденции явилась историческая концепция Тьерри (стр. 75 - 76).

Разумеется, исторические взгляды Тьерри и Гизо служили интересам буржуазии, а не народных масс. Они, так сказать, подчиняли народ буржуазии во всём историческом прошлом путём утверждения, что против дворян боролось единое, чуждое противоречий, возглавляемое буржуазией третье сословие, оно же - покорённая некогда завоевателями нация. "По существу, - говорит М. А. Алпатов, - весь исторический процесс у Гизо строится исключительно для буржуазии; история Европы, начиная с древности, представляет собой, по воззрениям Гизо, не что иное, как историю формирования буржуазии"

(стр. 101). Какое-либо самостоятельное движение угнетённых народных масс в средние века или вовсе отрицалось этими историками или провозглашалось вредным, дурным. Тьерри откровенно разъяснил суть дела: "Народ является опасной силой, пока он остаётся народом". Он безопасен для буржуазии, только когда отдаётся под её руководство. Во всех остальных случаях на протяжении многих веков в "низах" господствовал, по словам Гизо, "слепой, необузданный, дикий, демократический дух".

Мы ещё далеко не исчерпали вопроса об источниках исторических воззрений Тьерри и Гизо. М. А. Алпатов правильно указывает на Сен-Симона как на их прямого предшественника. Плеханов справедливо утверждал, что "Опостен Тьерри обязан был Сен-Симону всеми своими историческими идеями", что "тот, кто внимательно прочтёт Сен-Симона, не найдёт в трудах Гизо ничего нового по части философии истории". Раз так, читателя не может удовлетворить слишком беглый анализ этого вопроса в книге М. А. Алпатова, производящий впечатление каких-то вставок в основной текст. Этому вопросу нужно было посвятить самостоятельную главу. Несомненно, что все наиболее прогрессивные идеи Тьерри и Гизо общи у них с Сен-Симоном, а то, что их от него отличает, не прогрессивно. Несомненно также, что в противоречивой, непоследовательной системе идей Сен-Симона эти лидеры буржуазной исторической мысли позаимствовали далеко не самое передовое, не самое смелое, не то, что возникало в идеях Сен-Симона "из первого исполненного предчувствий порыва пролетариата к всеобщему преобразованию общества"¹ . Подробная разработка этого вопроса, несомненно, имела бы большое методологическое значение. Она лишний раз показала бы, что свои лучшие мысли подымающаяся прогрессивная буржуазия неизменно заимствовала у "низов", хотя и через ряд посредствующих звеньев (в данном случав через Сен-Симона), но при этом урезала и перерабатывала их в своих интересах.

М. А. Алпатов отлично показал, что при всей своей относительной прогрессивности Исторические концепции Тьерри и Гизо уже были направлены против поднимающегося врага буржуазии - пролетариата. Главный смысл этих исторических концепций состоял в борьбе с социалистическими идеями. Понятно, что они могли оставаться относительно прогрессивными только до момента выступления на арену идейной борьбы - научного коммунизма Маркса - Энгельса, "на арену политической борьбы - революционного пролетариата. 1848 г. был переломной датой в судьбах буржуазной исторической мысли. М. А. Алпатов показал эволюцию Тьерри и Гизо в сторону отказа от идей классовой борьбы, в сторону реакции на всём пути их творчества. В отношении Гизо автор даже чрезмерно акцентирует контраст между его ранними и поздними взглядами, представив раннего Гизо (до 1848 г.) более радикальным и революционным мыслителем, чем, по нашему мнению, он был на самом деле.

Последнее критическое замечание относится к весьма неравномерному распределению внимания М. А. Алпатова между историками второй половины XIX века, Токвилю (хотя он не занимался романо-германской проблемой) уделена целая глава, весьма содержательная и остро разоблачительная, в то время как Мншле, более передовому, демократическому, хотя и мелкобуржуазно ограниченному историку, отведено почему-то лишь несколько разрозненных страниц. Выше уже отмечено, что в книге непомерно "повезло" Фюстель де Куланжу.

Если отвлечься от этой диспропорции, анализ исторических построений Фюстель де Куланжа, сделанный М. А. Алпатовым, надо признать очень интересным, очень полезным для нашей медиевистики. Автор показал, что главным фактором, определившим романистическую направленность построений Фюстель де Куланжа, толкавшим его нередко на самую бесцеремонную подтасовку фактов, была не шовинистическая вражда к немцам и "германизму", как иногда думают, но что лишь отчасти верно, а прежде всего вражда к идее революции. Фюстель де Куланж так же, как Токвиль, Ипполит Тэн и другие реакционные историки, ставил своей задачей доказать, что подлинное движение истории никогда не совершалось через революции. Фюстель ненавидел революции. Его романистическая концепция призвана была доказать, что история Франции началась без всякого переворота, без насилия, без завоевания. Теория завоевания в прошлом слишком тесно связывалась в сознании французов с теорией классовой борьбы в настоящем. Поэтому Фюстель де Куланж и писал о теории завоевания: "По отношению к прошлому она является ошибкой, по отношению же к настоящему она - источник ненависти, побуждение и предлог для мести. Она породила кастовую злобу, которая, в свою очередь, увековечивает классовую ненависть". Идеи Фюстель де Куланжа и всей его школы - апология эволюционизма и классового мира в истории. Основной труд Фюстель де Куланжа, "История общественного строя древней Франции", справедливо утверждает М. А. Алпатов, явился ответом реакционной буржуазии на Парижскую Коммуну и успехи пролетарского социалистического движения (стр. 291 - 292). Логика этой борьбы привела Фюстель де Куланжа и к отрицанию общины в прошлом и к другим грубым искажениям истории.

М. А. Алпатов подробно охарактеризовал борьбу против Фюстель де Куланжа некоторых современных ему буржуазных историков (например, Глассона). Особенно интересна характеристика чествования во Франции в 1905 г. 75-летней годовщины со дня рождения Фюстель де Куланжа, которую его ретивые последователи превратили в открытый апофеоз фальсификации истории во

¹ К. Маркс и Ф. Энгельс. Манифест Коммунистической партии, стр. 94. Огиз. Госполитиздат. 1948.

имя политической реакции. Участники чествования обрушились на всякое учение о прогрессе, ибо, по их мнению, приучая людей видеть в каждой данной эпохе ступень, отрицаемую следующей, оно льёт воду на мельницу коммунизма. Точно так же подлежит изгнанию из исторической науки идея классовой борьбы, вместе с генетически родственной ей теорией завоевания варварами древнего Рима. Словом, по мнению участников этих торжеств Фюстель де Куланж раз и навсегда "ниспроверг" теории, "которые рассматривают всемирную историю как серию революций", - и на этом его бессмертная заслуга. По их мнению, он доказал, что в истории всегда царил мир, а "мир между мёртвыми - залог мира между живыми".

Большая заслуга М. А. Алпатова состоит в том, что он извлёк на свет и показал во всём его отвратительном виде "завещание" куланжистской школы, которая до сих пор была окружена особым академическим пиететом, как поборница "спокойного", "солидного" беспристрастия. М. А. Алпатов прав, подчёркивая прямое родство Допша и других более близких к нашему времени "корифеев" буржуазной реакционной медиевистики с Фюстель де Куланжем и его идейным наследием. Эта связь подчёркивает актуальность произведённого М. А. Алпатовым критического исследования. Его книга помогает советским историкам яснее видеть врага.

Последняя глава книги М. А. Алпатова посвящена отношению к Фюстель де Куланжу русской буржуазно-либеральной историографии. В ней показано и критическое отношение части передовых русских историков к торжествующей в западной историографии реакции и заимствование либералами-космополитами уроков "передового" империалистического Запада. Эта глава, по необходимости краткая и занимающая в книге подчинённое место, вызывает у читателя интерес к этим вопросам. Пришло время дать развёрнутую книгу о русской медиевистике XIX - XX вв., о борьбе в ней прогрессивных и реакционных начал, о её влиянии на западноевропейскую медиевистику. Такая книга очень помогла бы советским историкам в критической переработке наследия дореволюционной русской медиевистики. Может быть, последняя, краткая глава данной книги М. А. Алпатова и явится завязью такой новой книга?

Монография М. А. Алпатова - ценный, нужный вклад в нашу историческую литературу. Не всё в ней бесспорно, но главное не подлежит сомнению: это книга, которая обнажает безграничную порочность "классической" французской буржуазной Историографии, её продажность, ибо автор доказал, что интересы истины она всегда, даже в свою лучшую пору, подчиняла интересам собственности, интересам капитала. Такие книги повышают бдительность и боевой дух советской исторической науки. Таких книг надо издавать больше. Надо, чтобы Комиссия по истории исторических наук не остановилась на первом почине.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - Б. ПОРШНЕВ:

Комментарии: