В середине XVII в. Вестфальский (1648), Пиренейский (1659) и Оливский (1660)¹ мирные конгрессы должны были положить конец кризисной эпохе, характеризовавшейся крупными потрясениями общеевропейского масштаба во внутренней и международной жизни государств. Но едва облака войны стали рассеиваться, как на небосклоне Западной Европы возник решительный французский король Людовик XIV, задавшийся целью округлить свои и так немалые владения. А к концу столетия на северо-востоке континента появился воинственный Карл XII Шведский, стремившийся к гегемонии в этом регионе. Эпоха гармонии и всеобщего мира отнюдь не наступила, однако можно говорить о достижении определенной стабильности, которая могла привести отношения между государствами и народами к новому политическому равновесию, и начале формирования новых форм взаимного сосуществования, активно апробировавшихся в политике, экономике, культуре. Новым явлением стал мир "дворов и альянсов", обычно именуемый Старым порядком, который внутри- и внешнеполитически, в культурной сфере, в отношениях между государством и церковью, в экономической области и в науке достаточно отчетливо провел черту между поздним средневековьем и новым временем. В это время для международного сообщества новое значение приобрела аристократия, которая, по меньшей мере, еще два столетия определяла судьбу государств континента. Новые формы европейского бытия формировались в тесном взаимодействии методов адаптации и конкуренции.

Следствием конкуренции и ярким примером адаптации как раз и являлась монархизация европейских правителей и государств, речь о которой пойдет в настоящей статье. По сути, она была частью другого процесса большой значимости - подъема средних и малых государств, которые, являясь неотъемлемой частью континента, стремились к суверенитету, обеспечивавшему их независимое существование. В конце XVII в. монархической государственностью, то есть полным суверенитетом, обладали Франция, Испания, Англия, Португалия и Швеция. В других монархиях, или "квази-монар-

Ивонина Людмила Ивановна - доктор исторических наук, профессор Смоленского государственного университета.

хиях", сословия в целом или круг выборщиков участвовали в передаче власти, как, например, в Священной Римской империи, Венгрии, Речи Посполитой, Дании и Папском государстве². Однако монархизация оказалась феноменом более широким и была характерна не только для средних и малых правителей и их территорий. Она включала в себя как превращение территориального или регионального княжества (курфюршества, герцогства и т.д.) в королевство, а их правителей - в королей, так и обретение той же короны в другом государстве, а также повышение статуса правителя огромной территории в европейской системе государств. Обрисуем в общих чертах условия, вызвавшие этот процесс к жизни.

Сразу же оговоримся, что мы оставляем за собой право пользоваться термином "Старый порядок", не нарушая историографическую традицию для удобства изложения и восприятия. Тем не менее, вслед за представителями новой исторической науки согласимся с тем, что он все-таки не отражает все грани жизни многоликого и динамичного общества того времени. "Классическая Европа" - термин, как представляется, более точный для определения всех сторон жизни второй половины XVII - первой половины XVIII века. П. Шоню определил основное содержание той эпохи как "возникновение ментальных структур будущей планетарной цивилизации в экономических, социальных и политических рамках, по-прежнему целиком пронизанных многовековыми традициями"³. Важно отметить, что понятие "Европа" постепенно вытесняло понятие "христианский мир". Еще можно добавить, что государство Людовика XIV, о котором подробнее будет сказано ниже, по мнению современных историков определенно являлось движением вперед, к "премированной королевской деятельности", и в этом смысле к тому времени будет слишком свободным прилагать термин "Старый порядок"⁴.

Вообще дискуссия об эпохально-специфическом качестве государства раннего нового времени никогда не закончится, и это вполне нормально, как считают историки. Исследователями Старого порядка системное понятие "абсолютизм" перманентно подвергается критике, доходящей до утверждения, что эту категорию следует вообще удалить из ряда исторических дискурсов⁵. Также имеет место точка зрения, что понятие "абсолютизм" применимо только к Франции эпохи Людовика XIV. Но был ли абсолютизм мифом, как полагает целый ряд историков? И являлся ли абсолютизм французского короля "абсолютным"? Конечно, это понятие, не подвергавшееся критической оценке до 1830-х гг., можно рассматривать как анахронизм. Однако люди, жившие в XVII в., имели ясную концепцию абсолютной власти и столь же ясное представление, как Король-Солнце должен был создавать и создавал ее. В силу этого на практике и в теории монархия была отождествляемым феноменом. Тем не менее, король и его министры отнюдь не преуспели во внедрении многого из того, чего стремились достичь. Разнообразие традиций и законов, весов и мер, и даже языка приводили к провалу даже самых эффективных "стандартизирующих" усилий французских революционеров конца XVIII века. Думается, Людовик не достиг реальной монополии на власть в своем королевстве, но он создал великолепную политическую культуру абсолютизма, воплощенную в Версале. Ритуал, искусство и архитектура - все они могут рассматриваться как инструменты самоутверждения, как продолжение войны и дипломатии другими средствами. Французский абсолютизм был не просто стилем, а средством воздействия. И это воздействие реально сказалось на государственном строительстве рассматриваемого периода⁶.

Очевидно, что уже с конца XVI - начала XVII в. европейские государства постепенно приобретали иной облик. В них развивались новые принци-

пы и структуры внутреннего порядка, которые, собственно, и отразились со второй половины XVII столетия на новой игре в международных отношениях. Ведь утвердившийся после Вестфальского мира новый политический порядок преломлялся через высшую государственную власть - монархическую или республиканскую - и взаимное сцепление всех звеньев этой власти: институционализации, бюрократизации, божественного и естественного права, постоянного контроля и социального дисциплинирования, то есть принуждения к единообразию с целью формирования государственного подданного. Причем последнее касалось не только простых подданных, но и дворянства, бюрократии и политической элиты вместе взятых, включая и военных. Абсолютизм не был неограниченным деспотизмом отчасти и в силу того, что представлял собой, как подчеркнул немецкий историк Х. Шиллинг, позднехристианский цивилизационный тип, исходивший непосредственно из дуализма между государством и церковью. Это обеспечивало баланс в структурах власти и делало ее относительной. Главным итогом войн предшествовавшего "конфессионального века" (вторая половина XVI - первая половина XVII в.) являлась секуляризация религии и политики⁷. Хотя эти две категории еще долгое время взаимодействовали во внутренней политике, в дипломатии роль этой взаимосвязи была утеряна.

Нельзя не заметить, что во времена Классической Европы качественные политические перемены охватили все уголки континента: их переживали как монархии - Англия, Франция, Испания, так и республики - Соединенные Провинции, Венеция. По-новому формировалась и Священная Римская империя - не как надгосударственный союз, ибо это было невозможно, хотя позднее ряд историков рассматривал ее как нацию в современном смысле. Государство раннего нового времени формировалось в Германии как территориальное, ибо имперская конституция после Вестфальского мира не определяла ее суверенитет над многочисленными княжествами, герцогствами и городами, а давало им свободу отношений друг с другом и с другими европейскими державами. Кроме того, Империя частично внутренне модернизировалась на правовой основе, что диктовалось необходимостью войти в мир суверенных государств⁸. А политические структуры, неспособные достичь, по Максу Веберу, "монополий легитимной силы", такие, как Речь Посполитая, становились легкой добычей для соперников, которые использовали признаки времени более эффективно. Успешное государство также нуждалось в адаптации к экономическим и социальным изменениям. Только те, кто преуспели в интеграции своих элит, могли конкурировать. Этого можно было достичь через двор (проект Версаля), через репрезентативную ассамблею, как английский парламент, через службу аристократии, как в Пруссии и России, или через комбинацию всех этих составляющих, как в Габсбургской монархии⁹.

Централизованное, бюрократизированное и во многом милитаризованное управление государством Классической Европы, подобно любой другой форме политики, было искусством возможного. К тому же, личные амбиции абсолютных правителей часто увеличивали их возможности, постоянно заставляя стремиться к расширению сфер влияния и повышению своего статуса среди других государств, что, безусловно, укрепляло их позиции и внутри страны. Так, шведский король Густав II Адольф, Великий курфюрст Бранденбурга-Пруссии Фридрих-Вильгельм I и русский государь Петр Великий радикальным образом изменили внутреннее и внешнее положение своих владений. В принципе, не будет слишком поверхностным утверждать, что абсолютные монархии усилили государство раннего нового времени в территориально-политическом, правовом, экономическом и культурном отношениях.

Одной из характерных черт Классической Европы была фундаментальная разница между двумя политическими системами - республиками и монархиями, исходившая из отсутствия или существования дворов, высшего общества и соответствовавшей им культуры. Двор как институт и форма существования переживал взлет, ему принадлежало бесспорное первенство в политике и моде, тогда как республики представлялись либо опасными, либо старомодными, отсталыми и неразвитыми, тогда как современная историко-политическая традиция исходит из опыта как республик, так и монархий. Во всей Европе монархия, как институт, была нормой.

Почему же республиканизм не был популярен в то время? Потому что его главным концептом была свобода, пугавшая всех после потрясений и смут середины XVII века. Например, итальянский республиканизм основывался на бюргерской (городской) свободе, республиканизм английских протестантов, таких, как Джон Мильтон или Элджернон Сидни, - на свободе религиозной. Мильтон так выражал примат свободной республики: "Это свобода совести, которая прежде всех вещей должна быть для всех людей самой дорогой и предпочитаемой, и ни одно правительство не может ее ограничивать, а только защищать..."¹⁰. Свобода была главным понятием республиканской мысли. Поэтому свобода и монархия оказались несовместимыми в государствах Старого порядка, что в дальнейшем породило кризис государства, выполнившего свои функции. Ведь абсолютизм был призван покончить с традиционным средневековым правом, по крайней мере, скорректировать и адаптировать его к новым условиям. И большинство образованных европейцев, несмотря на критику современных им реалий, полагало, что монархия является наилучшей формой правления. Именно от государей ожидали справедливого и эффективного управления страной.

Подобные общественные взгляды только укрепляли позиции двора и его неотъемлемой социальной черты - придворного общества. Как отмечал автор концепции придворного общества немецкий социолог Н. Элиас, "в абсолютных монархиях, где роль сословно-представительных учреждений была сведена к минимуму, двор монарха соединял в себе, как и на более ранних этапах развития государства, когда централизация не достигла еще такой степени, функцию домохозяйства всей августейшей семьи с функцией центрального органа государственной администрации, с функцией правительства. Личные и профессиональные задачи и отношения высших лиц государства еще не были так строго и недвусмысленно разделены и специализированы, как позднее в индустриальных национальных государствах... Развитие придворного общества связано с нарастающей централизацией государственной власти, с растущей монополизацией двух главных источников власти всякого суверена: собираемых со всего общества... "налогов"..., а также военной и полицейской власти"¹¹.

Абсолютистское государство требовало придворной интеграции на различной основе - аристократической и бюрократической. При этом аристократия не просто выполняла военные задачи. По сути, двор в разного рода литературе рассматривают как местопребывание короля и его окружения, параллельно отмечая его функциональные особенности как социально-политического и административного института, а также "цивилизатора" дворянства. Ядром двора являлся Дом короля, то есть большие и малые службы, где были заняты лица благородного и неблагородного происхождения, находившиеся при короле в месте его пребывания. Эти службы были организованы для поддержания необходимой частной жизни суверена и церемониала вокруг его персоны. Уже во время становления Вестфальской системы государств (вторая половина XVII - первая четверть XVIII в.) двор представлял

собой единственный силовой центр государства с формализованными и перманентными институтами власти, а также быстро растущим персоналом для его содержания и соответствовавшим правителю аппаратом управления. К тому же он являлся центром патронажа и клиентелы, ранг, влияние и внешний вид которой определяли вес правителя. Первоначально, кроме монархов, двор создавался также высшим дворянством - это было характерно как для Священной Римской империи, где князья сами были правителями территориальных княжеств, так и для европейских централизованных государств, где существовали сильное влияние и право высшей аристократии, и была создана патронажная система, конкурировавшая с королевской властью¹².

Примерно к 1700 г. в наиболее сильных монархиях Европы местные дворянские дворы слились в единый двор, превратившийся фактически в государство. Формирование государства Старого порядка происходило нелегким путем: Людовику XIV пришлось пережить серьезное выступление против усиления королевской власти и государственного единства - Фронду (1648 - 1653)¹³. Своей политикой французский монарх не только заставил, но и привлек дворян ко двору, при котором превыше всего ценились искусства, высший церемониал и остроумная беседа. Как известно, двор Короля-Солнце считался первым и образцовым для всей Европы, являл собой как бы своеобразную модель "метрополии", обязательную для подражания "местными артистами"¹⁴. Разумеется, в этом подражании Европа проявляла различную степень энтузиазма. Однако по сравнению с высоким качеством достижений Людовика XIV и самоуверенностью самого монарха многие иностранные дворы казались старомодными и провинциальными.

Вся политическая культура той эпохи формировалась под явным влиянием Версаля. Но то, что Париж играл роль одновременно Греции и Рима античного мира, было мифом недолго. Как только другие европейские политические и культурные центры приобретали уверенность, отмечает английский историк Т. Бланнинг, культурная основа, с помощью которой Людовик обеспечивал свое влияние в Европе, становилась серьезной проблемой для короля и для его подданных¹⁵. Но все же этот миф был реален и весьма привлекателен. Всепроникающее влияние Франции того времени сказалось в повсеместной моде на все французское и в роли французского языка в качестве международного средства общения, языка дипломатии и культуры.

Разумеется, многое в этой политической культуре зависело от умелой репрезентации власти. В широком социологическом смысле это хорошо обосновано немецким социологом Ю. Хабермасом и развито его многочисленными последователями. Квинтэссенция концепции Хабермаса состоит в том, что перед тем, как в современном понимании члены национального собрания стали представлять нацию, имел место переходный от средневековья этап, когда представительская сфера публичной власти ограничивалась двором. Точнее, двор являлся связующим звеном для представительства монарха. Эта представительская функция осуществлялась в праздниках, спектаклях и церемониях, в панегирической литературе, проповедях, в печатной и портретной продукции. Участники всех этих действ в любом случае идентифицировали себя при репрезентации правителя с его властью и престижем. Панегирический стиль выражался и в том, что еще при жизни, а тем более после смерти властителей им присваивался эпитет "Великий"¹⁶. Государство в Классической Европе в большой степени идентифицировалось с династией, и только в начале XIX в. оформилось определение государства в современном смысле.

Людовик XIV как раз и является создателем той модели репрезентации монархии, династии и государства, которая играла роль орудия во внешней

политике Франции во время Старого порядка. Опиравшийся на наследие талантливых первых министров Франции кардиналов Ришелье и Мазарини, этот монарх сумел создать с помощью отточенной и централизованной организации двора и придворного общества государство, целью которого являлись защита и развитие своего наследства. Дворянство Франции служило Королю-Солнцу противовесом против других социальных слоев населения в качестве средства укрепления его власти¹⁷. Здесь же хочется заметить, что именно в 1600 - 1800 гг. в Европе происходила консолидация нобилитета. Аристократические горизонты становились как более "национальными" (государственными), так и интернациональными. Со второй половины XVII в. все большее число дворян совершали путешествия и распространяли французский язык среди элиты стран континента, и это двигало процесс интеграции. А в XVIII в. "национальная" аристократия стала частью международной элиты¹⁸.

Династический подъем Дома Бурбонов был тесно связан с династическими представлениями самих монархов, во-первых, и, во-вторых, с мощным импульсом официальной династической историографии и разнообразной публицистики правления Короля-Солнце. В сочинениях Октава Периньи, Поля Пеллисона-Фонтанье, Жака-Бениня Боссюэ, секретарей маркиза де Торси, наконец, самого Людовика XIV подчеркивалось, что монарх должен отождествлять свои обязанности с обязанностями династии¹⁹. Вообще цель любой династической историографии и других сочинений, равно как и самих представлений королей, - легитимация и прославление своей династии, подъем ее влияния на высочайшую ступень в Европе. Династическая историография играла центральную роль в конструировании модели династии, параллельно следовали старания на поприще искусства усилить положительное восприятие конкретного правителя на фоне его конкуренции с другими династиями. И подкреплялось это все политикой. Тем не менее, уже со второй половины века Просвещения в идеологии и практике просвещенного абсолютизма в Европе утверждалось понимание монарха как "первого слуги государства", что означало отход от политической культуры Версаля²⁰.

Легитимация государя в раннее новое время не только основывалась на его личности и демонстрировалась им - ее основы создавались правом. Как свидетельствовали сами современники, государи нуждались в законе, что было феноменом, который английский историк С. Хиндл назвал "легализмом" и зерном государственного строительства раннего нового времени²¹.

На первый взгляд, французский двор казался средоточием жизни между равными. Во дворце и садах Версаля король Людовик создал барочную сцену, на которой практически ежедневно проводились новые целенаправленные праздники и представления, на которых правитель инсценировал единство, честь и силу своего государства. Но жизнь в придворном обществе отнюдь не была мирной. На фоне царившей ритуализации жизненного уклада и строгой иерархии не прекращались аферы, интриги, споры о рангах и монаршей милости. Один придворный зависел от другого, а все вместе - от короля. Кто сегодня занимал высокое положение, завтра мог его лишиться. "Жизнь при дворе - это серьезная и печальная игра, которая предполагает, что следует правильно располагать свои полки и батареи, иметь вполне определенные намерения, последовательно выполнять их, препятствовать исполнению намерений своих противников, иногда рисковать и играть в расчете на случай; и после всех этих отступлений и маневров выясняется, что это шахматы и, возможно, уже грозит неизбежный мат"²². И все же эти "печали" и противоречия способствовали развитию двора и страны в определенных рамках и на определенном промежутке времени, а также во многом определили небывалый расцвет культуры Просвещения.

В принципе, культура Старого порядка, и особенно ее яркое воплощение в классицизме, была чем-то несравненно большим, нежели просто государственная пропаганда. Она являлась своеобразной альтернативой для понимания эпохи в целом. В XVII столетии в Западной и Центральной Европе способностью читать и писать обладала лишь элита общества, но в дальнейшем эта способность становится желаемой и вполне реализуемой целью для каждого. Уже в начале XVIII в. можно было говорить об эпохе "сейсмических" изменений в европейской культуре, когда мыслящий рассудок стал главным мерилом всего существующего²³. Призывавшая человека к совершенствованию, она придавала дворам и правителям влиятельных держав еще большую привлекательность.

Тогда как культура Классической Европы репрезентативно и красочно пропагандировала "дружелюбный" мир двора, последний способствовал подъему науки - именно тогда большинство ученых стали ощущать себя единым сообществом. Носителями этого подъема стали, в первую очередь, Академии наук, которые в большинстве стран Европы являлись наследниками старых университетов, уже в конце XVI в. готовых к союзу с формировавшимися централизованными и территориальными государствами и являвшимися не только центрами академического обучения, но и исследовательской и интеллектуальной жизни. Академии же становились центрами наук и искусств только с XVII в. и от союза с государством переходили к широким связям с обществом. Когда монарх понимал, что его государство, благодаря изучению природы, извлечет экономические и политические выгоды и сможет успешно конкурировать с другими странами, он или, чаще всего, его более разумный министр становились инициаторами основания научных обществ. Кстати, первый министр Франции кардинал Жан-Арман дю Плесси де Ришелье в 1635 г. основал не Академию наук, а Французскую Академию языка и литературы. Академию наук во Франции по образцу Английского королевского общества от имени Людовика XIV в 1666 г. основал генеральный контролер финансов Жан-Батист Кольбер: Первая же Академия наук в Европе - Английское Королевское общество - была создана в 1662 г. по специальной королевской хартии и при поддержке большой группы ученых. А в 1711 г. появилась Прусская Академия наук.

Развитие науки вело государство Классической Европы по пути дальнейшего и более интенсивного развития экономики и повышения престижа его правителя. Правда, экономически более развитые страны - Англия и Республика Соединенных Провинций - все равно в раннее новое время оставались впереди благодаря особенностям генезиса капитализма и быстрому освоению Атлантики²⁴. Европейским дворам, не брезговавшим и экономическим шпионажем, приходилось, к тому же, безуспешно догонять Францию, сделавшую резкий скачок в годы реформ Ж. -Б. Кольбера. Меркантилизм и протекционизм во французской экономике стали образцом экономической политики большинства правителей континента. Таким образом, помимо непосредственного и очевидного воздействия на внутриполитические, социальные и культурные трансформации государства, политика монархий становилась существенным импульсом и для развития экономических структур. Существование дворов в переходную эпоху являлось необходимостью и, пожалуй, единственной возможностью для большинства европейских государств укрепить и монополизировать центральную власть, подготовить соответствующую почву и создать дальнейшие условия для развития территориального государства нового времени.

Как бы там ни было, именно во Франции при Людовике XIV монополизация центральной власти достигла небывалых доселе высот. Во многом бла-

годаря этому монарху чаще всего именно с монархическим образом правления связывалось самое привлекательное для любого правителя состояние - наличие непререкаемого авторитета, способного мобилизовать имеющиеся в распоряжении ресурсы, усилить мощь государства и достичь желаемого величия и престижа. Поэтому феномен "монархизации" европейских правителей и государств, получил наибольшее проявление в рамках Классической Европы.

То было время всеобщей модернизации политической жизни, возведения в высокий ранг церемониала на разных уровнях, проникшего в систему международного представительства и во многом определявшего положение и силу того или иного государства. Ранг посла часто зависел не столько от его способностей, сколько от репутации и роли его государя и государства в международно-правовой системе: даже кресло на переговорах соответствовало его статусу. Еще задолго до Вестфальского мира кардинал Ришелье в своих теоретических высказываниях и в реальных делах указывал на репутацию как на фактор огромного значения в устремлениях князей²⁵. Все это также, несомненно, усиливало необходимость изменения титулатуры правителя. Кроме того, декларируемое равенство государств в формировавшемся международном праве Вестфальской системы на деле не принималось во внимание в переговорах, и корона на голове правителя страны нередко имела значительный перевес.

Собственно, конкуренция в кругу европейских династий являлась старой игрой. Но в барочном мире дворы и альянсы для государств были почти столь же важны, как ударная сила их армий. Так, за необычайную скромность и бюргерскую бережливость дипломаты Республики Соединенных Провинций нередко подвергались насмешкам на переговорах, несмотря на финансовую силу и ответственную дипломатию страны. В парадных залах аудиенций и на дипломатических приемах ее представители отступали на второй план перед посланниками монарших домов, многие из которых вряд ли могли сравниться с ней богатством и похвастаться большим политическим влиянием.

На рубеже XVII-XVIII вв. Европа вновь представляла собой континент с ускоренным движением в поисках стабильности, все больше осознававший необходимость совершенствования старых и выработки новых норм и механизмов разрешения конфликтов. К 1700 г. проблема ранга и репутации государства приобрела новое качество. Эти понятия тесно переплелись между собой, "концентрируя" международное дворянство и придворную культуру, проявлявшуюся во всем. Была окончательно сформирована политическая эстетика гербов, титулов и обращений (Ваше Превосходительство, Светлость, Высочество, Величество), а также церемоний, зданий, портретов и изображений на монетах. Эта культура наиболее точно отражала статус владыки и была ориентирована на репрезентативность, чувственность и художественное воплощение его политического статуса²⁶.

Решение важнейших внешнеполитических задач требовало церемоний и в дипломатическом мире, где каждое государство имело свое место. При этом любые переговоры, призванные зафиксировать изменения в европейском миропорядке, четко регистрировали подъем или упадок той или иной державы. Поэтому именно в войнах и в завершавших их переговорах для усилившегося государства появлялась возможность продвинуться вперед в списке европейской "табели о рангах".

В последней четверти XVII в. многих амбициозных и дальновидных средних правителей восхитил пример возвышения Оранской династии в лице статхаудера Республики Соединенных Провинций Вильгельма III, ставшего

в результате Славной революции 1688 г. английским королем. Эта династия давно охотилась за королевскими титулами в Европе. Она принадлежала к высшему кругу европейской знати, и, благодаря браку статхаудера Вильгельма II с дочерью английского короля Карла I Стюарта (1625 - 1649) Марией, один из Оранских уже облачался в королевский пурпур. Тем не менее, как правители Голландской республики Оранские занимали в европейской иерархии место позади монархов. Поэтому в 1650 г. Вильгельм II предпринял неудачную попытку монархического переворота, в результате которой Оранские лишились власти статхаудеров на долгих 22 года. Вильгельм III, сын Вильгельма II и Марии Стюарт, в 1672 г. воспользовался политическим кризисом, вызванным нападением Людовика XIV на Голландию, чтобы вернуть себе и династии должность статхаудера. Шестнадцать лет спустя он решительно вступил в борьбу за английскую корону, умело и вовремя отреагировав на политический кризис в Англии и начало войны Аугсбургской лиги (1688 - 1697).

Обретение представителем Оранского дома королевского титула означало перераспределение ролей в иерархии монархов и династий и вызов европейской системе в целом, что было четко зафиксировано при всех дворах²⁷. Ориентируясь на этот пример, в конце XVII - начале XVIII столетия в королевский пурпур оделись саксонская династия Веттинов в Польше, бранденбургские Гогенцоллерны в Пруссии, Ганноверы в Англии и герцоги Савойские - сначала на Сицилии, а затем на Сардинии.

Приобретение королевского статуса было необходимым ответом на то, что немецкий историк Х. Духхардт назвал "волной регализации" (от латинского слова rex - царь, король) в Священной Римской империи, а его коллега Шиллинг - "монархизацией". Наиболее показательного возвышения после Оранского примера достиг Фридрих II Август Саксонский, когда в 1697 г. был избран королем Речи Посполитой. Похожим образом возвысился крупный протестантский курфюрст - Георг Ганноверский, став королем Англии в 1714 г. после смерти Анны Стюарт (1701 - 1714).

Стремление к "возвышению" многие современники называли специфическим пристрастием бранденбургской династии Гогенцоллернов. Но это было не так. И, в первую очередь, в рамках Империи, где, по сути, все князья желали приобрести курфюршеское достоинство или хотя бы увеличить свое влияние на императора. А королевский ранг мог значительно усилить суверенитет государя. Примечательно, что церемонии в отношениях с малыми и средними государствами раннего нового времени вызывали особо пристальное внимание наблюдателей. Как правило, церемониально обозначались сила и ресурсы государства вместе взятые. Ведь политическую игру ограничивали количество подданных, состояние казны или военная мощь. Это влияло и на политику средних и малых государств. Когда же усилия добиться королевского статуса получали положительное решение, государство довольно быстро начинало играть иную роль в европейском театре. При этом не только реальные ресурсы конкретной территории могли иметь решающее значение, но и игра на состоянии равновесия сил во время угрозы ее нарушения в международной системе государств²⁸.

Из всех немецких территориальных государств, возможно, за исключением разве что Баварии и Ганновера, Бранденбург наиболее последовательно двигался к новому политико-конституционному положению. Европеизация, то есть выход за пределы Империи, бранденбургской внешней политики только усиливалась при переходе власти из рук одного правителя в руки другого. Великий курфюрст, "самая хитрая лиса Европы" Фридрих Вильгельм I (1640 - 1688) советовал в своем политическом завещании 1667 г. не-

уклонно расширять территорию государства для увеличения его силы и благосостояния. Поэтому, с одной стороны, имели место многочисленные альянсы и переговоры Бранденбурга с такими европейскими державами, как Франция, Англия или Республика Соединенных Провинций, а с другой - намерения использовать благоприятную ситуацию за счет Польши. При этом старания курфюрста не всегда находили всеобщее одобрение²⁹.

Мудрость, выгодное географическое положение и благоприятные международные обстоятельства - вот факторы, обеспечившие, помимо солидной территориальной основы, коронацию Фридриха I Гогенцоллерна в Кёнигсберге 18 января 1701 года. Новое королевство появилось не на принадлежавших имперскому союзу территориях (Бранденбург), а там, где Фридрих располагал суверенитетом (герцогство Пруссия). Тем не менее, во время двух европейских войн необходимо было уверить ближайших соседей и императора в своей лояльности и обеспечить, или хотя бы продекларировать, их защиту, а еще требовалось искусство согласовать с Веной обязанности Гогенцоллернов как курфюрстов. Во многом начало пути к коронации в Кёнигсберге обеспечивалось тесными контактами с Туринским двором. А внешнеполитические события первых двух декад XVIII столетия невероятно ускорили этот процесс.

Курфюрст Фридрих I получал столь желаемую им корону за помощь императору Леопольду I в войне за испанское наследство и обязательство защищать габсбургского кандидата на будущих имперских выборах. Одобрение Веной повышения ранга одного из курфюрстов Империи было важным, но отнюдь не заменяло европейского мнения в целом. Ведь нового монарха Европы сразу признали не все государства, и еще предстояло проводить тонкую дипломатию в отношении Польши и Швеции. Первыми королевство Пруссию признали морские державы - Англия и Республика Соединенных Провинций. В дальнейшем прусские и английские дипломаты проводили совместную дипломатическую работу с целью европейского признания Фридриха королем³⁰. И церемония коронации в Кёнигсберге, хотя и сопровождалась громкой готической музыкой, прошла второпях под аккомпанемент заметного всем бряцания оружием.

30 тыс. лошадей понадобилось для кавалькады экипажей, которые везли двор из Берлина в Кёнигсберг на коронацию. Коронационная одежда будущего монарха была усыпана бриллиантами на 3 тыс. дукатов каждый, и любопытно отметить, что помазание короля Фридриха выходило за рамки общепринятых традиций, правда, за редким исключением. В 1697 г. шведский король Карл XII сам на себя возложил корону, очевидно, подав тем самым пример как Фридриху, так и в будущем Наполеону Бонапарту. Фридрих возложил на себя корону сам, но это произошло в одной из комнат Кёнигсбергского дворца только после того, как королевская чета побывала в Кафедральном соборе, где короновалась двумя епископами одновременно - кальвинистским и лютеранским.

Более того, Фридрих Гогенцоллерн отказался от вечернего пира по поводу случившегося, четко обозначив путь отхода от устоявшихся традиций, который затем стал именоваться "новой европейской моделью". Эту традицию первой переняла Савойя, но, несмотря на это, прусский политический шаг так и остался именоваться в историографии "Sonderweg" - специальным и исключительным путем³¹. Но стать королем - еще не значит создать королевство. Знаменитый наследник первого короля Пруссии Фридрих Великий говорил, что государство его дедушки напоминало "гермафродита, и было похоже скорее на курфюршество, нежели на королевство"³².

С точки зрения освященных веками традиций, обретение короны Пруссии бранденбургским курфюрстом означало "династическую несправедли-

вость", допускавшуюся с целью достижения равновесия сил в Европе. Разумеется, в континентальной прессе событие 18 января отступило на задний план перед военными действиями и приготовлениями на Западе и Востоке. Но, судя по прогнозам той же прессы, "спектаклю" в Кёнигсберге придавалось общеполитическое звучание. Он был частью совместной европейской силовой игры и венчал союз молодой монархии Гогенцоллернов со старой - Габсбургами. В тот момент это обеспечивало стабильность положения обеих политических сил и надежду на победу над Францией в войне за испанское наследство. Любопытно, что в 1701 г. никто в Европе не предполагал, что в недалеком будущем Пруссия станет главным антагонистом Габсбургов и одной из сильнейших держав континента³³.

Прусский королевский титул был официально признан Утрехтским миром 1713 г. и рядом договоров по окончании других европейских войн. При этом заметим, он был зафиксирован в международных договорах 1714- 1721 гг. вместе с официальными изменениями титулатуры других правителей, к примеру, русского царя Петра Великого, признанного императором. То же, что римская курия на протяжении всего XVIII столетия тормозила процесс признания и именовала прусского короля "маркграфом Бранденбургским", в Берлине переносили легко. Безусловно, возникновение королевства Пруссия только спровоцировало дальнейшие случаи "повышения стоимости" государств и их династий, сопровождавшиеся напряженными стараниями архивариусов отыскать в истории легитимацию нового достоинства. В случае с Гогенцоллернами мнимое существование королевства Пруссия находили уже в VI веке³⁴. Появление королевства Пруссия спровоцировало дальнейшие случаи "повышения стоимости" государств, сопровождавшиеся напряженными стараниями архивариусов отыскать в истории легитимацию достоинства новой династии.

В Италии борьба за корону началась в эпоху Тридцатилетней войны, хотя еще в 1570-х гг. в Великом герцогстве Тосканском была предпринята попытка получить королевское достоинство. Тогда разгорелись долгие споры, в ходе которых были выдвинуты претензии на земли герцогства со стороны императора и папы римского. Но особенно савойцы осознавали свое место в династической структуре континента и сосредоточенно трудились над упрочением своего положения, прославляя свой род в исторических сочинениях, иконографии и, конечно же, состязаясь за короны. С помощью "Савойской королевской декларации" 1632 г. герцог Витторио Амедео I посягнул на королевскую корону, используя для обоснования своих прав фамильные связи савойского дома с правившей на Кипре во времена крестовых походов и вымершей в 1489 г. королевской династией Лузиньянов. Когда герцог Савойский предъявил претензии на Кипр, республика Генуя тут же стала искать обоснование королевского достоинства то в "королевстве Корсика", то в "королевстве Лигурия". Удачи эти действия не принесли. Много позже, в 1691 г. великий герцог Тосканский, который уже именовался "Его Величеством", пытался создать королевство Этрурию³⁵, а в 1695 г. савойцы добились для герцогства права быть причисленными как пьемонтцы, наряду с французами, испанцами и австрийцами, к "политическим нациям"³⁶.

Но все упомянутые итальянские государства осознавали, что принятие королевского титула - одно дело, а признание его остальными державами - другое. Савойский опыт показал, что одними прокламациями и заявлениями нельзя было ограничиваться: дело надо было готовить последовательно и осторожно, поскольку это был не только акт "самоудовлетворения", ведь главная цель состояла в международном признании. Необходимо было вовремя

реагировать на любые изменения в системе государств и успешные примеры монархизации.

Род графов Савойских был известен еще с 1033 года. Его глава в 1416 г. был возведен императором Сигизмундом в герцогское достоинство, принадлежал к чинам Священной Римской империи, а его представители участвовали в рейхстаге. Герцоги Савойские славились завидной плодовитостью: с XVI по XVIII вв. в каждом из поколений рождалось по меньшей мере семеро детей, что позволяло проводить активную матримониальную политику и выдвигать представителей рода на вакантные места в правящей иерархии в Европе. В XV в. один из членов рода был даже избран римским папой. Принадлежность к католической церкви играла также не самую последнюю роль в европейской политической игре представителей Савойского Дома³⁷.

Во время войны за испанское наследство Савойское герцогство превратилось в важного партнера по поддержанию баланса сил в Европе. Герцог Витторио Амедео II, выступив под лозунгом защиты альпийских государств от территориальных претензий Франции, умело воспользовался военными обстоятельствами и зигзагами европейской дипломатии. Он состоял в родстве с саксонскими Веттинами и поэтому был лучше осведомлен о германских делах, чтобы, заручившись международным признанием, приобрести и для своего рода долгожданную королевскую корону. Кроме того, английская королева Анна Стюарт и ее министерство, не забывая, в первую очередь, о своих геополитических интересах в Италии и Средиземноморье, прекрасно понимали, что "Актом о престолонаследии" 1701 г., устанавливавшим протестантское наследование английской короны, они "обидели" католика Витторио Амедео, имевшего династическое право на трон Великобритании. Ведь супруга савойского герцога, герцогиня Анна, являлась внучкой казненного Оливером Кромвелем английского короля Карла I Стюарта (1625 - 1649). Поэтому в конце войны за испанское наследство Британия последовательно стремилась удовлетворить территориальные претензии Витторио Амедео и его желание получить королевское достоинство. Летом 1711 г. английский посол в Вене лорд Питерсборо даже предлагал кандидатуру савойского герцога, как правнука испанского короля Филиппа II, на испанский трон.

Так, коронация в Кёнигсберге 1701 г. имела свой аналог к югу от Альп в виде коронации в Палермо 1713 года. Искусный дипломат, главный инициатор и мотор преобразований в государстве, Витторио Амедео II, опираясь на хорошо организованную армию, проявившую себя еще во время Девятилетней войны (1689 - 1697), и государственное единство, сумел в результате Утрехтского мира заполучить Сицилию, которую он в 1720 г. обменял на Сардинию³⁸. Титул королей Сардинии и Пьемонта завершал долгий путь савойских герцогов к вожделенной короне. Витторио Амедео Савойский, добившись усиления своего государства и его нового статуса, сам того не подозревая, оказался у истоков Рисорджименто, а Королевство Сардинии и Пьемонта, подобно Пруссии в германских землях, стало в середине XIX столетия центром объединения Италии.

Впрочем, в отличие от Пруссии, в области внутренней политики и культурной жизни в XVIII в. Савойя оставалась довольно отсталой страной. В ходе наполеоновских войн король Карло Эммануэле IV в 1798 г. вынужден был отречься от савойского престола, но сохранил за собой Сардинию. Можно отметить некоторые параллели между коронациями 1701 г. в Кёнигсберге и 1713 г. в Палермо: в обоих случаях основание нового достоинства фактически базировалось на идее суверенитета и общественного договора.

Имели место и безуспешные случаи монархизации. Курфюрст Макс Эммануэль Баварский основательно просчитался в выборе союзника в войне за

испанское наследство - Людовика XIV. В итоге "королевские" проекты регализации Южных Нидерландов и их переход в руки баварских Виттельсбахов благодаря громким победам английского полководца герцога Мальборо, особенно при Бленхайме в 1704 г., так и остались на бумаге³⁹.

Можно выделить две возможные и разрабатываемые в теории и на практике линии развития государств континента рассматриваемого времени - монархизацию и республиканизацию. Первый путь, шедший параллельно с усилением власти и суверенитета европейских государей, ассоциировался в глазах большинства современников с порядком и спокойствием, а второй - с отсталостью, с одной стороны, и кризисом и анархией, с другой. Будущее государств нового времени и отношений между ними заключалось не в старой иерархии в рамках Европы, и "монархизация" была одним из тех методов, которые должны были сломать старую иерархию понятными ей способами.

Для того чтобы выжить и быть признанным, новые монархии начала XVIII столетия должны были очень быстро интегрироваться в европейское международное право и найти надежных партнеров. Поэтому дипломатические усилия этих монархий были направлены на то, чтобы сделаться незаменимыми в европейском балансе сил.

Нам не представляется слишком поверхностным утверждение, что феномен "монархизации" усилил государство раннего нового времени в территориально-политическом, правовом, экономическом и культурном отношениях. В нем также кроются политические истоки будущего объединения Германии и Рисорджименто в Италии, превращения Великобритании в "мастерскую мира", а России - в великую державу. Вместе с тем, посмотрим на другую сторону медали. Монархизация законсервировала Старый порядок в Европе, что привело к Французской революции конца XVIII в. и целому ряду революций XIX столетия, развитию рабочего движения и национализма. Ее последствия, не исключено, сказываются и сегодня.

Примечания

1. Вестфальский мир завершил Тридцатилетнюю войну (1618 - 1648), Пиренейский мир - долгое противостояние между Францией и Испанией, а Оливский мир, подписанный неподалеку от Данцига с участием Бранденбурга-Пруссии - между Речью Посполитой и Швецией. Этот мир и Копенгагенский договор 1660 г. завершили Северную войну 1655- 1660 гг. и обозначили зенит Шведской империи.

2. SCHNETTGER M. Kleinstaaten in der Fruher Neuzeit. - Historische Zeitschrift. Band 286, Heft. 3, Juni 2008, S. 605, 609; DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne 1650 - 1800. Stuttgart. 2003, S. 16.

3. ШОНЮ П. Цивилизация классической Европы. Екатеринбург. 2005, с. 10 - 11.

4. WREDE M. Adel und Krone, Hof und Staat. - Zeitschrift fur Historische Forschung. Band. 37, Heft. 3, 2010, S. 455.

5. ХЕНШЕЛЛ Н. Миф абсолютизма. СПб. 2003; NEUGEBAUER W. Staat-Krieg-Korporation. Zur Genese politischen Strukturen im 17 und 18. Jahrhundert. - Historisches Jahrbuch. Jg. 123. 2003, S. 197.

6. BLANNING T. The Pursuit of Glory. Europe 1648 - 1815. L. 2008, p. XXIV, 215 - 217.

7. SCHILLING H. Europa um 1700. Eine Welt der Hofe und Allianzen und eine Hierarchie der Dynastien. Preussen 1701. Eine europaische Geschichte Essays. Berlin. 2001, S. 15.

8. Ibid., S. 17.

9. MANN M. Geschichte der Macht. Band 3. Teil 1. Frankfurt-N.Y. 1998, S. 14.

10. MILTON J. The readie and Easie Way to Establish a Free Commonwealth. Selections. Oxford. 1991, p. 349; GELDEREN M. van. Republikanismus in Europa. Deutsch-Niederlandischen Perspektiven. 1580 - 1650. Aspecte der Politische Kommunikation in Europa des 16 und 17 Jahrhunderts. Munchen. 2004, S. 285.

11. ЭЛИАС Н. Придворное общество. М. 2002, с. 10 - 11.

12. SCHILLING H. Op. cit., S. 17.

13. Фронда - политическое движение во Франции в 1648 - 1652 гг. с разнородным социальным составом участников, название которого происходит от французского слова "La Fronde" ("праща" либо "камень от пращи"), как символа протеста против власти, когда все противоборствующие силы пришли в анархическое движение и защищали только свои интересы. Как политическое движение не обладала внутренней цельностью, являясь, по сути, смутой. См.: МАЛОВ В. Н. Парламентская Фронда. Франция 1643 - 1653. М. 2009, с. 18, 22.

14. BELY L. Les relations internationales en Europe - XVIIe-XVIIIe siecles. Paris. 1992, p. 80 - 81; DUCHHARDT H. Krieg und Frieden im Zeitalter Ludwigs XIV. Dusseldorf. 1987, S. 101.

15. BLANNING T. The Culture of Power and the Power of Culture. Old Regime Europe 1660 - 1789. Oxford. 2002, p. 5, 76 - 77.

16. HABERMAS J. Strukturwandel der Offentlichkeit. Neuwied am Rhein. 1962; DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne 1650 - 1800, S. 50 - 56.

17. BARBICHE B. Les institutions de la monarchic francaise a l'epoque Moderne XVI-XVIII siecle. Paris. 2001, p. 234 - 240; WREDE M. Adel und Krone, S. 449, 451.

18. The European Nobilities in the Seventeenth and Eighteenth Centuries. Vol. I. Western Europe. L. -N.Y. 1995, p. 20 - 24, 52.

19. LOUIS XIV. Memoires pour L'instruction du Dauphin. Par. P. Goubert. Paris. 1992; KLAITS J. Printed propaganda under Loius XIV. Absolute Monarchy and Public Opinion. Princeton. N.Y. 1976; GRELL Ch. L'histoire entre erudition et philosophie. Etude sur la connaissance historique a l'age des Lumieres. Paris. 1993.

20. DUCHHARDT H. Op. cit., S. 58.

21. ASCH R., FEIST D. Einleitung. Staatsbildung als kulturellen Prozess. Strukturwandel und Legitimation vor Herrschaft in der Fruher Neuzeit. Koln-Weimar-Wien. 2005, S. 2 - 3.

22. SOLNON J. -F. La Cour de France. Paris. 1987, p. 163 - 185.

23. The Eighteenth Century Europe 1688 - 1815. Oxford. 2000, p. 3 - 4.

24. См. подробнее: ORMOND D. The Rise of Commercial Empires. England and the Netherlands in the Age of Mercantilism, 1650 - 1770. Cambridge. 2003, p. 14 - 15.

25. ROHRSCHNEIDER M. Reputation als Leitifaktor in den internationalen Beziehungen der Fruher Neuzeit. - Historische Zeitschrift. Bd. 291, Nf. 2. 2010, S. 335.

26. Op. cit., S. 88.

27. THOMSON M. Parliament and foreign policy 1689 - 1719. William III and Louis XIV. Liverpool. 1968, p. 191 - 192.

28. WREDE M. Op. cit., S. 617 - 618.

29. SCHILLING H. Op. cit., S. 18.

30. Ibid., S. 28.

31. Ibid., S. 29.

32. Цит. по: BLANNING T. Op. cit., p. 228 - 229.

33. Deutsche Geschichte in Quelien und Darstellung. Band 5. Zeitalter des Absolutismus 1648 - 1789. Stuttgart. 1997, S. 267 - 273; SIENELL S. Die Kaiserlichen Beratungsgremien und die Spanische Erbfolgefrage. Mitteilungen des Osterreichischen Staatsarchivs. 47. 1999, S. 117 - 118.

34. DUCHHARDT H. Der 18 Januar 1701 und die europaische Monarchie. - Majestas, S. 153 - 156.

35. Ibid., S. 151; SCHNETTGER M. Op. cit., S. 616.

36. SYMCOX G. Victor Amadeus II. Absolutism in the Savoyard State (1675 - 1730). L. 1983, p. 71 - 78.

37. БУЭС А. Курляндское герцогство и борьба за господство в Прибалтике в XVI-XVIII вв. В кн.: Россия, Польша, Германия в европейской и мировой политике XVI-XX вв. М. 2002, с. 47; POLLAK M.D. Turin 1564 - 1680. Urban Design, Military Culture and the Creation of the Absolutist Capital. Chicago. 1991, p. 1 - 34.

38. The letters and diplomatic instructions of Queen Anne. L. 1935, p. 270, 287 - 289; DUCHHARDT H. Europa am Vorabend der Moderne, S. 90 - 99.

39. SCHRYVER R. de. Max II Emanuel von Bayern. Mainz. 1996, S. 4, 8 - 9; Recuel des inctructions donnees aux ambassadeurs et ministres de France depuis des traites de Westphalie jusqu'a la Revolution Francaise. Par A. Levon. VII. Paris. 1889, p. 190; SCHMIDT H. Prinz Eugen und Marlborough. Prinz Eugen von Savoyen und seine Zeit. Freiburg-Wurzburg. 1986, S. 151 - 153.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - Л. И. Ивонина:

Комментарии: