Общественные деятели, публицисты и историки ГДР, борясь за миролюбивую и демократическую Германию, критически оценивают историческое прошлое Германии и призывают немецкий народ осудить те реакционные силы и решительно отбросить те агрессивные традиции, которые принесли неисчислимые бедствия народам Европы. Консервативные западногерманские историки, напротив, усердно служат империалистической реакции. Чтобы обелить ее милитаристско-реваншистские замыслы и обосновать их осуществление, они рисуют искаженную картину прошлого Германии.

Вся деятельность, мировоззрение и методология консервативных историков ФРГ, объединяемых обществом имени Л. Ранке¹ , представляют собою убедительное свидетельство банкротства реакционной буржуазной историографии. Имя Л. Ранке (1795 - 1886) отнюдь не случайно избрано знаменем этого сообщества западногерманских историков. Именно оно, больше чем какое-либо иное, определяет веху, отделяющую позднейшую буржуазную историографию от тех буржуазных историков начала XIX в., которые, по признанию К. Маркса и В. И. Ленина, еще выступали носителями некоторых плодотворных исследовательских стремлений. К. Маркс и Ф. Энгельс, высоко ценившие О. Тьерри и воздававшие должное Гизо как историку (несмотря на реакционную политическую деятельность последнего), не без оснований игнорировали Л. Ранке - историка, оставившего 54 тома произведений² .

Л. Ранке провозглашал обязательным для всякого исторического вывода наличие надежной источниковедческой основы. Его популярности способствовали сформулированная им задача исторической науки: "Blob sagen, wie es eigentlich gewesen war"³ (попросту сказать, как собственно это происходило). Ограничивая задачу историка документально точным установлением фактов, Ранке тем самым притязал на высшую научную объективность. Однако тот же Ранке был приверженцем прусской монархии и проявлял непримиримую ненависть к революции в прошлом и настоящем, пропагандировал клерикализм и шовинизм. Подобные воззрения вступали в неизбежное противоречие с требованием бесстрастного воспроизведения строго проверенных фактов и не оставляли камня на камне от возвещенной Ранке объективности⁴ . Реакцион-

¹ Общество имени Л. Ранке образовалось в 1954 г., объединив многих представителей реакционной западногерманской историографии. Оно выпускает критико-библиографические сборники, публикует выступления историков - членов общества на специальных конференциях и т. д. Освещение членами общества имени Ранке некоторых политических, философско-методологических и социологических проблем и подвергается критическому анализу в данной статье.

² См. О. Л. Вайнштейн. Историография средних веков. М. -Л. 1940, стр. 71.

³ L. Ranke. Geschichte der romanischen und germanischen Volker. Berlin. 1824, S. V.

⁴ Реакционная предвзятость Ранке была очевидна и для трезво мыслящих представителей буржуазной историографии. Либеральный профессор Г. Кауфман отмечал в трудах Ранке недостойные манипуляции с источниками (G. Kaufmann. Ranke und die Beurteilung Friedrich-Wilhelms IV. "Historische Zeitschrift". Berlin. 1902. Bd. 88, S. 436 ff.), а крупнейший знаток Возрождения Я. Буркхардт признавался, что с самого

ные воззрения привели Ранке к открытому прислужничеству прусским властям. Он редактировал "Историко-политический журнал", клеветавший на Июльскую революцию и всячески пытавшийся подорвать доверие читателей к революционным и буржуазно-демократическим идеям. Именно эта деятельность Ранке как официозного журналиста и рупора прусской правительственной реакции дискредитировала его в глазах тогдашней либеральной буржуазии, а спустя сто с лишним лет, в 50-х годах XX в., вызвала почтительное восхищение реакционных историков ФРГ и рассматривается последними в качестве желанного прообраза, которому современные историки должны следовать в своем мышлении и научно-публицистической деятельности.

"Общество имени Л. Ранке, - гласит предисловие к первому из его сборников, - это объединение для изучения истории общественной жизни, следующее примеру "Историко-политического журнала", в котором Л. Ранке во время Июльской революции взял на себя задачу применить к современным событиям слово, исходящее от исторической науки. Имя Ранке выбрано как признание не в смысле какой-то ранковской ортодоксии, ибо историография не могла остановиться на Ранке, а благодаря эпосу его исторического исследования и его изображения истории. Его дух должен быть действенным в нашей встрече прошлого и настоящего, истории и политики, ученого мира и дилетантов в сфере истории"⁵ . Смысл этой туманной тирады становится ясным, если привести некоторые изречения Ранке, цитируемые его последователями. Одно из них гласит, что мировая история не приемлет сколько-нибудь полного господства новых идей, "иначе подверглась бы разрушению вся прежняя историческая жизнь и было бы положено начало новому миру"⁶ . Восставая против пугавшей его возможности создания нового мира, Ранке без обиняков заявлял: "Лишь ниспровержение революционных сил могло бы сделать возможным дальнейшее регулярное развитие мировой истории и ее изображение в беспартийном взгляде, обращенном вспять"⁷ . Эти слова определяют направление не только руководимого Ранке журнала 30-х годов прошлого столетия, но также идейно-политический курс его сегодняшних последователей, которые благоговейно цитируют приведенные выше откровения.

Реакционность современных адептов Ранке ни в одном вопросе не проявляется с такой прямолинейностью, как в" оценке гитлеризма. Если историки ГДР усматривают национальную катастрофу Германии в установлении фашистского режима, то председатель общества имени Ранке профессор Г. А. фон Рейн видит ее... в событиях 1945 г., стало быть, не в утверждении, а в падении гитлеризма. Он резонно указывает, что попытки дать очерк германской истории останутся бесплодными, если 12 лет хозяйничанья гитлеровцев "не будут исторически преодолены". Однако, по его мнению, научная оценка столь "знаменательного" этапа стала возможной лишь с 1954 года. "Исследование правды об этих 12 годах, - заявляет автор, - было прервано Нюрнбергским процессом, а в те годы, которые стоят под знаком денацификации, демилитаризации и перевоспитания, изучение истории национал-социализма представляло собою раскаленное железо, к которому всякий опасался прикоснуться"⁸ .

Как известно, Нюрнбергский трибунал, а с ним и все миролюбивое, прогрессивное человечество выразило в требованиях денацификации и демилитаризации Германии свое глубочайшее возмущение беспримерными преступлениями гитлеризма и свою решимость предотвратить по-

начала считал мнимую объективность Ранке сознательной тактикой маскировки реакционных взглядов (R. Stadelmann. Jac. Burckhardt und das Mittelater "Historische Zeitschrift". Berlin. 1930. Bd. 142. Hf. 3, S. 474).

⁵ "Gibt es eih Geschichtsbild Deutschlands". Frankfurt a/M 1955, S. 8.

⁶ "Kontinuitat und Tradition". Frankfurt a/M. 1956, S. 11.

⁷ "Gibt es ein Geschichstbild Deutschlands", S. 29.

⁸ Ibid., S. 9, 14, 15.

вторение подобных преступлений. Рейн и его единомышленники признают "правдивыми историками" гитлеровских лет лишь тех, кто воспевал германский фашизм до 1945 г., стало быть, фашистских историков, которым после этой даты всякое прикосновение к прежнему ремеслу сулило опасные ожоги. Устами Рейна общество имени Ранке высказывает уверенность в том, что после 1954 г. профашистские историки могут беспрепятственно возвратиться к тому, чем они занимались до падения Берлина и капитуляции гитлеровской армии.

В 1954 г. на первой конференции общества имени Ранке с тезисами "О национал-социализме как исторической проблеме" выступил небезызвестный Г. Раушнинг, сподвижник Гитлера, бывший председатель Данцигского сената. Между прочим, он признал, что споры о фашизме таят в себе опасность утраты внутреннего единства немецкого народа. Смысл данного признания состоит в том, что демократические силы немецкого народа, расценивающие гитлеризм как тягчайшую национальную катастрофу и порвавшие с реакционным прошлым, никогда не примирятся с полной или частичной, явной или замаскированной реабилитацией фашизма. Между тем выступления членов общества имени Ранке при обсуждении тезисов, как и самые тезисы Г. Раушнинга, свидетельствуют о попытке реабилитировать гитлеризм, оправдать фашизм.

Раушнинг недоволен марксистско-ленинской оценкой фашизма. "Оценка национал-социализма понятиями и масштабами марксизма, - заявляет он, - трактующая его как разновидность фашизма и последнюю форму борьбы позднего капитализма (так обходится понятие империализм. - А. Э. ) в его насильственном столкновении с социализмом, должна быть отклонена. Столь же мало приемлемы и другие применяемые толкования национал-социализма как формы милитаризма и пруссачества. Неправомерно также изображать его и в качестве революции нигилизма"⁹ . Раушнинг пытается выдать фашизм за общеевропейское явление, вызванное на всем Западе "кризисом социализма¹⁰ , либерализма и парламентской демократии". Этот кризис он, в свою очередь, объясняет технической революцией, которая "превращает средства существования из реквизита материального прогресса в реквизит насилия и преобразует внешнеполитическое чувство силы"¹¹ . Таким образом, причиной империалистической экспансии и установления фашистской диктатуры объявляются не классовые интересы монополистов, а безличные силы новейшей техники, состояние которой якобы фатально предопределяет агрессию и ликвидацию демократии.

Обсуждение тезисов Раушнинга на конференции показывает, что многие члены общества имени Ранке идут дальше автора этих тезисов в своих попытках обелить и реабилитировать фашизм. Фашизм трактуется ими как результат политико-психологического кризиса, при этом игнорируются какие бы то ни было социально-экономические предпосылки и классовые интересы. Этот кризис, якобы возникший еще в XVIII в. вместе с секуляризацией мысли (освобождением европейского общества от религиозного мировоззрения), усилился в современном "индустриальном обществе" (читай: капиталистическом обществе. - А. Э. ) и, наконец, усугубился вследствие упразднения в 1918 г. двух монархий: германской и австро-венгерской. В последнем акте повинны ... президент Вильсон и "Спартак". Ликвидация монархии явилась "прорывом плотины", воздвигнутой бисмарковским "государственным искусством". "В Германии, сохранившей верность монархической традиции, диктаторское господство Гитлера было бы невозможно"¹² .

⁹ Ibid., S. 134.

¹⁰ В данном случае Раушнинг подразумевает дискредитацию правой социал-демократии в глазах рабочего класса.

¹¹ "Gibt es ein Geschichtsbild Deutschlands", S. 135.

¹² Ibid., S. 136.

Смысл этих суждений сводится к тому, что спасение от гитлеризма надлежало искать не в активности демократических сил, а в монархическом строе! Причины углубления кризиса, приведшего к утверждению фашизма, последователи Ранке видят в несовершенстве Веймарской системы, не сумевшей закрепить в немецком народе те "моральные завоевания", которые Пруссии удалось совершить в период создания империи. Участники прений намеренно обошли ту истину, что монополии призвали к власти фашизм как средство подавления рабочего класса и демократии.

Реакционные западногерманские историки вынуждены маскировать реабилитацию фашизма мнимой "научной" объективностью. Для этого они сочли целесообразным признать на словах, что гитлеровский режим имел отрицательные стороны. Резюме прений по тезисам Раушнинга содержит перечень "добрых" и "злых" деяний германского фашизма. В области внешней политики к таким "добрым" делам отнесены говорящие сами за себя насильственный аншлюс Австрии, названный "выполнением великогерманской грезы 1848 г.", колониалистские устремления и расистские домыслы, окрещенные как "воля к взаимопониманию с Англией и укрепление мировой позиции "белого человека", кровавое завоевание и порабощение европейских народов, "деликатно" изображаемые как "духовное преодоление поражения 1918 г. и версальской системы - подъем Германии к могуществу в порядке нового величия". В актив фашистов записывается завершение экономического кризиса, совпавшее с приходом к власти Гитлера и обусловленное милитаризацией промышленности, выдвигается миф о ликвидации безработицы и достижении полной занятости, миф, развенчанный меткими словами В. Ульбрихта: "Теперь немецкий народ хорошо видит результаты гитлеровского обеспечения работой. Вместо 6 миллионов безработных более 6 миллионов убитых"¹³ . Принудительный труд, концлагеря, полицейские репрессии, разгром печати, политических партий и общественных организаций, вынужденное безмолвие травимых и преследуемых сторонников демократии - все это цинично именуется "новой народной общностью" и мобилизацией народной силы¹⁴ . Столь беззастенчивое злоупотребление словами говорит о том, что историки из общества имени Ранке заимствуют доводы и весь лексикон из арсенала гитлеровского официоза "Volkischer Beobachter"; подобный панегирик фашистам в речах так называемых представителей исторической науки мало чем отличается от высказываний Геббельса. Героическая борьба немецкого подполья в годы фашизма полностью опровергает жалкую версию об "устранении" классовой борьбы в Германии фашистского периода.

Махрово-реакционную апологетику фашизма последователи Ранке "уравновешивают" лицемерным признанием двух (только двух!) его отрицательных черт. Сюда относятся геноцид в отношении евреев и развязывание второй мировой войны. Оба признания выглядят как тактическая уступка мировому общественному мнению. Лицемерное осуждение развязывания войны стоит в явном противоречии с приведенными выше словами о так называемом подъеме Германии к новому величию в результате внешней политики фашистской клики. Оно находится не в меньшем противоречии с признанием поражения 1945 г. национальной катастрофой!

Едва замаскированной апологетике фашизма вполне отвечает освещение его предыстории. Члены общества Ранке открыто выступают за замену буржуазно-республиканских институтов фашистскими порядками. В докладе Л. Циммермана о Веймарской республике ясно проявилась непримиримая ненависть крайнего реакционера даже к ограничен-

¹³ W. Ulbricht. Der faschistische deutsche Imperialismus. Berlin. 1956, S. 37.

¹⁴ "Gibt es ein Geschichtsbild Deutschlands", SS. 138 - 139.

ному парламентаризму и куцей буржуазной парламентской демократии. Для него республика - тактически обусловленная временная форма государственного устройства. Циммерман и его коллеги солидарны с Людендорфом в оценке республики как едва терпимой временной необходимости.

Веймарская конституция характеризуется Циммерманом негативно¹⁵ ! Положительная оценка дается только § 48, предоставлявшему президенту чрезвычайные полномочия. Тем самым в оценке Веймарской конституции Циммерман резко расходится даже со взглядами историков буржуазно-демократического направления, неизменно признававших положительный характер этой конституции в целом и решительно осуждавших антиконституционный и антидемократический параграф о чрезвычайных полномочиях президента. Циммерман пишет, что "веймарская демократия пришла к концу, когда она оказалась перед альтернативой подавления вооруженной силой радикальной оппозиции"¹⁶ .

С точки зрения последователей Ранке, вина партий Веймарской республики состояла не в том, что они пошли на прислужничество империализму, а в том, что свое прислужничество не смогли довести до тех погромно-террористических функций, которых требовал германский империализм, готовившийся развязать войну против собственного народа, прежде чем приступить к завоеванию чужих стран и покорению других народов. Циммерман освобождает понятие "новый социальный порядок" от кавычек, а сменивший республику строй именует "авторитарной демократией"¹⁷ . Своим толкованием предыстории нацизма он невольно опровергает взгляды Раушнинга, провозгласившего неприменимость марксистско-ленинской оценки фашизма. Показав, что гитлеровская диктатура понадобилась монополистам тогда, когда Веймарская "демократия" оказалась неспособной "вооруженной силой подавить радикальную оппозицию" и предотвратить "постоянно грозивший перелом в сторону большевистской революции", Циммерман, сам того не желая, раскрыл истинный смысл происхождения фашизма, задолго до него обнаруженный марксистами.

Реакционная направленность и методологическая слабость отличают разработку последователями Ранке не только близких к современности проблем. Избрав своей темой "империю и имперскую идею", профессор Е. Клебель искал в отдаленном прошлом те семена, из которых выросла "имперская идея XIX - XX вв.". Самая постановка вопроса показывает, что автор пытается рассматривать Римско-Германскую империю (962 - 1806 гг.), а затем и позднейшую Германскую империю как порождение "идеи империи". Так и не раскрыв секрет таинственного зарождения этой идеи, он заявляет, что перед глазами историка протягивается лишь длинная вереница германских королей и императоров, и скептически добавляет: "То, что нам известно об истории этих личностей, преимущественно ограничивается личным"¹⁸ .

Анализ огромного количества событий, фактов, богатейших показаний источников вскрывает объективное содержание деятельности германских королей и императоров и то противодействие, которое они встречали со стороны внутригерманских и внегерманских сил. Сводить эту деятельность к одним только субъективным побуждениям правителей и их способностям может лишь тот, кто отказывается видеть и изучать реальные требования эпохи. Ссылки на личную одаренность или бездарность, энергию или бездеятельность отдельных королей и императоров и даже целых династий позволяют легко и бездумно объявить решенной самую сложную историческую проблему. Для Клебеля это универсальная от-

¹⁵ "Kontinuitat und Tradition", S. 51, 52.

¹⁶ Ibid., SS. 55, 56.

¹⁷ Ibid., S. 52.

¹⁸ "Gibt es ein Geschichtsbild Deutschlands", S. 67.

мычка, которая полностью избавляет его от утомительных поисков ключа к каждому рассматриваемому вопросу.

Последователи Ранке упорно не желают видеть основу и предпосылку политики германских государей в конкретных интересах определенных классов. Такой подход мешал бы произвольным построениям, возвеличивающим завоевателей, не позволял бы безапелляционно приписывать личным качествам правителей любой исход событий, любой поворот и провал имперской политики. Плоский субъективизм приводит к анекдотическим домыслам. Так, читателю предлагается забыть, что Византийская империя одиннадцать столетий противилась натиску с Востока и Запада, и поверить, будто лишь внезапное заболевание Генриха VI помешало превратить православный Восток в провинцию католической Римско-Германской империи¹⁹ .

Клебель противоречиво и сбивчиво характеризует возникновение германской нации. "Империя предшествует нации", - отмечает он и высказывает свою точку зрения, полагая, что империя стала германским национальным государством не позднее периода борьбы за инвеституру. Данное суждение опирается на заявление папы Григория VII, якобы признавшего национальную общность немцев. Дело, однако, в том, что папа, поглощенный ожесточенной борьбой с императором Генрихом IV, не придавал значения различию между германскими народностями, поскольку такое различие не играло существенной роли в размежевании папских и императорских сторонников. Именно поэтому Григорий VII и объединял в собирательном термине саксов, франконцев, швабов и баваров, что вовсе не свидетельствовало об их национальной общности.

Едва ли такое словоупотребление папы может доказывать наличие всегерманской национальной общности, которую надлежало бы обосновать аргументированными данными, свидетельствующими об устойчивости совокупных интересов - экономических, культурных и политических. Не утруждая себя рассмотрением вопроса о рыночных связях и пре одолении натурально-хозяйственной разобщенности районов, не вникая в оценку вотчинной обособленности и глубоких племенных, бытовых и языковых различий, Клебель счел возможным признать существование в XI в. национального германского государства, основываясь на высказывании папы.

Все это свидетельствует о самом легковесном жонглировании понятиями "национальное единство" и "национальное государство".

Столь же ненаучно дается объяснение упадка Римско-Германской империи.

Оказывается, все попытки преодоления раздробленности были несостоятельными только потому, что на протяжении многих столетий Германия тщетно ожидала "великую личность", способную осуществить эту задачу²⁰ . Другой причиной упадка империи объявляются пороки имперской конституции. Однако вполне очевидно, что такие документы, как "Золотая булла" 1356 г., названная К. Марксом "основным законом немецкого многовластия"²¹ , лишь отражали, а вовсе не создавали победу феодального сепаратизма над централизацией и представляли собою только проявление, но отнюдь не причину своеобразного развития германской нации и германского государства.

Так же обстоит дело с обоснованием наднационального единства космополитической Священной Римской империи. "В правовом смысле, - читаем мы, - Италия была частью империи". Но правовая фикция лишь прикрывала систематическое ограбление Италии, осуществлявшееся под предлогом коронования германских государей римской император-

¹⁹ Ibid., S. 71.

²⁰ Ibid., S. 83.

²¹ "Архив Маркса и Энгельса". Т. VI. М. 1939, стр. 82.

ской короной. Игнорируется та истина, что право германских королей на римскую корону отличалось той же юридической природой, какой в результате завоевания обладают носители всякой оккупационной власти. Образцом предвзятости служит рассмотрение взаимоотношений Италии с Фридрихом I Барбароссой, который четырехкратно вторгался в страну, опустошал и унижал ее. "Италия, - пишет Клебель, - и ее города остались внутренне чуждыми Фридриху I"²² . И это говорится о городах Италии, преодолевших усобицы, дружно поднявшихся на мужественную борьбу против Барбароссы и разгромивших при Леньяно германских завоевателей.

Историк из общества имени Ранке пытается подменить рассказ о гражданской войне, о героическом патриотизме итальянских борцов против феодальной германской агрессии ссылками на отсутствие достаточного внутреннего взаимопонимания между кровавым насильником и народом Италии, изгнавшим его из своей страны.

Урок истории, полученный при Леньяно, не пожелали учесть те горе-политики, которые нарекли "планом Барбароссы" план завоевания Советского Союза. По-прежнему не хотят учитывать уроки истории западногерманские фальсификаторы, которые и сегодня извращают историю германо-итальянских отношений средневековья во имя осуществления экспансионистских авантюристических замыслов своих хозяев.

Несовместимость агрессивно-империалистических устремлений с требованиями науки обнаруживается с непреложной очевидностью при рассмотрении проблемы "немецкого Востока". Г. А. Рейн заявляет, что утрата Востока стала возможной лишь вследствие "ослепления гитлеровской политики"²³ . Тем самым предполагается, что более осторожная политика обеспечила бы дальнейшее господство Германии над так называемым "немецким Востоком".

В специальном докладе о "немецком Востоке" профессор Л. Петри восхваляет вековые устремления германских колонизаторов и ревностно ратует за дальнейшее осуществление той самой "германской миссии на Востоке", которую проповедовали политиканы из пангерманского союза. Ее суть в том, что "немецкие люди" должны реализовать "далеко идущие проекты перестройки" всей Восточной Европы.

Признание тяжких преступлений германской восточноколонизационной политики для Петри лишь вынужденная дань "кризисным временам немецкой истории", результат поражений 1918 и 1945 гг., приведших, к немалой его досаде, к "самобичеванию" и осознанию "грехов восточного германства". Торопясь забыть о крушении гитлеровской Германии и вытекающих из этого горьких уроках истории, Л. Петри предлагает отбросить воспоминания о злодеяниях насильственной германизации славянских, балтийских и других народов. Он призывает немцев принять эстафету восточной колонизации, которая из рук средневековых рыцарей перешла к пангерманистам второй империи, а от них - к правителям гитлеровского рейха. "Постижение третьей империи как фазы нашего личного становления, как эпохи нашей народной жизни, - говорит он, - теснейшим образом связано с вопросом о том, какие будущие пути, ведущие на Восток, зримы для нас сегодня"²⁴ . Таким образом, будущие пути колонизации отныне должны предуказываться опытом гитлеровской империи!

Не менее воинственные планы возникают у последователей Ранке и при рассмотрении политической географии Европы. Трудящиеся ГДР понимают, что национальное богатство создается не войной, а мирным трудом и что для развития производительных сил их родины нет никакой

²² "Gibt es ein Geschichtsbild Deutschlands", S. 70.

²³ Ibid., S. 14.

²⁴ Ibid., SS. 121, 126 - 127, 128.

необходимости в завоевании пресловутого "жизненного пространства". Теоретик "немецкого Востока", напротив, рассматривает существующие границы Германии как "остаточное историческое состояние конца мировой войны", которое якобы "исключает любой способ германского развития"²⁵ . Последователи Рамке упорно связывают будущее Германки только с посягательством на чужие земли. Петри определяет "немецкий Восток" как "прирост, который германская история получила в восточном направлении, начиная с исходного положения Каролингской эпохи"²⁶ . Он поясняет, что это понятие особое: не статичное, а динамичное и даже эластичное!

Однако исходная старогерманская область Каролингов, ограниченная на (востоке течением Эльбы (Лабы) и Заале (Солявы), несоразмерно мала по сравнению с обширнейшими славянскими, литовскими, ливонскими и иными землями, за счет которых на протяжении столетий осуществлялся "прирост германской территории". Петри елейно говорит о "юной восточной стране", в которую, то усиливаясь, то ослабевая, устремлялся поток колонизаторов. При этом он забывает сказать, что германская колонизация всегда несла "юной восточной стране" не дары цивилизации, а гибель и разрушение. От Эльбы до Вислы, от Балтики до Чехии, там, где на пути германского колонизационного потока оказались разобщенные племенные союзы славян, лишь в нескольких уголках обширного края уцелели остатки поселений полабских сербов и кашубов. Если топонимический анализ обнаруживает в немецких наименовамиях городов и территорий отзвук их древних славянских имен, если в Бранденбурге мы узнаем Бранибор, в Лаузице - Лужицу, в Мейсене - Мышинскую землю, в Шверине - Зверин, в Висмаре - Весьмир, в Роштоке - Росток, в Кольберге - Колобрег, в Любеке - Любич, то за видоизменением исторических наименований раскрываются зловещая картина кровавой германизации, политика насаждения рыцарских поместий и новых немецких деревень на пепелищах сожженных славянских селений, политика насильственного онемечивания славянских городов, в которых ремесло и торговля становились монополией пришельцев и уделом только тех, кто принимал немецкое имя, язык и веру завоевателей. Восточнее низовий Вислы Тевтонский орден истребил пруссов - литовский народ, о котором напоминает лишь название орденской территории, с 1525 г. ставшей герцогством Прусским.

Но и там, где наличие сложившегося государства препятствовало завоеванию, германская феодальная экспансия принимала двоякую форму. Вооруженное вторжение сочеталось с постепенно просачивавшейся в глубь Польши и Чехии "мирной" колонизацией - рыцарской, церковной, городской и привилегированной крестьянской. Традиция германизации находила продолжение и в попрании чешской государственности и культуры в XVII в., и в императорских указах Иосифа II об онемечивании Чехии и Венгрии, и в антипольской политике Бисмарка и его преемников, и, наконец, в человеконенавистнической практике фашистских гаулейтеров.

В новых условиях Петри рекомендует повторение колонизаторского опыта "III рейха" в смягченных формах. Предостерегая от слишком откровенных проявлений тевтонского высокомерия по отношению к народам, которым вновь хотят навязать ярмо "немецкого Востока", Петри поучает: "То, что мы предпримем при будущем новоначинании на немецком Востоке, легко может носить разочаровывающе видоизмененные черты"²⁷ . Эти слова обращены к уцелевшим ретивым приспешникам фюрера и к так называемым "немецким изгнанникам". Население Герман-

²⁵ Ibid., S. 127.

²⁶ Ibid., S. 121.

²⁷ Ibid., S. 131.

ской Демократической Республики отошедшую к Польше территорию между Одером и Вислой рассматривает как возвращенную славянам часть отнятых у них земель. В Восточной Германии радикально решена проблема немецких переселенцев, которые являются полноправными гражданами и полностью приобщены ко всем источникам трудового дохода. В ФРГ, напротив, переселенцы превращены в своеобразное наследственное сословие "изгнанников", благосостояние которых искусственно связывается с реваншистскими планами. Петри олицетворяет собою не науку, а официозную реваншистскую пропаганду и ее безуспешные попытки придать новым территориальным и политическим притязаниям западногерманского империализма исторически "обоснованный" характер. Так как западногерманский империализм уже не удовлетворяется каким-либо одним направлением будущей экспансии, Петри угодливо подчеркивает односторонность как прусско-малогерманской, так и австрийско-великогерманской концепции, выдвигая взамен более универсальную "общегермайскую" концепцию. Это практически означает, что одинаковое признание должны получить три направления экспансии: северо-восточное, прокладывающее маршрут бранденбургско-орденской, прусской агрессии, средневосточное, соответствующее притязаниям старой Австрийской монархии на Чехию и Венгрию, и, наконец, юго-восточное, требующее реабилитации "наследия императорской эпохи" - походов германских государей в Италию, "незаслуженно" осужденных малогерманской историографией.

Этому вполне отвечает географическая расшифровка все того же понятия "немецкий Восток". "Неизбежным является распространение поля зрения на немецкий Восток, будь то непосредственно соседствующие западно- и южнославянские, балтийские и финно-угорские народы, будь то народы и государства более отдаленного Востока, развитие которых снова и снова бросает свою тень на сокровенную общность судеб немецкого народа и его непосредственных восточных соседей"²⁸ .

Отсюда явствует, что "немецкий Восток" не имеет географического предела и западногерманский историк не дерзает установить подобный предел на основании исторических данных. В его нарочито туманных словах звучит, однако, ясный намек на то, что "отдаленному Востоку" (читай: СССР) следует противопоставить более близких соседей Германии, "сокровенная общность" с которыми предполагает, что эти соседи снова будут впряжены в военную колесницу германского империализма. В предвидении подобной перспективы Петри призывает всесторонне изучать ненемецкие страны "немецкого Востока", чтобы проложить путь предстоящему "новоначинанию".

Приведенные примеры трактовки близких к нашим дням и отдаленных исторических тем свидетельствуют о том, что историки, объединяемые именем Ранке, основывают свои построения на замалчивании и извращении исторических фактов, на превратном и одностороннем освещении отдельных явлений, произвольно выхватываемых из потока исторического развития. Не имеющее ничего общего с наукой, недопустимо тенденциозное рассмотрение сложных вопросов находит простое объяснение в том, что возможности широкого и творческого исследования приносятся в жертву реакционным политическим реваншистским замыслам.

Прогрессивные немецкие историки обращаются к прошлому, чтобы показать борьбу реакционных и прогрессивных тенденций. Стремясь к коренному повороту в жизни и сознании своего народа, они "беспощадны ко всему темному своего прошлого"²⁹ .

Г. А. Рейн, напротив, считает необходимой "пояснительную дискуссию, если только... мы не хотим вступить во вражду с собственным про-

²⁸ Ibid., S. 122.

²⁹ O. Grotewohl. Gedanken zut Kultur. Weimar. 1949, S. 20.

шлым". То обстоятельство, что предлагаемая дискуссия призвана реабилитировать традиционное, господство реакционных тенденций, недвусмысленно вытекает из воспроизведенного Рейном поучения самого Ранке: "Начертание германской истории... оценивается в качестве патриотической, а не в качестве научной задачи". Следуя директиве Ранке, Рейн предлагает западногерманским историкам "изображать сообразно своим представлениям не только собственную эпоху и будущее, но и нацеливать на современность также и прошлое"³⁰ .

О том же твердит и М. Х. Бем: "Исторические факты должны всегда наново отбираться и упорядочиваться, причем существо фактов и их расстановка по значимости исторических факторов должны все снова и снова изменяться в зеркале исторического сознания", и "из потребностей нашей эпохи возникает потребность наново переписать историю минувших эпох, в том числе средневековья, которая лежит в духе народно-исторической концепции". Формулированная в этих выдержках задача вполне созвучна требованию... Гиммлера, цитируемому Л. Петри: "Создавать в нашем народе такие представления, которые, укрепляя в нем национальную гордость, проектировали бы в серое прошлое то, что мы выдвигаем в качестве картины будущего нашего народа"³¹ .

Это практически означает, что политико-пропагандистские требования реакции откровенно мотивируют и полностью оправдывают самую беззастенчивую фальсификацию прошлого. Это также означает, что должны отметаться прочь все исторические факты, не созвучные предписанной тональности, и прежде всего следует перечеркивать, предавать забвению либо выхолащивать страницы истории, повествующие о социальных конфликтах, классовых битвах и революциях.

Члены общества Ранке пытаются подвести под свои произвольные построения некую теоретическую базу. Г. А. Рейн полагает, что наблюдаемые в истории колебания, вращательные движения и кривые якобы сохраняют направление, сообщенное первоначальным толчком³² . "В непрестанности развития, - философствует Г. А. Рейн, - становится зримой основная субстанция, и утрата непрерывности должна вести к угрожающей утрате субстанции, откуда проистекают и тяжкие потрясения в новой германской истории... Что еще может оставаться от непрестанного бытия, коль скоро наносится вред исторической непрерывности развития"³³ .

В свете данного суждения может показаться, будто бедствия Германии вызывались не такими "субстанциями", как империализм и милитаризм, а лишь отступлениями от них!

Поскольку заветную "непрестанность бытия" трудно примирить с революцией, Рейн объявляет революции бессмысленными экспериментами. Однако обругать не значит объяснить! Стремясь выпутаться из противоречия, Рейн пытается пояснить" каким образом революции все же возникали вопреки "непрестанности бытия", которая так пленяет последователей Ранке. Если верить Рейну, то революции в Европе принесены XVIII веком и представляют собою воплотившуюся в Просвещении эмансипацию индивида. При этом упускается из виду, что революция XVIII столетия была лишь звеном в цепи буржуазных революций, начавшихся ранее этого времени. Игнорируя обширную историографию буржуазных революций, Рейн обходит молчанием глубокие экономические и социальные предпосылки победоносных битв против феодализма и полностью отрывает от них политико-идеологические причины революции. Он изображает революцию как явление чисто психологическое, как де-

³⁰ "Gibt es ein Geschichtsbild Deutschlands". S. 121, 18, 10.

³¹ Ibid., S. 87, 90, 129.

³² "Kontinuitat und Tradition", S. 10.

³³ Ibid., S. 14.

монстрацию беспочвенного индивидуализма, не вызывавшуюся ничем другим, кроме "заблуждений" революционеров. Современного революционера Рейн называет нигилистом, отбрасывающим прочь все ценности исторических взаимосвязей³⁴ .

Он не хочет признать, что подлинные революционеры современности, руководствуясь марксизмом-ленинизмом, видят свою задачу в том, чтобы переделать мир, отчетливо понимая, что в этом мире является обветшавшим, препятствующим дальнейшему движению общества вперед, и что, напротив, получит полнокровное развитие лишь с ниспровержением отживших социальных институтов. Взламывая устаревшие производственные отношения и сокрушая эксплуататорское государство, эти революционные силы бережно хранят традиции прогресса, национально-освободительной и революционной борьбы. Чтобы дать невиданный простор развитию производительных сил, они выступают преемниками лучших традиций и устремлений научно-технической мысли.

Победоносный итог Великой Октябрьской социалистической революции находит свое объяснение в том, что руководящая сила революции - Коммунистическая партия - была вооружена революционной теорией, обобщавшей опыт минувших классовых битв, теорией, построенной на знании законов общественного развития. Знание этих законов помогает первой стране социализма и всему социалистическому лагерю добиваться все новых успехов в мирном экономическом соревновании с капитализмом.

Представление Рейна о современных революционерах как о беспочвенных экспериментаторах совершенно несостоятельно и безнадежно устарело даже с точки зрения буржуазной науки, вынужденной признавать и терпеливо изучать достижения СССР и других социалистических стран. Подобное представление о революционных деятелях выдвигается последователями Ранке в откровенно пропагандистских целях только для того, чтобы реабилитировать реакционные традиции.

В программу общества имени Ранке включено рассмотрение "картин истории" с позиций теологии и веры. Столь знаменательное решение мотивируется следующим образом. "Вероятно, только таким путем окажется возможным преодолеть историзм, - писал профессор теологии П. Щютц, - ...самая постановка вопроса об историческом мышлении выходит за рамки одного только рационально-каузального мышления и предполагает диалог между теологией и историей"³⁵ . В суждении этого теолога прежде всего бросается в глаза то, что "историческое сознание", понимаемое как рабское преклонение перед традицией, противополагается историзму, то есть обобщению объективных итогов истории, явно несовместимому с традиционализмом. Такому противопоставлению соответствует откровенный отход от рационально-каузального понимания истории, готовность пожертвовать тем, что всегда составляло цель, смысл и заслугу истории как науки, пожертвовать отысканием и изучением закономерностей исторического процесса.

Отныне при объяснении истории поиски причинно-следственных связей заменяются всеразрешающей ссылкой на промысел божий, и таким образом происходит возврат к тому, против чего восставали историки Возрождения и мыслители Просвещения. Последователи Ранке не случайно открещиваются от рационального постижения истории и, панически шарахаясь к поповскому мракобесию, провозглашают непознаваемость тайн истории, пытаются подменить поиски закономерностей угадыванием божественной воли.

Автор доклада "Бог и история" пастор Ф. Пальман пытается показать несостоятельность рационального познания истории на примере

³⁴ Ibid., S. 12 - 13.

³⁵ "Gibt es ein Geschichtsbild Deutschlands". S. 11 - 12.

Ф. Мейнеке, "перед глазами которого благодаря пережитым революционным преобразованиям и крушениям вместо регулярного поступав тельного развития стоит отрывочное, фрагментарное и трагическое в истории". Если, несмотря на свою эрудицию, Мейнеке оказывается неспособным понять развернувшиеся на его глазах грозные добытая и тщетно ищет смысл в вопросах "откуда" и "зачем" применительно ко всему совершающемуся, то ловкий теолог объясняет это вовсе не буржуазной ограниченностью мышления Мейнеке, а только тем, что Мейнеке не разделяет ни ранковской веры в божественное предусмотрение, ни коренящегося в ней представления о богом направляемом ходе истории³⁶ .

Так, прибегая к бездоказательной передержке, автор внушает обскурантистский вывод, будто поиски причинности в истории приводят ученого в неизбежный тупик бессмыслицы. "Всякая попытка человека, - заявляет Пальман, - познать пути божий в эмпирической истории с помощью собственного разума ведет к признанию ничтожества человека и всемогущества божьего"³⁷ .

Однако, оказывается, есть отдельные, глубоко верующие люди, способные проникать в божественный замысел и даже предвосхищать предстоящее! Этим избранникам присваивается звание "партнеров божиих", и они наделяются чувством направления - чем-то вроде инстинкта перелетных птиц, Эта выдуманная особенность якобы создает возможность предвидеть ближайшие перспективы.

Подобные нелепые домыслы не заслуживали бы внимания, если бы не два обстоятельства. Первое из них заключается в том, что изложенные поповские откровения не оспаривались членами ученого сообщества. Второе состоит в том, что легковесные историко-богословские концепции призваны убедить благочестивых немцев в тщете научного понимания истории и навязать им слепое доверие к боговдохновенным авгурам, мистически постигающим как тайны прошлого, так и пути, ведущие в будущее. Истолкователями прошлого и провидцами будущего объявляются руководящие деятели клерикальной партии.

Так, в сплетении псевдонаучных домыслов с запросами практической политики ясно выступает утилитарное происхождение и назначение теологического понимания истории, отчетливо проявляется подчиненный, политически обусловленный, откровенно пропагандистский смысл теологизации истории.

Под стать этой поповской попытке извратить и ликвидировать историю как науку и "божьим именем" возвеличить клерикальных политических лидеров оказывается заново скомпонованная социологическая теория, выдвинутая сподвижниками Ранке.

Чтобы увести читателей от острых вопросов экономического положения масс и социальных противоречий прошлого и настоящего, последователи Ранке восстают против "сужений понятия народа в социологическом смысле" и предлагают разуметь под народом "великие общности бытия и судеб человеческих"³⁸ . Подобная концепция приводит к требованию, чтобы предметом изучения был сделан некий абстрактный "фольксменш" (народный человек), видимо, объединяющий в себе черты феодала и крепостного, капиталиста и мещанина-ремесленника, банкира и фабричного рабочего. Столь расплывчатое понятие выдвинуто именно потому, что оно создает возможность самых произвольных построений и словесных манипуляций.

Отрицая существование классов в современном капиталистическом обществе, последователи Ранке либо вовсе обходятся без неприятного для них термина "класс", либо относят наличие классов к давно

³⁶ Ibid., S. 30, 32.

³⁷ Ibid., S. 23.

³⁸ Ibid., S. 97.

прошедшим временам. М. Х. Бем, например, заверяет, будто мрачная картина господства одного класса, чреватая упадком всей государственной жизни, навсегда ушла в прошлое вместе с абсолютизмом. Здесь неожиданно обнаруживается противоречие: если Г. А. Рейн шельмовал французскую революцию XVIII в. за присущий ей безбожный и разрушительный дух, то М. Х. Бем провозглашает ту же революцию небывалым благодеянием, якобы избавившим народ Франции не от старой феодально-абсолютистской монархии, а от господства одного класса над другими. По его мнению, французская революция, бурно приобщив к политической жизни дотоле бесправных бюргеров, крестьян и рабочий люд, осуществила интеграцию. "Перелитое в новые формы народное целое объявляет себя суверенным, захватывает власть в государстве и в форме представительной демократии развивает методы применения власти, которые уже можно охарактеризовать как относительно тоталитарные"³⁹ .

Следуя априорному тезису об исчезновении классов, западногерманский историк как бы отождествляет завоевание определенных политических прав с достижением подлинного материального и политического равенства, к которому не привели и не могли привести даже победоносные буржуазные революции.

Миф об утвердившемся с конца XVIII в. полутоталитарном народоправстве, с которым не имеет ничего общего действительная история европейских государств и народов, понадобился Бему для того, чтобы возложить на массы ответственность за всю политику милитаризма и войн. Он заявляет, что массы, получив "долю власти", стали "участвовать в игре политических сил" и стремиться "к действию вовне", вследствие чего "кабинетные" войны абсолютизма сменяются "войнами народов".

С необыкновенной легкостью эксплуатируемые массы превращаются под пером последователя Ранке из объекта воздействия классового государства в субъект якобы самостоятельно ими творимой внешней политики, несмотря на явное расхождение их интересов с экспансионистскими интересами правящих классов и находящихся у них на службе политических партий.

То обстоятельство, что укомплектование массовых армий превращает сотни тысяч, а затем и миллионы людей в пушечное мясо, а буржуазное государство с помощью закона, пропаганды и армейской дисциплины втягивает это пушечное мясо в кровавую мясорубку империалистической бойни, цинично преподносится историками из общества имени Ранке как доказательство добровольного участия масс в подготовке и развязывании мировых войн. Тем самым эти империалистические войны попросту объявляются общим делом как тех, кто расплачивается за них жизнью и разорением, так и тех, кто на войне пожинает золотую жатву.

Чем же заменяют последователи Ранке так легко исчезнувшие в их воображении классы? На германскую почву переносится заимствованное у американских буржуазных социологов понятие элит. Проблеме элит, "или "ведущих прослоек", была посвящена особая конференция, материалы которой нашли место в специальном сборнике, изданном обществом имени Л. Ранке в 1957 году⁴⁰ . Г. А. Рейн в предисловии к сборнику поясняет, что "понятие элиты стало ведущим словом в современной социологии", а назначение элит состоит в том, чтобы "оберегать коллектив, которому они служат, от колебаний, дать ему прочную устойчивость, защитить его от беспокойных поисков новшеств"⁴¹ . Как явствует из дальнейшего, могут существовать "выросшие" и "созданные" элиты. К пер-

³⁹ Ibid., S. 91.

⁴⁰ "Fuhrungsschicht und Eliteproblem". Jahrbuch III der Rankegesellschaft. Frankfurt a/M. 1957.

⁴¹ Ibid., S. 7.

вым относится дворянство, городской патрициат, к числу вторых - "орденские элиты" (тевтонские братья, иезуиты).

Примечательно, что конференцию открыл установочным докладом не историк, а "злободневный писатель" Аксель Зееберг и "ученые-историки приняли этот сверхдилетантский доклад так же покладисто, как и доклад священника Пальмана о "боге и истории".

А. Зееберг охарактеризовал современные правящие элиты. По его мнению, в Англии ныне правит элита, состоящая из старой английской аристократии и "заново интегрированных в эту аристократию элементов бюргерства, духовенства и даже выходцев из рабочей среды". В Западной Германии "если будут писать историю после 1945 г., то натолкнутся на круг людей, действовавших в евангелических академиях и оказавших на свое окружение огромное влияние религиозного и духовного характера. Здесь возникла элита не сознательно сформированная, что весьма существенно, а созданная исходя из самой задачи"⁴² .

Успех клерикальной элиты Зееберг объясняет тем, что после 1945 г. "ощущение государства оказалось утраченным, был обесценен миф нации. Идеологии отказывали, мифы казались более не существующими, и люди искали прибежища в церкви"⁴³ . Задача, которая, по словам докладчика, вызвала к жизни евангелическую элиту, именно в том и заключалась, чтобы перенять эстафету у обанкротившихся идеологов и постепенно реставрировать обесчещенные шовинистические и милитаристские мифы. Зееберг благоразумно умалчивает о тех хозяевах и том классе, которым служили клерикальные деятели. Восполняя эту недомолвку, следует сказать, что современные западногерманские элиты являются не столько правителями, сколько приказчиками - доверенными лицами властвующего класса - и выполняют возложенную на них пропагандистскую задачу. И если второй элитой, ныне главенствующей в ФРГ, А. Зееберг считает чиновничество⁴⁴ , то к нему в еще более непосредственном и прямом смысле относится вывод о подчиненной и служебной роли.

Современная реакционная западногерманская социология отвергает поиски объективной истины, отличавшие социологов начала XIX века. Беззастенчивой фальсификацией сегодняшние западногерманские реакционные социологи пытаются скрыть классовые противоречия действительности. Отказ от раскрытия причинности исторических явлений и от изучения закономерностей общественного развития, рабский традиционализм, фидеистическое объяснение прошлого и настоящего - вот на чем "базируются" труды членов общества имени Ранке.

Все это говорит о небывалом падении западногерманской историографии и социологии. Ее добровольная слепота, отречение от прежних прогрессивных тенденций находит единственно возможное объяснение во все большей, явно устрашающей капитализм очевидности того, что "история движется так, как предсказали Маркс и Ленин"⁴⁵ . И если идеологические защитники капитализма ныне панически открещиваются от историзма, то марксистские историки твердо убеждены в том, что историческая наука является их опорой и подлинным союзником, раскрывая глубокие закономерности процессов развития стран и народов.

⁴² Ibid., SS. 11, 12.

⁴³ Ibid., S. 12.

⁴⁴ Ibid., S. 14.

⁴⁵ Н. С. Хрущев. О Программе Коммунистической партии Советского Союза. Доклад на XXII съезде Коммунистической партии Советского Союза. М. 1961, стр. 20.

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - А. Д. ЭПШТЕЙН:

Комментарии: