Методология истории как научная и учебная дисциплина возникла на рубеже XIX-XX вв. вместе с широким осознанием в научном обществе своеобразия исторического познания ¹ , что и определило ее значение в системе гуманитарного знания. Исследуя природу исторического и, более широко, гуманитарного знания, методология предлагает некоторые опорные пункты для суждений об общем состоянии исторической науки, тенденциях и закономерностях ее развития, научного и социального статуса.

Однако методология истории не просто регистрирует это состояние. Ее значение заключается в выработке концептуальных положений, оказывающих прямое или косвенное влияние на трансформацию исторической дисциплины, что приобретает особую актуальность в наше время историографической революции, возможно, самой масштабной из всех, которые когда-либо переживала историческая наука ² .

Обстоятельный анализ проблем методологии истории - предмет специального исследования. Я лишь отмечу динамизм развития методологии, быструю смену исследовательских ориентаций и методологических приоритетов ³ , что порождает то состояние неопределенности, которое является непременным атрибутом всякой революции, в том числе историографической.

Эта неопределенность рельефно проявилась в новейшей французской историографии. В опубликованных "новыми" "Анналами" программных редакционных статьях "История и социальная наука: крутой поворот" (1988) и "Будем экспериментировать" (1989) был обоснован субъективистский поворот в понимании и изучении истории. Констатируя, что изучение прошлого в последние годы "прогрессировало в таких многих и различных направлениях, что исчез имплицитный консенсус, на котором базировалось единство социального, идентифицированного с реальным" ⁴ , редакторы журнала в качестве своей главной цели выражали стремление установить новые основания исторической науки.

Могильницкий Борис Георгиевич - доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой истории древнего мира, средних веков и методологии истории Томского государственного университета, заслуженный деятель науки РФ.

¹ В середине XIX в. И. Г. Дройзен опубликовал специальное исследование, выросшее из читавшегося им в Берлинском университете курса "Энциклопедия и методология истории" (см.: Droysen J.G. Grundriss der Historik. Leipzig, 1868). Однако лишь спустя несколько десятилетий начинается систематическое изучение методологических проблем исторической науки как закономерного следствия ее внутреннего развития.

² Hamerow T.S. Reflections on History and Historians. Madison, 1987. P. 14.

³ Репина Л. П. "Новая историческая наука" и социальная история; ее же: Смена познавательных ориентаций и метаморфозы социальной истории. - Социальная история, ежегодник, 1997. М., 1998.

⁴ The Editors of Annales. History and Social Science: A Critical Turning Point (1988). - Histories. French Constructions of the Past. New York, 1997, p. 480.

стр. 3

Эти основания усматривались в постмодернистской субъективизации исторического познания. В отношении между объектом познания и его субъектом безусловный приоритет признавался за творческой ролью последнего, придающего смысл исторической действительности, конструируемой самими историками. Ибо "всякая научная практика конструирует реальность на базе серий гипотез, открытых для верификации" ⁵ . Более того, апеллируя к метафоре социального как текста, редакторы "Анналов" выводили отсюда положение, что в "производстве смыслов" активное участие принимают читатели исторических книг.

Это была последовательная постмодернистская версия исторического познания, оказавшая существенное влияние на современную историографическую ситуацию. Оно включает отказ от жестких априорных схем любого рода, претендовавших на обладание непогрешимой истиной и единственно верного пути ее достижения, а также связанного с этим жесткого линейного детерминизма в объяснении исторического процесса и составляющих его явлений. Следствием этого стали раскованность мысли и воображения историков, обращение историков к любым исследовательским стратегиям, созданным современной наукой, пристальное внимание к историческим текстам, развитие диалогических форм исторического познания, его эстетизация, обоснование понятия исторического дискурса как особой формы исторического прошлого, расширение и переосмысление междисциплинарных связей в изучении прошлого, бурное распространение микроисторических исследований и многое другое, составляющие в своей совокупности тот "питательный бульон", из которого может вырасти новая парадигма истории, отвечающая современным научным и социальным реалиям.

Однако оборотной стороной пришествия постмодернизма стало прогрессирующее разрушение целостности исторической науки. Отчетливо проявившееся ранее, уже в период становления "новой научной истории" с ее разбросом "субдисциплин" - от клиометрии до психоистории, говорящих на разных научных языках, разрушение целостности исторической науки в постмодернистскую эпоху приобрело новое качество. Отказ от широких концептуальных построений, претендующих на объяснение исторического процесса, прежде всего - марксизма и структурализма, привел к методологической анархии, суть которой может быть описана известным библейским образом, использованным П. Новиком для характеристики американской постмодернистской историографии: "Не было тогда царя в Израиле, и каждый делал то, что считал правильным" ⁶ . Не случайно, возвращается, правда, в несколько иной связи, в контексте размышлений о переопределении каждой социальной группой своей идентичности, известная релятивистская формула о том, что "всяк сам себе историк" ⁷ .

Такая историографическая ситуация порождает особые требования к изучению и преподаванию методологии истории, призванной не только разъяснить современное состояние исторической науки, но и наметить пути преодоления породившей ее методологической анархии. Разумеется не посредством конструирования еще одной априорной теории исторического процесса. Задача современной методологии истории является иной. Она заключается в "инвентаризации" существующих точек зрения на природу исторического познания с тем, чтобы попытаться отыскать возможный консенсус в интерпретации образа истории.

Путь к нему лежит через методологический синтез. Собственно, одна из важнейших задач методологии истории и заключается в определении природы и условий такого синтеза в нынешней историографической ситуации с присущей ей быстрой сменой исследовательских приоритетов, отнюдь не имеющей необратимый характер.

⁵ The Editors of Annales. Let's Try the Experiment (1989). - Ibid., p. 490.

⁶ Novick P. That Noble Dream. The "Objectivity Question" and the American Historical Profession. Cambridge, 1988, p. 628.

⁷ Nora P. Between Memory and History: Le lieux de Memoire. - Histories..., p. 638.

стр. 4

Примером этому может служить рост критического отношения к постмодернизму тех историков, которые справедливо усматривают в крайних выражениях постмодернизма угрозу самому существованию истории как научной дисциплины ⁸ . Даже во Франции, в "колыбели" постмодернистского "лингвистического поворота", намечается более взвешенное понимание природы исторического познания. Об этом, в частности, свидетельствует один из выдающихся представителей французской историографии П. Бурдье. Следуя в его русле, он также критикует объективистский подход к изображению социальной действительности, настаивая на ее конструировании исследователем. Но делает это с примечательной оговоркой, отвергая антитезу объективистского и субъективистского подходов и подчеркивая их связь, выражающуюся в том, что историк конструирует свое видение прошлого не произвольно, но "под структурным принуждением" ⁹ .

Еще более примечательной является эволюция взглядов другого известного французского ученого Р. Шартье, автора опубликованной в 1989 г. статьи "Мир как представление". Как следует из названия статьи, в ней излагается постмодернистская трактовка исторического знания, акцентировавшая его субъективно-релятивистскую природу ¹⁰ . Спустя 9 лет после этой статьи Р. Шартье опубликовал книгу "На краю обрыва. История между уверенностью и беспокойством", в которой ставятся иные акценты. В прямой полемике с постмодернистским подходом утверждается, что "историей движет интенция и принцип истины; прошлое, которое она полагает своим объектом, есть реальность, не подлежащая дискурсу, и познание его поддается проверке" ¹¹ .

Не так давно Л. Стоун в нашумевшей статье "Возрождение нарратива: размышления о новой старой истории" (1979), констатируя глубокий кризис социальных теорий, в особенности марксизма, призывал "исторических крыс" бежать с "тонущего корабля социальных наук" ¹² . Сейчас уже видно, что историки в своем большинстве, к счастью, не вняли этому призыву. В своей исследовательской практике они обращаются к различным социальным теориям, в том числе и к такой мощной теории социального познания, какой является марксизм.

На этом вопросе следует остановиться особо ввиду того "прощания с Марксом", которое возобладало в новейшей отечественной историографии. Между тем, на протяжении всего XX в., и в особенности его второй половины, марксизм оказывал существенное позитивное влияние на развитие исторической мысли. Кульминация этого процесса приходится на время становления "новой научной истории". По авторитетному мнению Л. П. Репиной, "влияние марксизма распространялось на всю европейскую историографию того времени. Столь многое из марксистского социального анализа было воспринято немарксистами и даже враждебными критиками и нашло свое выражение в развитии целого ряда теорий среднего уровня, способных иметь дело с эмпирическими данными и конкретными ситуациями в анализе индивидуальной и групповой деятельности, сочетая анализ структур с изучением общественного сознания, что в некотором смысле (если оставить за скобками концепцию центрального ядра) всю социальную историю можно было бы назвать в той или иной мере "марксистской"" ¹³ .

⁸ Могильницкий Б. Г. Между объективизмом и релятивизмом. Дискуссии в американской историографии. - Новая и новейшая история, 1993, N 5; его же. Дискуссии о постмодернизме в американской историографии (по страницам научных журналов). - Американские исследования в Сибири. Томск, 2000.

⁹ Bourdieu P. In Other Words. - Histories..., p. 515 - 519.

¹⁰ ChartierR. The World as Representation. - Histories..., p. 544 - 556.

¹¹ Цит. по: Стаф И. К. Роже Шартье: итог двух десятилетий. - Одиссей. Человек в истории. 2000. М., 2000, с. 291.

¹² Stone L. The Revival of Narrative: Reflections on a New Old History. Цит. по: Stone L. The Past and the Present. Boston; London; Henley, 1981, p. 85, 91 - 92.

¹³ Репина Л. П. "Новая историческая наука" и социальная история, с. 57.

стр. 5

Затем, в связи с общим поворотом к субъективности, наступил кризис марксизма, о котором писал Л. Стоун и который еще более углубился в конце XX в. "Разве марксизм не оказался на свалке теперь, после 1989 г., когда во всем мире сохранились лишь островки марксистских режимов, а международное коммунистическое движение потерпело полный крах?", - вопрошал английский историк Дж. Тош и тут же указывал на несостоятельность этого распространенного мнения. Признавая, что "последние 15 лет правят бал консерваторы с их недоверчивым отношением к марксизму", Дж. Тош, вместе с тем, выражает убеждение, что "нынешнее враждебное отношение, как бы велико оно ни было, не изменит того факта, что марксизм оказал совершенно беспрецедентное воздействие на историческую науку и в качественном, и в количественном смысле. Марксизм как теория не имеет равных по широте охвата и уровню научной проработки. Пока историки признают необходимость теории, они будут обращаться к марксистской традиции" ¹⁴ .

Впрочем, речь должна вестись не только о прямом, но и опосредованном, через другие социальные теории, влиянии марксизма на историческую мысль. Ибо, как показали А. Элиот и Б. Тернер, марксизм оказал глубокое и устойчивое влияние на социальную теорию XX века. "Даже после крушения СССР и мировой социалистической системы, - пишут эти авторы, - похороны марксизма оказались преждевременными" ¹⁵ .

Посмотрим, на чем зиждется эта уверенность, поскольку ее аргументация имеет непосредственное отношение к проблеме методологического синтеза, раскрывая место и роль в нем учения Маркса. "Марксизм, - убеждены А. Элиот и Б. Тернер, -все еще представляет генеральную теорию общества, которая соединяет экономику, политику и социологию и предлагает критическую рефлексию относительно базисных измерений общества, - равенства, справедливости и идеологии... Невозможно понять философию, экономику, политику и социологию XX в. без обращения к марксистской теории". Указывая далее на значительный вклад марксизма в развитие других дисциплин, они заключают: "Марксизм будет продолжать играть важную роль, так как он представляет по крайней мере возможность соединения морального анализа с социальной наукой... Поскольку становится ясным, что рынок не является решением всех проблем XXI в., можно быть глубоко уверенным, что произойдет общее возрождение интереса к марксистской социальной теории, так же как и ее дальнейшее развитие" ¹⁶ .

Приходится только сожалеть, что такое понимание значения марксистской теории является редкостью в отечественной науке, слишком часто занимающей по отношению к марксизму фигуру умолчания или прямо обличающей его в "устарелости". Это тем более огорчительно, что в российской науке имеется давняя марксистская традиция, которая никак не может быть сведена к идеологизированному и догматизированному "историческому материализму". С этой традицией, заметно проявляющейся уже в конце XIX - начале XX вв. в период становления в стране методологии истории как самостоятельной научной и учебной дисциплины, связан, в частности, устойчивый интерес отечественной науки к социальной стороне исторического процесса.

Признаем, однако, слабую востребованность накопленного в нашей стране опыта социальной истории в новейшей российской историографии. Главное место в ее методологических поисках занимает обращение к западной теоретико-методологической мысли, носящее нередко хаотичный и дискретный характер. Вследствие этого одно "непогрешимое учение", досконально объясняющее прошлое, заменяют дру-

¹⁴ Тош Дж. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. М., 2000, с. 211. См. также: Смоленский Н. И. Об исследовании британским ученым Дж. Тошем проблем методологии истории. -Новая и новейшая история, 2002, N 6.

¹⁵ Profiles in Contemporary Social Theory. London, 2001, p. 5.

¹⁶ Ibid, p. 6 - 7.

стр. 6

гие, столь же "единственно верные", будь это синергетика или различные разновидности постмодернизма. При этом мы часто выступаем в роли "догоняющей стороны", повторяя зады давно уже пройденного на Западе.

Сказанное, конечно, не означает призыв к новому роду методологической автаркии. Взаимодействие с западной историко-социальной мыслью составляет магистральный путь развития отечественной историографии. Но оно может быть плодотворным и взаимо полезным только в том случае, если мы, интегрируясь в мировую науку, не будем выступать в роли прилежных учеников и подражателей, а сумеем внести свой вклад в формирующийся на пороге XXI века новый образ истории.

Думается, этот вклад может состоять в развитии применительно к современной исторической ситуации присущего российской историографии стремления к широким историко-социологическим построениям, сочетающегося с традиционно высокой исследовательской культурой. Так определяется стратегическое направление историко- методологических исследований в нашей стране, которое может быть обозначено, достаточно условно, как синтез в контексте современных научных и социальных реалий отечественного и западного опыта историко-методологических исследований.

Отсюда вытекает значение методологии истории как учебной дисциплины. Систематизируя современные представления о природе и принципах исторического познания, методология освещает его эпистемологические основания в их динамической трансформации. Тем самым она дает системное знание истории как науки, что и определяет ее место в университетском историческом образовании.

Между тем, крушение марксизма в качестве официального мировоззрения в нашей стране породило уникальную ситуацию в университетском преподавании истории. Невиданная ранее в российских университетах свобода преподавания породила широкий спектр отношения к методологии истории: от сохранения в слегка перелицованном виде марксистских, точнее "истматовских", концептуальных основ до отрицания необходимости методологии как самостоятельной учебной дисциплины и возрождения, сознательного или бессознательного, позитивистско-ранкеанских представлений о беспроблемности исторического познания (задача историка - собирать факты, критически анализировать их, писать "как собственно это было").

Выступая на Всероссийском научно-методическом совещании в январе 2003 г., академик А. О. Чубарьян отметил, что возникла "определенная аллергия на вопросы методологии в целом. В большой мере эта аллергия служила оправданием того теоретического вакуума, который сложился в российской исторической науке" ¹⁷ . В особенно трудном положении оказались студенты-историки. Овладевая историческими знаниями и навыками самостоятельной исследовательской работы, они нуждаются для своего профессионального становления в твердых методологических ориентирах. Но всегда ли они их находят? Стало обычным положение, когда в рамках одного факультета, а то и одной кафедры в разных исторических курсах сосуществуют различные, подчас диаметрально противоположные методологические подходы. Такое разномыслие само по себе является свидетельством академической свободы, но согласимся, что оно едва ли может способствовать формированию у студентов систематических и непротиворечивых знаний в области методологии истории. Ведь даже самый вдумчивый студент, обильно черпающий из этих курсов богатую пищу для собственных размышлений, нуждается в опорных пунктах, в системе знаний.

¹⁷ Всероссийское научно-методическое совещание "Проблемы методологии исследований, инновационные подходы и координация научно-образовательной деятельности в преподавании истории в высшей школе". Москва, 29 - 31 января 2003 г. - Новая и новейшая история, 2003, N 3, с. 12.

стр. 7

Так высвечивается значение университетского курса методологии истории, призванного дать его слушателям целостное представление о природе исторического познания, а также привить определенные навыки использования полученных знаний как в практической работе, так и, в особенности, в понимании окружающего мира и места в нем истории. Соответственно этому, целью курса является ознакомление студентов с современным состоянием историко-методологической мысли, воспитание у них определенной "методологической искушенности", достаточной для их ориентации в современных теоретико-методологических дискуссиях и необходимой для профессиональной подготовки будущих исследователей и преподавателей истории.

Не будем, однако, заблуждаться относительно природы сообщаемых методологией истории знаний. Они отнюдь не являются нормативными. Будучи специфическим видом теоретической рефлексии, методология в современном ее понимании представляет собой релятивистский тип научного знания. Ибо в основе ее лежит не догматический набор непререкаемых априорных постулатов, а исследовательская программа, отражающая современные ей научно-социальные реалии, а также, не в последнюю очередь, личность автора курса с его научными, социальными и иными пристрастиями, складом мышления, ассоциативными способностями. Более того, перефразируя слова Э. Карра, скажем, что два курса по методологии истории не могут быть прочитаны одним преподавателем, хотя бы на их программах стояла одна и та же фамилия, на протяжении более или менее длительного времени. При этом речь идет не о тех или иных незначительных коррективах либо конъюнктурных пересмотрах, а о концептуальных преобразованиях, обусловленных движением времени. И чем это время социально и интеллектуально насыщеннее, чем динамичнее охватываемые им процессы, совершающиеся в науке и самой жизни, тем радикальнее изменяется структура и содержание курса.

Таким образом, всякий университетский курс методологии истории являет собою идеально-типический образ исторической науки, отражающий скорее не историографическую реальность, а представления о ней автора, его общий взгляд на современное состояние исторической науки. Хотя такой взгляд основывается, конечно, на историографических реалиях, но их осмысление имеет идеально-типический характер. В этом смысле сообщаемые знания являются гипотетическими, вероятностными.

Я попытаюсь проиллюстрировать эти общие положения, обращаясь к опыту преподавания методологии истории в Томском государственном университете, где он был впервые прочитан в 1961 - 1962 учебном году А. И. Даниловым, являвшимся одним из зачинателей изучения и преподавания этой дисциплины в нашей стране в послевоенные годы. За прошедшие 40 лет курс неоднократно изменял свою структуру и содержание, пока не приобрел нынешний облик.

В самом общем виде курс тематически распадается на два взаимосвязанных больших блока, которые могут быть обозначены как "Что такое история?" и "Зачем она нужна?". В первом обсуждаются такие вопросы, как предмет истории, своеобразие исторического познания, историческая истина.

Ключевое положение в этом блоке занимает цикл лекций, посвященных исторической теории как особой форме научного знания, изучающей природу истории -науки о людях во времени, живущих в определенной социальной среде. В отличие от общей социологической теории, претендующей на объяснение того, как совершается история, историческая теория является теорией исторического действия. Она задается вопросом, как делается история, делается людьми в процессе их многообразной деятельности. Поведение людей, их поступки, образ мыслей и чувствований, ментальные стереотипы, а также объективные обстоятельства их жизни, включающие экономические условия и различные формы их социальной организации - вот вопросы, подлежащие ведению исторической теории. Итак, люди и обстоятельства -вокруг них фокусируется теория, приобретающая вследствие этого субъективно-объективную природу. Отсюда вытекает ее выраженный плюрализм. Имея дело с

стр. 8

таким многомерным и непредсказуемым существом, как человек, наука для объяснения его поведения вынуждена обращаться к различным исследовательским стратегиям, необходимым для понимания различных аспектов человеческой деятельности, ни одна из которых не может считаться главной, раскрывающей ее детерминанты.

Эта детерминация получает в исторической теории принципиально плюралистическую интерпретацию. Признавая детерминированность поведения человека, его мышления и чувствования, она отказывается искать единый каузальный ряд, уходящий своими истоками к основополагающей причине, порождающей веер причинно-следственных связей, равно как и априорно выстраивать жесткую иерархию факторов, влияющих на ход истории. Напротив, назначение исторической теории в том и состоит, чтобы помочь в каждом конкретном случае выявить конфигурацию этих факторов. Достигается это с помощью присущего исторической теории категориального аппарата, ориентирующегося на исследование того, как делается история.

В курсе методологии большое внимание уделяется обсуждению таких категорий, как историческая закономерность, необходимость, случайность, альтернативность в истории, позволяющие в своей совокупности раскрыть диалектику объективного и субъективного в историческом процессе. Признавая его закономерный характер, историческая теория вместе с тем подчеркивает "рукотворность" конкретных исторических закономерностей, их обусловленность деятельностью человека, а значит и присутствие неотъемлемого в этой деятельности элемента случайного, накладывающего на них свою неизгладимую печать, а в конечном счете, определяющую самое их существование.

Присущее исторической закономерности субъективное начало особенно рельефно воплощается в альтернативной ситуации, разрешающей накопившиеся в обществе противоречия. Имеющие объективные основания в экономических условиях жизни общества, его социальной организации, межнациональных отношениях и т.п., эти противоречия разрешаются в ходе многообразной деятельности человека. Именно от нее зависит победа той или иной альтернативы, иными словами, превращение одной из альтернативных возможностей развития данного общества в конкретную историческую закономерность, в какой эта возможность воплощается.

Это происходит в ходе целого ряда совершившихся (или не совершившихся) событий. Поэтому в разделе "историческая теория" рассматривается еще одна категория, имеющая принципиальное значение для современного понимания образа истории. Речь идет об историческом событии. События составляют нерв исторического движения, а их совокупность образует ткань истории. А. И. Данилов писал, что исторический мир - это мир событий. "События, - пояснял он, - это человеческая деятельность во всех ее сферах, начиная с производства материальных благ и кончая наиболее абстрактными сферами интеллектуального творчества. В истории подлинная деятельность - всегда событие" ¹⁸ . Отказавшись от былого противопоставления событийной и структурной ("серийной") истории, современная историческая теория рассматривает их как взаимосвязанные и взаимодополняющие друг друга компоненты единого исторического дискурса.

Точно так же, как история невозможна без событий, ее нет и вне времени. История есть движение, изменение, а всякое движение и изменение возможны лишь во времени. Поэтому историк ни на минуту не может выйти за пределы исторического времени. По образному выражению Ф. Броделя, "оно липнет к его мысли, как земля к лопате садовника". Вот почему в разделе "Историческая теория" нашего курса специальное место отводится характеристике формирования представлений об историческом времени и его современному пониманию как имеющему "социальный

¹⁸ Данилов А. И. Историческое событие и историческая наука. - Средние века, вып. 43. М., 1980, с. 17.

стр. 9

предмет", протекающему с разными скоростями, но соразмерными друг другу, скоростями, измеренными в одном и том же масштабе.

Вслед за Ф. Броделем, подчеркивается диалектика всех временных состояний, требующая от историка умения писать на всех трех главных языках социального времени - "коротком", "среднем" и "долгом". Отсюда, в частности, вытекает для исследователя событийной истории необходимость помещать изучаемые им явления в долговременную историческую перспективу. В особенности это относится к изучению событий, принадлежащих современной истории, где хронологическая близость к ним исследователя порождает иллюзию простого, лежащего на поверхности решения, а с этим вместе и поспешные, зачастую идеологизированные оценки таких событий, не выдерживающие испытания временем. Именно такие оценки породили известную максиму о "непредсказуемом прошлом". Поэтому, чем более масштабным является изучаемое событие, чем более долгосрочными являются его последствия, тем настоятельнее представляется обращение при его изучении к языку длительной временной протяженности.

Наконец, диалектика множественности скоростей социально-исторического времени ведет к осознанию его плотности, многоярусности, многослойности, а, следовательно, и необходимости междисциплинарного подхода к его изучению, так как разные его ярусы являются сферами исследования разных наук. Тем самым обосновывается значение междисциплинарного синтеза в изучении человека во времени и ведущая роль в таком изучении истории, являющейся единственной дисциплиной, использующей в своей работе все языки социально-исторического времени ¹⁹ .

Обсуждение проблематики, составляющей первый блок нашего лекционного курса, фокусируется вокруг обоснования идеи научности истории как особой формы социально- научного познания; истории как науки, способной с помощью рационально проверяемых средств и соответствующих исследовательских методик получать достоверное знание о прошлом. В этом ключе рассматривается прогрессирующее расширение фактологической основы нашей дисциплины, преемственность в накоплении исторических знаний, "кумулятивность" исторических представлений и интерпретаций. В полемике с постмодернистским отрицанием объективности прошлого, существующего независимо от исследователя, обосновывается его "внеположенность" познающему субъекту.

Наряду с этим раскрывается ограниченный, относительный характер исторического знания. Оно оперирует истинами-версиями, имеющими, в силу своей исторической обусловленности, как правило, более или менее ограниченный срок действия. Воздается должное релятивизму, покончившему с "эпистемологической невинностью" исторической науки и ее былыми претензиями на всезнайство.

Таким образом, слушатели курса получают представление о такой важной черте современной историографической ситуации, как отказ от крайних подходов в понимании природы исторического знания. Историческая теория, отвергая обе эпистемологические крайности, акцентирует наличие в историческом познании релятивистского элемента, но вместе с тем исходит из признания возможности получения, по терминологии М. Вебера, общезначимого знания о прошлом.

Замечу кстати, что в современных методологических дискуссиях союз "и" все чаще приходит на смену союзу "или" (объективизм и релятивизм, событийная и структурная история, макро- и микроистория и т.п.), в чем находит свое выражение гармонизация исторического мышления. Поэтому одна из важнейших воспитательных задач нашего курса заключается в том, чтобы способствовать выработке этого качества у его слушателей, формированию у них современной исследовательской

¹⁹ О современном понимании категории "историческое время" см.: Бродель Ф. История и общественные науки. Историческая длительность. - Философия и методология истории. М., 1977; Варг М. А. Историческое время. Методологический аспект. - Новая и новейшая история, 1990, N 1; Савельева ИМ., Полетаев А. В. История и время. В поисках утраченного. М., 1997.

стр. 10

культуры с ее отказом от конфронтационного мышления и стремлением к обоснованному компромиссу.

Такая дидактическая цель присутствует при изложении и других разделов курса, в частности, при освещении принципов исторического познания. Обстоятельно рассматривается принцип историзма, возникновение которого вслед за Ф. Мейнеке трактуется как "одна из величайших духовных революций, которую переживает западная мысль" ²⁰ , с той, правда, существенной оговоркой, что очень скоро, начиная со второй половины XIX в., историзм становится основополагающим исследовательским принципом всего складывавшегося мирового сообщества историков.

В научной литературе понятие "историзм" употребляется в двух значениях: широком и узком. В широком смысле это понятие обозначает способ мышления, базирующийся на осознании связи, существующей между прошлым, настоящим и будущим, и на вытекающем отсюда "чувстве истории". В этом смысле историзм является важнейшим мировоззренческим принципом ²¹ , обосновывающим обращение общества к прошлому в качестве необходимой предпосылки понимания им собственного настоящего и перспектив своего будущего. Отношение к истории выступает здесь как одна из существенных характеристик духовного состояния общества, господствующей в нем атмосферы.

Под историзмом в узком смысле понимается принцип научного познания, требующий изучения всякого общественного явления в его конкретно-исторической обусловленности и развитии (изменении). Историзм предполагает подход к исторической действительности как изменяющейся во времени и развивающейся в силу присущих ей внутренних закономерностей и рассматривает всякое составляющее ее явление как историческую индивидуальность, обладающую своими специфическими чертами.

В нашем курсе историзм рассматривается преимущественно как принцип научного познания. Однако при этом раскрывается тесная взаимосвязь, "переплетенность" обоих его значений - широкого и узкого, так как историзм мышления предполагает исторический подход к изучению явлений общественной жизни, а этот последний в свою очередь имеет прямо или опосредованно выход в сферу мировоззрения.

В курсе освещаются основные формы историзма (дворянский, буржуазный, марксистский), раскрывается социально-исторический контекст их возникновения. Каждая из этих форм в мировоззренческом плане являлась опытом осмысления с определенных социально-классовых позиций переживавшихся Западной Европой в конце XVIII -первой половине XIX вв. потрясений, обосновывая собственное видение не только прошлого, но и настоящего и будущего.

Однако при всем принципиальном различии, которое существовало между этими формами историзма, между ними имелось и нечто общее. Именно общему уделяется главное внимание в характеристике принципа историзма. В частности, прослеживается возникновение и развитие двух основополагающих идей, составляющих в своей совокупности его сущность, - идей развития и индивидуальности.

Вместе с тем, смысловой акцент делается на трансформации историзма в современном историческом мышлении, суть которой состоит в складывании единой формы историзма, лишенной выраженной идеологической предвзятости и избегающей эпистемологических крайностей. Это "умеренный историзм" или "неоисторизм", сохраняющий преемственность с прежними формами в самом подходе к истории как развивающейся во времени объективной реальности, но являющийся продуктом современной историографической революции, отразившейся, прежде всего, на его эпистемологических основах. Отмечу некоторые его взаимосвязанные характеристики, рассматривающиеся в нашем курсе.

²⁰ Meineke F. Die Entstehung des Historismus. -Meineke F. Werke. Bd. 4. Miinchen, 1959, S. 1.

²¹ Неусыхин А. М. Проблемы европейского феодализма. М., 1974, с. 503.

стр. 11

Во-первых, выраженная антропологическая направленность, фокусирующая исторический процесс вокруг человека во времени и связанное с этим понимание самой человеческой личности как сложной психологической и интеллектуальной структуры, возникающей на пересечении эпохальных, классовых, групповых и индивидуально-уникальных моделей сознания и поведения, вследствие чего любые исторические и социальные процессы реализуют себя через человека ²² . В отличие от прежних форм историзма, акцентировавших отдельные ипостаси человеческой личности ("человек экономический", "политический", "религиозный" и т.д.), неоисторизм признает тотальность человека, сосредотачиваясь на изучении его поведения и внутреннего мира.

Во-вторых, понимание "чужести" изучаемого прошлого и связанной с этим позиции "вненаходимости" исследователя в отношении к объекту своего исследования. Ибо мир человека прошлого с его системой ценностных ориентации является чужим для исследователя, живущего в иной системе ценностей. Вследствие этого происходит трансформация самой категории этого понятия. Если раньше оно было равнозначно объяснению в терминах социально-экономической детерминации или означало "вживание", "вчувствование" исследователя в исследуемую эпоху и внутренний мир ее деятелей, основывающееся на убеждении в принципиальной общности его ценностных установок с мировосприятием людей прошлого, то сегодня проблема заключается как раз в том, чтобы понять ментальный универсум исследуемой эпохи как необходимую предпосылку ее объяснения. Таким образом, сам познавательный процесс из монолога исследователя, навязывающего прошлому свои ценностные координаты, превращается в равноправный диалог двух культур.

В-третьих, отказ как от социологизации истории, так и от неокантианского противопоставления наук "обобщающих" и "индивидуализирующих". Признание "индивидуализирующе-генерализующей" природы истории, сочетающей интерес к уникальному и неповторимому с интенцией к эмпирически обоснованным обобщениям на языке исторической теории среднего уровня. Такие обобщения не есть "слепки с действительности", а скорее "умственные конструкции", подобные "идеально- типическим" понятиям М. Вебера.

Обсуждением принципов исторического познания завершается первый блок вопросов, рассматривающихся в нашем курсе и призванных убедить студентов в том, что неустранимо присущая историческому познанию субъективность, как это ни покажется на первый взгляд парадоксальным, не только не является препятствием для объективного познания прошлого, но и составляет его необходимую предпосылку. Ибо неотъемлемой категорией исторического познания является категория нравственности, суть которой может быть обозначена известной формулой А. Я. Гуревича о двоякой ответственности историка. "Идеальный историк, - писал А. Я. Гуревич, - не может не быть честным по отношению к собственному времени, но это означает, что он должен быть честен перед людьми, жизнь которых он пытается "возродить"" ²³ . От осознания этой ответственности зависит не только гражданская зрелость историка, но и его профессиональное мастерство, его способность понять "инаковость" людей прошлого как необходимое условие адекватного постижения их мира.

Столь же насыщен дидактическим содержанием второй блок обсуждаемых в нашем учебном курсе вопросов, характеризующих взаимоотношения истории и современности и вытекающие отсюда социальные функции исторической науки. Своеобразным эпиграфом к нему могут служить слова К. Леви-Стросса: "История никогда не является просто историей чего-то, но всегда историей для чего-то" ²⁴ .

²² Лотман Ю. М. Биография - живое лицо. - Новый мир, 1985, N 2, с. 230.

²³ Гуревич А. Я. Двоякая ответственность историка. - Новая и новейшая история, 1997, N 5, с. 78.

²⁴ Цит. по: Левада Ю. А. Историческое сознание и научный метод. - Философские проблемы исторической науки. М., 1969, с. 189, сн. 7.

стр. 12

Со времен Геродота изучение прошлого всегда было тесно связано с потребностями настоящего, питаясь исходящими от него многообразными импульсами. Однако эту связь нельзя доводить до признания истории простой "функцией современности". Испытывая мощное влияние современности, историческая наука в свою очередь оказывает не менее значительное воздействие на различные сферы жизни настоящего.

Проследить это воздействие и составляет одну из центральных задач нашего курса. Она решается путем обсуждения таких вопросов, как история и идеология, история и политика, исторический опыт и уроки истории и целого ряда других, позволяющих в своей совокупности объемно показать студентам место истории в обществе. При этом исходным является положение о научности истории. Именно потому, что история является наукой, она не сводится ни к политике, ни к идеологии и в то же время оказывает на них значительное влияние.

Так, например, характеризуются отношения между историей и идеологией. За основу берется известное определение К. Марксом идеологии как искаженного, иллюзорного сознания, которому противопоставляется научное сознание, основывающееся "на почве действительной истории" ²⁵ . Здесь проходит водораздел между историей и идеологией. Конечно, история является идеологической наукой - уже потому, что она выражает и защищает определенные идеологические ценности, оказывая тем самым существенное влияние на формирование общественного сознания. Поэтому раздающиеся время от времени призывы к ее деидеологизации являются либо лицемерными, либо утопическими. Освободить историю от идеологии значит "освободить" ее от себя самой, лишить ее одной из важнейших сущностных характеристик.

Другое дело, что историки не должны превращаться в "бойцов идеологического фронта", подчиняя идеологическим лозунгам объективное изучение прошлого. Примеры такой заидеологизированной истории дает, в частности, период "холодной войны", когда обе сверхдержавы в своих обличениях друг друга широко использовали историческую аргументацию. Таких примеров можно приводить бесконечно много, и, разумеется, не только из недавнего прошлого. Различные политические и социальные силы всегда стремились навязать изучению прошлого свои идеологемы, и всегда находились историки, охотно выполнявшие этот "социальный заказ". В особенности это относится к политике государственной власти. Едва ли потеряли свое значение горькие раздумья Й. Хейзинги о том, что XX в. сделал историю как никогда прежде "орудием лжи на уровне государственной политики", что никакая восточная деспотия в своих фантастических "свидетельствах" не обращалась с историей так, как это делает современное государство ²⁶ .

Но было бы несправедливо на этом основании характеризовать историю просто как "прислужницу идеологии". История обладает научным потенциалом, способным рационализировать и гуманизировать идеологию, как и другие формы общественного сознания. Защищая и, более того, формулируя идеологические ценности своего времени, историческая наука, оставаясь "на почве действительной истории", "демифологизирует" их, раскрывает их относительный характер. Продуцируя научное знание о прошлом, помещая его в широкую историческую перспективу, она способствует устранению из идеологии разного рода мифологем и стереотипов.

Взаимодействие истории и идеологии фокусируется в ключевой теме второго блока курса "Историческая наука и историческое сознание". Историческая наука, формируя историческое сознание социума, закладывает несущие идеологические конструкции. Чем более зрелой она является, тем в большей мере господствующие в нем идеологемы будут рационализироваться, утрачивать свой иллюзорный характер.

²⁵ Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 3, с. 37.

²⁶ Тавризян Г. М. Йохан Хейзинга: Кредо историка. - Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М, 1992, с. 443.

стр. 13

Это взаимодействие побудило нас обсуждать структуры исторического сознания, выделяя его основные уровни (ментальный и идеологический) ²⁷ . Особое внимание уделяется освещению цивилизационной природы исторического сознания и динамике его трансформации. Будучи одним из важнейших цивилизационных признаков, историческое сознание выражает господствующий в данном социуме тип культуры. Оно формируется в рамках определенной культурной системы и изменяется вместе с ней под влиянием происходящих в ней перемен.

Вслед за Ю. М. Лотманом в курсе рассматриваются два основных типа культурных систем: бинарная и тернарная ²⁸ . Каждому из них соответствует определенный тип исторического сознания. С известной долей условности их можно обозначить как авторитарный и либеральный типы. Однако ни определенный тип исторического сознания, ни соответствующая ему культурная система не являются величинами, раз и навсегда данными. Возникающая и функционирующая в определенных исторических обстоятельствах культурная система с радикальным изменением этих обстоятельств, в свою очередь, может существенно трансформироваться, вплоть до утраты системообразующих признаков.

Под этим углом зрения рассматривается вопрос о роли исторической науки в трансформации современного российского исторического сознания и, более широко, в переключении самой российской цивилизации с бинарной на тернарную культурную систему, для чего в настоящее время сложились определенные внутренние и внешние предпосылки. Формирующееся новое историческое сознание основывается на системном подходе к историческому прошлому, то есть на понимании его как развивающейся в силу собственных закономерностей системы определенным образом складывающихся общественных отношений и порожденных ими явлений, все звенья которой взаимосвязаны. Это означает необходимость осознания того, что мы имеем одно, общее для всех прошлое, что все оно, "хорошее" или "плохое", является нашим, в том или ином виде присутствует в настоящем, так или иначе влияя на него.

Системоразрушающая функция исторической науки находит свое выражение в стремлении, направленном на освобождение общественного сознания от стереотипов бинарного мышления, и утверждении ценностных ориентации, присущих тернарной культурной системе. В этом контексте следует рассматривать происходящие в России дискуссии, посвященные прошлому. Отмечу, в частности, оживленное обсуждение этой проблематики на упомянутом выше Всероссийском научно-методическом совещании, выявившее высокую степень согласия среди специалистов относительно методологии изучения отечественной истории ²⁹ .

Главным результатом этих дискуссий является прорастающее в обществе осознание связи времен и вытекающее отсюда понимание исторической преемственности в судьбах России. Так, рушится один из постулатов бинарной системы, утверждающий радикальный разрыв с прошлым как норму движения российской истории. С трудом, но пробивает себе дорогу цивилизационный подход к истории России, требующий рассматривать различные ее периоды как звенья в развитии единой российской цивилизации, каждое из которых означало не только отрицание предыдущего, но и его продолжение.

В этом плане принципиальное значение приобретает осмысление советского времени в отечественной истории. На смену господствовавшему в начале 1990-х годов

²⁷ Могильницкий Б. Г. Историческое познание и историческое сознание. - Историческая наука и историческое сознание. Томск, 2000, с. 38 - 44.

²⁸ Лотман Ю. М. Культура и взрыв. М., 1992, с. 257 - 264.

²⁹ Всероссийское научно-методическое совещание "Проблемы методологии исследований, инновационные подходы и координация научно-образовательной деятельности в преподавании истории в высшей школе". Москва, 29 - 31 января 2003 г. - Новая и новейшая история, 2003, N 3, с. 3.

стр. 14

сплошному отрицанию советского периода, как якобы противоречащего всей российской национальной традиции, постепенно приходит его своеобразное "возвращение" в отечественную историю.

Очевидно, что обозначенная выше проблематика имеет далеко не только научное значение. Ее обсуждение преследует цель не только дать определенную сумму знаний о природе исторического сознания, но и способствовать воспитанию у студентов чувства личной сопричастности к совершающимся в стране и мире переменам и понимания высокой социальной значимости избранной ими специальности. В каком бы качестве молодые люди ни продолжали заниматься историей, они должны четко осознавать свою гражданскую ответственность. Пожалуй, в особенно большой степени это относится к школьным и вузовским преподавателям истории, так как гражданский смысл их профессиональной деятельности и должен заключаться в переориентации общественного сознания на ценности тернарной культурной системы. Такая переориентация не может быть одномоментной. Это длительный исторический процесс. Мы должны сознавать это, но должны также понимать, что иного пути духовного возрождения России, о котором сегодня так много говорится и пишется, нет. Напомню предостережение и в то же время напутствие Й. Хейзинги: "Историческое сознание нашего времени должно быть бдительным, дабы не были воздвигнуты от имени истории кровожадные идолы, которые поглотят культуру" ³⁰ .

Столь же целенаправленно во второй части курса излагаются вопросы, раскрывающие значение истории для политического действия. Еще В. О. Ключевский остроумно заметил: "Политика должна быть не более и не менее как прикладной историей. Теперь она не более как отрицание истории и не менее как ее искажение" ³¹ . Думается, этот афоризм, пусть и в заостренной форме, и в настоящее время достаточно точно выражает характер взаимоотношения истории и политики, идеального и реального.

Эффективность политического решения и, следовательно, политического действия зависит от его исторической обоснованности. Ибо политическое поле, на котором оно происходит, уходит в своей подпочве в прошлое. Все политические, социальные, правовые и иные институты, сама конфигурация соперничающих или сотрудничающих социально-политических сил - "родом из прошлого" и может быть понята только в исторической ретроспективе.

Тем самым определяется значение исторического знания в механизме принятия политического решения, и чем оно масштабнее, тем настоятельнее является обращение политиков к историческому опыту. В изучении и обобщении исторического опыта, извлечении из него уроков и рекомендаций и состоит политическая функция исторической науки, во многом определяющая ее социальный статус. Вместе с тем, в курсе обращается внимание слушателей на трудности, стоящие на пути реализации этой функции.

Это трудности двоякого рода. Во-первых, они связаны со степенью зрелости исторической науки, ее политической и идеологической неангажированности и проистекающей отсюда способности к объективному осмыслению опыта прошлого и извлечения из него уроков, наконец, далеко не в последнюю очередь, от профессионального мастерства историков, позволяющего им органически соединить изучение прошлого с пониманием настоящего, раскрыть ведущие тенденции и закономерности общественного развития. Приходится, однако, признать, что эти качества в их совокупности далеко не всегда присутствуют в историческом познании, что нередко обращение к прошлому носит конъюнктурный характер.

Поэтому в курсе освещается различие между понятиями "актуальность" и "злободневность" в истории. Если первое из них характеризует политические обязательст-

³⁰ Цит. по: Тавризян Г. М. Йохан Хейзинга..., с. 431.

³¹ Ключевский В. О. Письма. Дневники. Афоризмы и мысли об истории. М., 1968, с. 323.

стр. 15

ва истории, ее способность быть социально полезной в решении стоящих перед обществом проблем, в том числе и в сфере политики, то второе означает произвольное препарирование опыта прошлого на злобу дня и потребу времени в угоду тем или иным сиюминутным политическим интенциям и лозунгам. Собственно, мера зрелости исторической науки и выражается в ее способности освободиться от подобного рода конъюнктурных поделок.

Во-вторых, реализация политической функции исторической науки зависит от степени зрелости самого общества, в особенности его политического руководства, его готовности и способности востребовать и воспринимать рекомендации исторической науки. К сожалению, слишком часто политические элиты не обнаруживают ни способности учиться на уроках истории, ни даже готовности обращаться в поисках адекватного решения современных проблем к опыту прошлого. Невостребованность исторического опыта обществом, в особенности его правящими элитами, стало одной из характеристик XX в. Именно поэтому А. Тойнби на закате своей жизни с такой горечью писал об исторической амнезии, поразившей общество с его почти принципиальным игнорированием опыта истории. "Это неизвлечение уроков из очевидных фактов, это упрямое и постоянное неизвлечение уроков делает меня пессимистичным", - писал он, подводя итоги своих раздумий о взаимоотношении истории и общества ³² .

Не продолжая далее характеристику структуры и содержания курса, подчеркну лишь, что по своему замыслу он является опытом системного подхода к преподаванию методологии истории. Лектор стремится дать своим слушателям целостное представление о природе исторического познания в органической взаимосвязи составляющих его аспектов и, таким образом, показать им научный и социальный потенциал истории, а также условия и предпосылки его реализации. Благодаря этому студенты смогут получить систематическое знание о современном понимании истории.

Решение этой задачи, однако, может быть адекватным лишь при наличии у студентов достаточного уровня общенаучной и общеисторической подготовки. Вот почему проблема взаимоотношения курса методологии истории с другими общенаучными и общеисторическими курсами приобретает в университетском преподавании принципиально важное значение. Ибо лишь устанавливая внутрикурсовые и межпредметные связи, мы можем получить требуемый современным университетским образованием органический сплав теоретического и конкретно-исторического знания.

Но это может быть достигнуто лишь совместными усилиями преподавателей всех университетских дисциплин. Что касается курса методологии истории, то я пытаюсь строить его на знакомом студентам историографическом материале с обращением к их знаниям по отечественной и всеобщей истории. Поэтому нередко монолог лектора превращается в оживленный диалог со своими слушателями, что в значительной степени должно способствовать усвоению ими содержания курса. Не будем забывать, что методология истории в структуре исторического знания является самой абстрактной, а следовательно и наиболее трудной для осмысления частью исторического знания. Вот почему в ее преподавании так необходимы совместные усилия обеих сторон - тех, кто учит, и тех, кого учат. Лишь основываясь на знании студентами конкретного исторического материала, можно преподавать курс методологии истории. С 2003 - 2004 учебного года, за счет введения практических занятий по курсу, предполагается дальнейшее расширение возможностей диалога между преподавателем и студентами, обсуждения новейших методов и методик исторического исследования.

Поскольку все обозначенные в курсе проблемы рассматриваются в контексте дискуссий в российской и мировой науке о природе исторического познания, неотъ-

³² Toynbe on Toynbe A. Conversation between AJ. Toynbe and G.G. Urban. New York, 1974, p. 48^19.

стр. 16

емлемым его структурным элементом является историографическая составляющая, позволяющая слушателям представить не только позицию лектора, но и современную историографическую ситуацию в целом. Поэтому курс обильно насыщен историографическим материалом. Его своеобразным дополнением является читаемый автором четырехсеместровый курс по истории исторической мысли XX в. Так достигается органическое единство методологического и историографического преподавания.

Из этого единства вырос организованный и руководимый И. Ю. Николаевой уникальный для Томска методологический семинар, в котором наряду со студентами старших курсов и аспирантами принимают участие молодые преподаватели из разных университетов города. В фокусе семинара - отработка различных исследовательских стратегий на основе конкретных исторических сюжетов из средневековой истории России и Запада.

Опыт преподавания методологии истории в Томском государственном университете не может, разумеется, рассматриваться как эталонный. Это лишь одна из возможных версий такого преподавания. На упоминавшемся Всероссийском научно-методическом совещании 2003 г. были предложены и другие версии, иные содержательные приоритеты. Отмечу, в частности, изложенный З. А. Чеканцевой опыт организации преподавания методологии истории в Новосибирском государственном педагогическом университете с акцентом на самостоятельное изучение студентами методологических текстов.

Главное же, что оживленная дискуссия на этом совещании показала, что при всем разнообразии подходов к университетскому преподаванию методологии истории, необходимость преподавания этого курса представляется бесспорной. Достигнута большая степень согласия в понимании его задач. Это должен быть творческий курс, основанный на совместной работе преподавателя и студентов. Слушателям не просто сообщается некоторая сумма доктринального знания. Они вовлекаются в живой процесс формирования современного образа истории как широкой социокультурной дисциплины, стремящейся представить человеку, находящемуся в стремительно изменяющемся современном мире, необходимые точки опоры.

Постоянный адрес данной публикации: