Добротно сделанная книга относится, как обозначено в выходных данных, к числу научных и учебных изданий. Автором проделана большая работа по сбору и систематизации материала на весьма сложную тему, о чем свидетельствует, в частности, приложенная к тексту библиография. Однако сам текст настолько наполнен описанием событий, именами и деталями, что пользоваться им для учебных целей будет очень нелегко, если вообще возможно. А в качестве научной монографии он явно уступает многим другим, иначе выбирающим тему и цель. Мысль моя сводится к тому, что при создании работы на подобную тему стоило бы, пожалуй, предпочесть другой жанр, менее емкий с точки зрения фактуры, но более насыщенный осмыслением того, что именно произошло с Китаем за недавно минувшее столетие.

Не хочу сказать, что авторской позиции нет или мало. Осмысляющая материал концепция в целом с ее объемными циклами, не определенными точно терминами вроде "формаций" и явным стремлением быть в изложении и интерпретации событий как бы над схваткой (китайцы и Запад, гоминьдановцы и коммунисты, маоисты и их оппоненты) все время присутствует, навязчиво и многократно повторяется и разъясняется. Но слабость, с моей точки зрения, в том, что она не производит впечатления до конца глубоко продуманной и строго выверенной. И это несмотря на то, что о Китае в XX в. автор написал уже не одну книгу. Впрочем, быть может, именно поэтому. За те десятилетия, что пришлись на нашу с ним жизнь в науке, столь многое изменилось в мире, в России и в мышлении, что соизмерить то, о чем и как писалось в прошлом, с тем, как оно на деле было и тем более выглядит сегодня, непросто. Многое автором недосказано. Оттого и замечания мои будут прежде всего не по тексту (хотя и их немало), а о том, чего в книге нет, но о чем следовало бы сказать.

Я бы озаглавил свою рецензию "От ненависти к Западу к триумфу вестернизации", на чем, по моему мнению, имело бы смысл сделать упор. Но в рецензируемой книге как раз об этом почти ничего нет. Речь о кардинальной важности судьбоносных для страны перемен, о том, как она, опираясь на свои уникально-позитивные традиционные основы, которые за тысячелетия выковали определенный социополитический стандарт бытия, а следовательно и соответствующую мировоззренческо-ценностную систему взглядов и обусловленный ею менталитет населения, далеко не сводящийся к циклам с крестьянскими войнами (что, однако, было очень важным проявлением всего присущего Китаю), в XIX-XX вв. сумела не только выжить, но и неслыханно расцвести. Столкнувшись с новыми реалиями, как и весь мир вне европейского Запада, Китай не стал колонией, не был разрушен в непрестанных войнах и, хотя не миновал язв тоталитаризма, добился успеха, превратился в великую державу. Собственно, именно это и было содержанием всего того, что являл собой и чего добился Китай в XX в. Но это мое понимание сути событий. У О.Е. Непомнина оно не то чтобы вовсе иное, но не слишком внятно определенное и тем более подытоженное.

Я далек от мысли призывать автора книги стать на мои позиции и винить его в том, что он написал не то и не так, как это сделал бы я на его месте. Да и речь в общем-то не о том, о чем важнее рассказать, и многие в случае спора поддержали бы не меня. Но в чем основной смысл событий? Можно, конечно, просто добросовестно описать, что произошло с Китаем в XX в. И это стократ было уже проделано. Можно, учитывая, что процесс и конкретные шаги истории непредсказуемы, а с каждой страной, большой или малой, в любое время случается всякое, и путь всегда имеет развилки, порадоваться, что Китай успешно пережил все, что выпало на его долю. Но когда при всех возможных развилках шаги, учитывая их скорость и принимая во внимание передвижения в разном направлении, а то и с реверсиями, все же привели к максимально

удачному результату, мы вправе судить о том, что этому посодействовало, почему именно так получилось.

С этой позиции и важно оценить работу, посвященную истории Китая в XX в. Повторю, она добротна и по собранному автором материалу, и по широте охвата проблем, связанных с историей многострадального населения страны. Другое дело, насколько она вписывает всю эту историю в контекст современности. У О.Е. Непомнина преобладает интенция, не слишком выраженная, но вполне очевидная, ограничиться изложением разных ее этапов и ощущается недостаточное стремление дать общую принципиальную оценку тому, к чему Китай пришел (тоталитаризм сменился авторитаризмом и на этом вроде бы все), т.е. читатель должен судить сам. Такая манера изложения может быть сочтена за идеал, к которому стоит стремиться. И в этом случае на долю рецензента обычно приходятся многочисленные мелкие придирки с целью упрекнуть автора за все неточности или ошибки, которых в любой большой работе всегда немало. Тем более за все то, в чем он недопустимо выходит за рамки давно общепризнанного.

Не стану этого делать. А выходы за рамки О.Е. Непомнин нередко себе позволяет, в чем вижу достоинство его работы. Например, не злоупотребляет понятием "революция" применительно к событиям первой половины века. И справедливо, ибо все перевороты или войны, ведшие к серьезным переменам в Китае, были чем угодно, но не революциями в нормальном понимании этого слова (переход от одной социополитической структуры к другой в итоге не эволюционного процесса, завершаемого политическими переменами, а мощного кратковременного взрыва, силой сметающего прежний режим, что случалось в истории крайне редко¹). Вообще в книге много не слишком заметных, но все же новаций, что видно уже при знакомстве с оглавлением, свидетельствующЬм о поиске пути в осмыслении известных и не раз переоценивавшихся событий. Однако не все из них стоит признать успешными. Так, разница между Китаем и Тайванем не в том, что на материке компартия привела страну к смешанно-переходному типу многоукладности, а в том, что Тайвань преуспел в создании развитого капиталистического общества (с. 654). То есть эта многоукладность не более чем вынужденная, а за ней - движение к тому же западному стандарту. И в этом вся суть истории современного Китая.

XX век начался в Китае с примитивно-суеверного движения ихэтуаней, стремившихся изгнать из страны западных "варваров". Это была реакция великой страны, оказавшейся в состоянии кризиса в связи с насильственной ее вестернизацией. Ведь Китай - очень древняя цивилизация, выдающимся творцом которой справедливо считается мудрец Конфуций (551-479 до н.э.). Не будучи основателем религии или пророком, он научил людей жить по строго выверенным правилам высокодобропорядочной человечной этики, суть которой в том, что главное в жизни каждого - быть достойным в посюсторонней жизни, для чего следует совершенствоваться в добродетели, уважать людей и обладать чувством глубоко осознанного долга. Заботясь о старших (культ предков, сыновняя почтительность - сяо) и учась у них праведной жизни, каждый должен стремиться достичь максимума возможного. В частности, уметь добиться процветания упорным трудом и великим старанием в сочетании с высоким уровнем самоконтроля и дисциплины, в условиях постоянного самосовершенствования и соревнования с другими. Стремление к мелкой выгоде и наживе должно отступать перед великим благородством мудрости умных и способных, кто может и готов вести остальных по верному пути истины и справедливости.

Конфуцианство сыграло непревзойденную по значимости роль в истории Китая, да и, пожалуй, всего человечества. Я называю ее традицией ян. Эта мужская конструктивная традиция уравновешивалась противостоявшей ей, свойственной неграмотному крестьянству буддийско-даосской традицией инь², которая апеллировала более к инстинкту, нежели к разуму, и потому отличалась другими установками. В условиях кризиса с сопровождавшей его внутренней неустойчивостью она обычно вела Китай к бурным протестным движениям, ставившим своей целью вернуться к привычной социальной стабильности. Обе традиции непротиворечиво сосуществовали. В суровые периоды на передний план выходила деструктивная инь. Проявлением ее и стало движение ихэтуаней. Мао и маоизм, как и подробно описанная О.Е. Непомниным крестьянская война, которая решала судьбу Китая в середине XX в., - тоже именно ее представите-

¹ Таково мое понимание этого феномена. Не могу настаивать, что автор воспринимает се так же, как я, но то обстоятельство, что он не использует понятие для обозначения чего-то совсем не такого, что следовало бы называть революцией, заслуживает быть отмеченным (см.: [Л.С. Васильев. Всеобщая история в б т. Т. 3: От средних веков к новому времени (XVI-XVIII вв.). М., 2008, гл. 23, с. 542 и ел.]).

² Л.С. Васильев. История религий Востока. М., 2006, с. 634; он же. История религий. М., 2008, с. 723.

7*

ли (красный цвет маоизма лишь антураж). Очень важно, что разумной нормой динамики циклов была кратковременность бурного взрыва, вызванного инь, как и впечатляющая длительность и бросающаяся в глаза конструктивность конфуцианского ян.

Умная императрица Цыси, управлявшая страной, решила опереться на ихэтуаней в надежде избавиться от ненавистного ей Запада. И хотя ей пришлось потом выкручиваться, а ее советники в большинстве понимали, что борьба с вестернизацией бесполезна и пора приспосабливаться к новому, факт стоит внимания. Нужно напомнить и другое: в давно находившуюся в состоянии кризиса империю проникали не только западные товары, особенно оружие, но и новые идеи, созидательные и деструктивные. Первые, ведшие к появлению представлений о республике, демократии, правах и свободах, о разделении властей, были связаны с теми, кто, как Сунь Ятсен, получив образование на Западе, стал затем первым президентом Китая. Однако деструктивные, марксистско-коммунистические идеи шли оттуда же, с Запада. Таким образом с начала XX в. страна, выступавшая против отжившей свое маньчжурской династии, вместе с ней и империи, начинала путь к новому под чуждыми ей знаменами вестернизации, хотя мало кто отдавал себе в этом отчет. Главное тогда для всех было в другом.

Тем не менее де-факто молчаливо вестернизация брала свое. Не прошло и двух десятилетий нового века, как империя была замещена республикой, на наиболее затронутом Западом бурлящем юге возник парламент во главе с Сунем, затем одна за другой едва дышащие республики с другими президентами, появились и коммунисты, а вместе с ними первые советские советники. И оформившись, обе стороны, буржуазный Гоминьдан Суня, а после него с новым руководителем Чан Кайши, как и коммунисты с Мао, пришедшим к руководству не сразу, начали готовиться к борьбе за власть. Об этом подробно сказано в книге О.Е. Непомнина, а я лишь подчеркиваю роль во всем процесса вестернизации (заметьте, не колонизации), считая именно это самым главным.

Вестернизация - это принципиально новый образ жизни для страны, вначале для городов, затем для всех. Это железные дороги и пароходы, телеграф и банки, новые товары и городские строения, заводы и фабрики, буржуазия (чужая, затем своя) и буржуазная частная собственность, превращение доходов в капитал, приносящий проценты, всемирный рынок и расцвет рыночного предпринимательства. Позже автомобили и самолеты, радио и телевидение, электроника и мобильники, компьютеры и Интернет, ракеты и космос. Все шло и заимствовалось с Запада, составляя суть вестернизации. Наконец, западными были и новые институты и идеи, способствовавшие позитивным преобразованиям. Для прагматически мыслящего Китая все эти ценности не были, как для более отсталых стран и народов, чем-то совсем непонятным и надолго чужим. Напротив, отчаянное сопротивление в стране быстро сменилось активным приспособлением. Трагедия была лишь в том, что яростно схлестнулись две разные (как и в прошлом) традиции - конструктивная и деструктивная.

Оказавшись в ситуации жестокого всеобъемлющего кризиса и вступив в привычное в таких случаях состояние крестьянской войны, страна быстро и легко восприняла реинтерпретированный для нужд отсталого крестьянства и появившийся с Запада марксизм. Гоминьдан Суня и особенно Чана в его борьбе с коммунистами тоже опирался на Запад и одно время, преуспев в единоборстве (Нанкинское десятилетие, 1928-1937), многого добился, что автором книги явно недооценено (с. 308 и ел.). Но судьба, проявившаяся в 1937 г. в форме развязанной японцами войны с Китаем, а затем Второй мировой, была неблагоприятна для конструктивной вестернизации. Китайские крестьяне, не отличавшиеся в этом от любых других, предпочли обещания коммунистов. Это привело к поражению Гоминьдана. Рубеж 1940-1950-х гг. определил территориальное размежевание двух Китаев. Однако соревнование между конструктивным и деструктивным путями вестернизации (процветание Тайваня и крушение основ построенного Мао нежизнеспособного режима) поставило после Мао жирную точку на соперничестве.

Руководство после Мао, забыв о его экспериментах, в 1978 г. начало реформы по инициативе Дэн Сяопина, обошедшиеся столь дорого и отнявшие у страны три десятилетия, стало быстро наверстывать упущенное. Опираясь на традиции древности и держа в уме заповеди Конфуция, Китай, до предела организованный строгой традицией, был готов к решительной перемене курса. Привычный к всеми признанной социальной дисциплине и веками приученный к постоянному производительному труду, народ сделал главное - на смену социополитическим экспериментам пришла будничная работа, которая удивила мир тем, как быстро и успешно был сделан поворот партработниками КПК. Выяснилось, что как организация эта партия нового типа оказалась в чем-то очень важном отличной от КПСС: ее функционеры (ганьбу), казалось

бы столь похожие на нашу отечественную номенклатуру, остались кем-то вроде старой китайской имперской администрации и ее чиновников, привилегированного социального слоя грамотных (шэнъши)³. Без понимания принципиальной разницы между теми и другими многое останется непонятым.

В книге кое-что сказано об этом, но как-то вскользь, с подковыркой, особенно по адресу "реформ" (кавычки автора, с. 623) Дэна. Между тем эти реформы были не просто радикальными и решающими - они оказались спасением для страны. Именно благодаря им Китай сегодня стал таким, каков он есть. Невестернизованная, но обремененная традицией управления империей администрация четко поняла свой статус и обязанности перед страной, народом и социальным порядком. Ее недавняя задача поддерживать неясно откуда и для чего принятую деструктивную идеологию, которую ныне оказалось возможным счесть преходящей, даже вовсе не обязательной (Дэн: "неважно, какого цвета кошка, если она исправно ловит мышей"), ушла без особых указаний в прошлое. А на смену ей, сохраняя коммунистический антураж, не меняя его в одночасье, пришло привычное: обеспечить управление обществом так, чтобы оно делало дело. И если дело идет споро и приносит доход, причем не начальству, а обществу в целом, которое никого зря не обидит, администрация оказалась в состоянии быстро измениться и активно содействовать процветающему обществу.

Если для этого нужно развитое, недавно называвшееся капиталистическим (теперь без этого термина часто обходятся, ибо на смену капиталистам в развитом мире пришли менеджеры), рыночно-частнособственническое предпринимательство и хорошо ведущие свои дела миллионеры, - то всему этому будет оказываться должное предпочтение, ибо это выгодно Китаю. Если нужна ротация высшего руководства - будет и это, так как гарантия от претензий на диктатуру тоже выгодна Китаю. И если вскоре страна и народ будут готовы к выборам, к многопартийному парламентаризму, а то и вообще к идейно-институциональному антично-буржуазному и, даже страшно молвить, либерально-демократическому строю жизни, то нет никаких сомнений, что со временем в коммунистической пока еще державе пойдут и на это, вследствие чего Китай превратится почти что в общество западного типа. Почти - потому что страна всегда, несмотря ни на что, останется конфуцианской, это основа его многократно оправдавшей себя цивилизационной идентичности.

Это, собственно, и есть триумф вестернизации. Нельзя сказать, что О.Е. Непомнин не уделил переменам в современном (рубеж XX-XXI вв.) Китае внимания. Напротив, написал целую часть "Возврат к авторитарному режиму" (с. 589-636). Из заголовка видно, что перемены воспринимаются им в ином ключе. Ничего о вестернизации, не говоря о великой цивилизационной идентичности страны, кроме разве что слова "модернизация", здесь нет (с. 624 и ел.). Я далек от того, чтобы считать, что автор должен вместе со мной воспринимать модернизацию в неевропейском мире как результат длительной интенсивной вестернизации⁴, не обошедшей и Россию. Но потому и формулирую свое отношение к Китаю в наши дни, что считаю именно это, а не что-либо иное, самым важным из того, что происходит и долго еще будет реализовываться в этой стране.

Китай на подъеме и продолжает удивлять мир. Что касается проблемы власти, то перед нами вроде бы традиционная много раз описанная мною в работах по истории Древнего Китая, Востока, да и всей истории человечества восточная структура власти-собственности. Но нет в современном Китае свойственного этой структуре оскопления частного собственника, напротив, ему предоставлены немалые возможности. Складывается впечатление, что власть и вообще всю правящую элиту в Китае заботят не только интересы казны и возможность наживать миллиарды за ее счет, что подчас случается, сколько стремление поскорее улучшить положение народа, энергично работающего ради этого. Те же, кто еще не понял такую политику и стремится урвать свое, легко оказываются, невзирая на чин и должность, на скамье подсудимых, а порой лишаются жизни. То есть на смену жесткой марксистской догме - при всем внешне все еще высказываемом почтении к ней - закономерно и ожидаемо пришел традиционный прагматизм. Да и китайские суды строги к любому, и никто не может спрятаться от них. Именно на наказаниях за преступления, а не по выбору начальства, все в сфере права и правоохранительных органов и держится. Обо всем этом стоило бы всерьез сказать в книге о Китае XX в.

³ Напомню, что выдвигать умных и способных входило в обязанности аппарата управленцев с глубокой древности, а система экзаменов предполагала и ротацию чиновников, что никак не соответствует жесткости советской и постсоветской систем номенклатуры.

⁴ Л.С. Васильев. Модернизация как исторический феномен. М., 2011, с. 116 и ел.

Разумеется, необходимо было бы сопроводить рассказ об этом тем, что позволило добиться этого. Конечно, пока что не демократия западного типа, которой практически нет. Избирательная система в Китае никак не может считаться демократической, она регулируется и ограничивается сверху. Но скажем сразу, едва ли были основания надеяться на то, что в стране со столь многочисленным крестьянским населением, совсем незнакомым с основами демократии, дело могло обстоять иначе. Стоит вспомнить, что Китай в отличие от островного Тайваня освободился от тоталитарного режима со всеми его экспериментами лишь в 1978 г. Но сегодня он, будучи обществом смешанного типа, активно стремится перенять и преобразовать западные стандарты в пригодном для себя стиле. В чем это проявляется? Страна почти свободна от беззастенчивого произвола, характерного для тоталитарных обществ. Строгость ее законов - писаных и неписаных, традиционных, о чем упоминалось, - с лихвой это фиксирует, не нарушая столь привычного для дисциплинированного народа в условиях отсутствия тяжелого внутреннего кризиса конструктивного ритма жизни. А главное в том, что в Китае все сделано для того, чтобы направить энергию людей в сферу полезного и производительного труда, чтобы способствовать их инициативе и изобретательности. Страна, не стесняясь и далее активно проводить политику энергичной вестернизации, включая заимствование всего ей полезного у развитых стран и посылая лучших на долгие годы учиться в эти страны, как бы показывает миру, в чем суть его успехов. Но почему его современное вроде бы коммунистическое руководство проводит такую политику? Об этом тоже стоило бы сказать в книге.

Обратим внимание на это руководство. Где еще вы найдете авторитарный режим, в рамках которого каждые десять лет регулярно, как в каких-нибудь США, один верховный правитель (пусть не президент, а председатель) сменяет другого? И делается это не по выбору авторитарного правителя, а по решению коллектива. Пусть это не всенародное решение, но оно не зависит от выбора носителя власти и потому не имеет характера наследования, что существенно отличает его от авторитарного принципа управления. А реально это означает, что никто не чувствует себя безнаказанным, свободным от ответственности за свои поступки. Без сомнений, причиной этого является строгая конфуцианская традиция честного подхода к процессу управления страной. Обо всем этом хотя бы в заключении книги О.Е. Непомнину тоже необходимо было сказать.

В конституции страны, о чем хорошо известно, упорно утверждается приоритет социалистического строя и даже демократической диктатуры народа; социализм все еще запрещается подрывать. Но что показательно: в текст то и дело вносятся весьма любопытные поправки (например, поправка о создании и усовершенствовании режима соцобеспечения, защите частного имущества, уважении и гарантии прав человека, принятая в 2004 г.). Понятно, что новации такого рода на уровне высокого конституционного текста призваны свидетельствовать о движении страны во вполне определенном направлении. О том же свидетельствует сближение с буржуазно-демократическим Тайванем. При новом, избранном в 2008 г. тайваньском президенте Ма Инь-цзю была открыта регулярная авиа- и морская связь с континентом и взят обоюдный курс на сближение. А поскольку тайваньцы, щедро инвестирующие экономику континента и без того частые гости в Китае, то, стало быть, открыта дорога китайским туристам, которые желают посетить остров. Пока их немного, всего несколько тысяч в год, но главное в том, что очень важное дело сближения все еще крепко держащегося за социалистический строй и возглавляемого КПК Китая с либерально-буржуазной республикой и обществом западного типа, каким является современный Тайвань, начато, что Тайвань не враг, а часть Китая. Однако в специальной девятой части книги, касающейся Тайваня (с. 637-655), об этом речи нет.

Для столь огромной глыбы, какой является Китай, скорость перемен уму непостижима. Этому содействует опять-таки конфуцианская традиция. Страна, не имея ни нефти, ни газа, ни металлических руд или леса, ныне так быстро добивается успехов и за короткий срок достигла таких результатов в процессе успешной своей вестернизации, что только диву даешься. Но почему естественный ход событий движет ее именно в этом направлении? Потому, что перед нами страна очень умных, умелых и способных практиков, руководствующихся тем, что приводит к успеху. Разумеется, не все в этой великой стране сегодня безусловно ладится, как то может показаться. Не стоит забывать, что едва ли не наибольшая часть населения, живущего на западе Китая, в солидном отдалении от моря и всей переразвитой прибрежной и прилегающей к ней инфраструктуры с ее огромными, рвущимися вверх городами, далека пока от процветания, которого достигла восточная часть страны. И эта вопиющая разница не только бьет в глаза, но и сильно ударяет по перспективам страны. Поднять отсталую периферию, дать дело многим сотням миллионов старательных рабочих рук и умело вписать всех в успешное продвижение

страны вперед далеко непросто. Не уверен, что это вообще возможно, хотя и не сомневаюсь в том, что руководство Китая об этом думает не меньше, чем о реальном грядущем перенаселении страны, что тоже не может не считаться одним из самых больных ее мест.

Китай идет по пути превращения в буржуазную либеральную демократию с сохранением конфуцианской цивилизационной идентичности - это мой главный вывод, который я формулировал в осторожной форме в своих работах и прежде. Он пока все еще далеко не общество западного типа, но выбрал уже этот путь, и выбор этот принес стране неслыханные успехи. А преимущество такого пути доказывается не только Китаем, но и цивилизационно близкими к нему странами, такими как Япония, южная часть Кореи и Тайвань. Таким же путем идут Вьетнам, а также некоторые страны Юго-Восточной Азии, сходство между которыми в том, что, несмотря на господствующую в них религию с соответствующими традициями (буддизм, ислам и даже христианство, как на Филиппинах), там в качестве существенного вкрапления живут задающие тон в экономике китайские колонии мигрантов (хуацяо). И они - эти вкрапления из хуацяо - являются еще одним убедительнейшим свидетельством мощи китайско-конфуцианского начала в процессе вестернизации незападного мира.

Постоянный адрес данной публикации: