История средневековой церковнославянской грамматической мысли, будучи дискретной по своему характеру и одновременно преемственной по сути, связана с несколькими знаковыми именами. Едва ли не самым заметным из них (по крайней мере в отношении его авторитетности как для современников, так и для нескольких последующих поколений книжников) является имя Максима Грека. Именно с появлением в Москве в 1518 г. афонского монаха связывается начало "грамматической хитрости", т.е. более или менее последовательного приложения к кодификации церковнославянского языка грамматических принципов. Эти принципы реализовались в процессе исправления текстов Толкового Апостола, Толковой Псалтыри и Цветной Триоди по греческим оригиналам в 1518 - 1522 гг. Новизна такого подхода была очевидна для современников, поскольку влекла за собой существенные изменения традиционных текстов. Споры, сопровождавшие процесс над Максимом Греком на Соборах 1525 и 1531 гг., демонстрировали различие позиций и используемых аргументов: там, где его противники усматривали посягательство на изменение экзистенциального значения сакрального текста, сам Максим Грек видел лишь различие грамматических форм. В "Исповедании православной веры" 1534 - 1539 гг. Максим приводил слова своих оппонентов:    [1. Ф. 304. I. N 201. Л. 9 - 9об.]. Ответная реплика Максима Грека на суде носила чисто лингвистический характер: "В том разньства никоторого нет, а то мимошедшее и минувшее" [2. С. 90].

Именно книжная справа Максима Грека на сегодняшний день удостоена наибольшего внимания лингвистов: вызвав бурную реакцию со стороны его современников, она же в первую очередь привлекла внимание и современных исследователей (см. [3; 4; 5; 6]. Действительно, лексические и грамматические исправления Максима Грека в традиционных текстах максимально наглядны и позволяют проследить их зависимость от чтений соответствующих греческих текстов. Грекоориентированность справы несомненна: "Греческий язык замещает несуществующую грамматику церковнославянского языка, задавая необходимый набор значений, средства выражения которых Максим ищет в пределах церковнославянского языка" [5. С. 265]. К таким наиболее маркированным средствам выражения у него относится последовательное употребление л-форм со связкой во 2 л. ед.ч. прошедшего времени, избавляющее от омонимии 2 и 3 л.

Вернер Инна Вениаминовна - канд. филол. наук, доцент РГГУ.

аориста в соответствии с различением этих форм в греческом, формы индикатива с частицей  отвечающие греческому оптативу, рефлексивные глаголы как эквивалент греческого медиопассива, распределение полных и кратких прилагательных и причастий в зависимости от наличия или отсутствия артикля перед соответствующей греческой формой, согласованное употребление относительных местоимений  формы которых правятся по греческой парадигме, а также калькирование ряда синтаксических конструкций греческого языка¹.

Часть из этих форм присутствует не только в правленых Максимом Греком текстах, но и в его переводах и оригинальных сочинениях. Последние привносят в характеристику грамматических особенностей его языка ряд специфических черт, позволяющих оценить последний как "идиолект". Основанием для такого определения являются нестандартные церковнославянские формы, к которым прежде всего относятся взаимозаменяемые флексии: род. и мест, падежей мн. ч., род. и вин. падежей неодушевленных существительных, вин. и мест, падежей при глаголах со значением места и направления, род., вин. и мест, падежей после предлогов по и  а также использование именных прилагательных в косвенных падежах [7. S. 4 - 12]. Названные формы выступают в качестве наиболее показательных маркеров принадлежности текста Максиму Греку. Существующие объяснения появления подобных форм связывают их со знакомством Максима Грека с узусом архаичных церковнославянских текстов, в том числе и южнославянского происхождения [8; 9; 10; 7]. Предполагается, что с последними он мог иметь дело еще во время пребывания на Афоне [8. С. 263]. Целостного объяснения сосуществования этих форм с грецизмами в его идиолекте не существует.

Поскольку сводная характеристика лингвистической практики Максима Грека, учитывающая и ее эволюцию, и ее различное воплощение в правленых, переводных и оригинальных текстах, пока невозможна по многим причинам², целесообразным и необходимым представляется восстановить "предысторию" различных типов его филологической деятельности, реконструировав изначальную систему его представлений о грамматической норме церковнославянского языка, усвоенную при его изучении. Это позволит обнаружить как истоки совмещения столь разнообразных грамматических форм в церковнославянском языке Максима Грека, так и объяснить их дальнейшую судьбу. При этом особенно значимы показания переводных текстов, созданных в ранний период. Для интерпретации лингвистических данных ранних текстов Максима Грека важное значение имеет и исторически засвидетельствованный факт его тесного общения в это время с другим крупнейшим представителем русской филологической мысли - толмачом Дмитрием Герасимовым, переводчиком латинской грамматики Элия Доната на церковнославянский³.

¹ Полный список грецицизированных моделей Максима Грека см. [7. S. 14 - 21].

² Безусловно, ценным для лингвистов является принадлежащий Х. Олмстеду первый опыт такой характеристики [7]. Однако она основывается на разных типах текстов и безотносительна к эволюции языковой практики Максима Грека, не владевшего славянским до приезда в Москву и ставшего впоследствии одной из авторитетнейших фигур в истории церковнославянского языка. Подобная эволюция была прослежена для книжной справы Максима - его трудов по исправлению Псалтыри до 1525 г. и 1552 г. [5; 11]. Дальнейшее лингвистическое изучение текстов в соотнесении с их типом и временем их создания остается актуальной задачей, непосредственно связанной с определением датировки большинства атрибутируемых Максиму рукописей, которым еще предстоит войти в новое издание его сочинений [12].

³ Дмитрий Герасимов перевел Донат в Ливонии в 70 - 80-е годы XV в., а затем неоднократно вносил в текст изменения. Новейшая точка зрения на статус Доната Герасимова объединяет высказывавшиеся ранее различные взгляды: еще И. В. Ягич и А. И. Соболевский полагали, что целью Герасимова было создание учебника латыни для русских [13. С. 813; 8. С. 122], тогда как позднейшие исследователи видели в этом переводе попытку грамматического описания церковнославянского/ русского языка [14; 15; 16; 17]. В работах Э. Исинг, Д. Б. Захарьина и В. Томеллери на лингвистическом и текстологическом материале была сформулирована идея о неоднократной

Как известно, Максим Грек приехал в Москву в марте 1518 г. и вскоре приступил к переводу Толкового Апостола, а затем Толковой Псалтыри. Этот труд выполнялся в стенах митрополичьего Чудова монастыря совместными усилиями Максима Грека, переводчиков Власа Игнатова и Дмитрия Герасимова и писцов Силуана и Михаила Медоварцева и был закончен в декабре 1522 г. Хорошо известен и метод работы этого коллектива, состоявший в том, что Максим Грек переводил с греческого на латынь, а Дмитрий Герасимов и Влас Игнатов переводили с латыни на церковнославянский. Процесс был описан и Дмитрием Герасимовым (в послании к дьяку Мисюрю Мунехину, см. [22. С. 190; 23. С. 207]), и Максимом Греком (в "Исповедании православной веры", см. [1. Ф. 304. I. N 201. Л. 10]). Все рукописные источники, содержащие данные о первом периоде пребывания афонского монаха в Москве, акцентируя внимание на его совершенном владении греческим и латынью, упоминают и о том, что "Макс1мъ не у совершенно словенскаго языка клонешя словесъ грамматическою хитростш знаяше" ("Сказаніе о  иже бысть инокъ святыя горы Аоонсюя", цит. по [23. С. XXXV]). Те же источники весьма скупо сообщают о процессе освоения им церковнославянского языка: "по  времени и самъ онъ Максимъ грекъ навыкъ  словенскому языку" ("Сказаніе о премудромъ и многотрудномъ  Святыя горы", цит. по: [23. С. XIV]).

В эти первые семь лет жизни на Руси Максим Грек переводил не только богослужебные книги, но выполнил и огромное количество других переводов, преимущественно из святоотеческого наследия (см. [24]). В контексте его сотрудничества с Дмитрием Герасимовым значим тот факт, что к этому же времени относится и переработка церковнославянского Доната, представленная в списке Казанской научной библиотеки, изданном И. В. Ягичем [13. С. 528 - 585]. Этот список датирован 1563 г. и переписан, в свою очередь, с текста 1522 г. Переработка коснулась как структуры текста, так и его содержания: с одной стороны, налицо стремление к созданию полного свода грамматики, с другой стороны, в текст включены не соотносимые с латинским оригиналом замечания, касающиеся собственно грамматического устройства церковнославянского языка⁴. Общение Дмитрия Герасимова и Максима Грека ограничивается периодом до 1525 г., когда последний был осужден на церковном Соборе, по решению которого он на шесть лет был заточен в Иосифо-Волоколамский монастырь, а Герасимов в апреле 1525 г. вместе с посланником папы Климента VII отбыл в Рим.

Идея о возможной связи лингвистической деятельности двух наиболее значимых фигур в истории церковнославянского языка уже высказывалась как исследователями творчества Максима Грека [4; 6], так и авторами, занимавшимися изучением рукописной традиции славянского Доната [18; 21]. Было отмечено грамматическое тождество производимых им замен глагольных форм (аориста 2 л. ед.ч. формами перфекта со связкой, а форм аориста 3 л. ед.ч. - формами перфекта без связки) и перфектной парадигмы в Донате Герасимова [6]. Структура глагольной парадигмы прошедшего времени у Максима Грека преследует цель избавления от омонимии форм 2 - 3 л.: этот принцип последовательно проведен во всех парадигмах у Герасимова и унаследован всеми позднейшими грамматиками церковнославянского языка, а также никоновскими справщиками [4. С. 261].

переработке Герасимовым своего сочинения, сопровождавшейся и постепенным изменением его назначения: от обучения латыни к описанию церковнославянского языка [18; 19; 20; 21]. Различие назначения перевода наиболее ярко демонстрируют, с одной стороны, интерлинеарный латинско-русский Донат, изданный В. Томеллери по рукописи БАН Арх. N 476 [21], и, с другой стороны, список Казанской научной библиотеки, изданный И. В. Ягичем [13. С. 528 - 585].

⁴ На основе анализа всех известных ныне рукописей, содержащих перевод Доната, В. Томеллери был сделан вывод об уникальности данного списка: "Здесь видны сознательная и целеустремленная деятельность того или другого соавтора с целью составления целого комплекса или полного грамматического свода с учетом просодии и синтаксиса" [25. С. 217].

По-видимому, в совпадении принципа оформления глагольной парадигмы прошедшего времени у Максима Грека и у Герасимова следует видеть не заимствование, а параллелизм грамматических методов, поскольку снятие омонимии в позициях 2 - 3 л. ед.ч. было присуще как латинской парадигме, на которую ориентировался Герасимов, так и греческой парадигме, служившей образцом для Максима Грека. Контаминированная аористно-перфектная парадигма присутствует как в правленых, так и в его переводных текстах.

Подобные аналогии могут быть прослежены и для других значимых для Максима Грека грамматических форм, традиционно связываемых с грецизацией: разрешение на употребление таких форм, как оптатив с частицей  рефлексивные глаголы, или вариативность полных и кратких прилагательных может исходить из того же Доната Герасимова, где все эти формы есть. Учет одной лишь текстологической составляющей его образования здесь недостаточен, поскольку традиция употребления этих форм в церковнославянских текстах отличается от их использования Максимом Греком⁵.

Переводные, а также оригинальные сочинения Максима Грека позволяют обнаружить гораздо более существенную и интересную связь между Донатом Герасимова и Максимом Греком. В этих текстах присутствуют никак не проявляющие себя в процессе справы, не соотносимые с греческим языком специфические особенности его идиолекта, касающиеся именного формообразования. Они могут быть сведены к двум основным: взаимной мене флексий род. и мест, падежей мн.ч. и род. и вин. падежей неодушевленных существительных. Причиной их появления в языке Максима Грека Х. Олмстед совершенно справедливо считает специфичность парадигматической структуры церковнославянского языка, в отличие от греческого или латыни организованной сложнее с точки зрения противопоставления местоименных, адъективных и именных форм как на синхронном, так и на диахронном уровне [7. С. 12]. Тем не менее такое объяснение кажется недостаточным, поскольку расценивает названные формы лишь как следствие недостаточного владения церковнославянским языком и знания церковнославянских текстов и никак не объясняет системность подобных его "ошибок". Поэтому дальнейшее изложение будет посвящено выявлению таких закономерностей возникновения "нестандартной" грамматики Максима Грека как парадоксальных практических следствий средневековой грамматической теории.

Практическим воплощением этой теории на церковнославянской почве для Максима Грека мог выступать только  Дмитрия Герасимова. Будучи полифункциональным по своему назначению и восприятию в истории церковнославянского языка, перевод Доната для Максима Грека был единственным грамматическим славянским руководством, пригодным для практического изучения церковнославянского⁶, происходившего одновременно с переводами 1518 - 1522 гг.

⁵ Все названные формы используются Герасимовым для передачи латинской грамматики: пассив  соответствует синтетическим латинским формам пассива, оптатив представлен вариантными формами   в которых использование частиц связывается с маркерами оптатива в немецком тексте-посреднике Доната Герасимова [20. С. 16]. О полных и кратких прилагательных в тексте Доната см. далее в настоящей статье, а также об отличии их употребления Максимом Греком от церковнославянского узуса см. [26]. Отсутствует в Донате лишь парадигма местоимений   однако характерно присутствие этих актуальных для Максима Грека форм в списках Доната, содержащих контаминированный текст:  добавлена в него по греческому образцу, возможно, на основе трактата о восьми частях слова [13. С. 592; 21. С. 26].

⁶ В случае с Максимом Греком сама идея "навыка" церковнославянскому языку посредством грамматики является более чем актуальной, ибо именно такой способ изучения греческого и латыни был для него привычным. Полученное им на родине образование должно было включать в себя тесное знакомство как с более ранними византийскими вопросно-ответными грамматиками Максима Плануда и Мануила Мосхопула, так и с новейшими, современными ему "Эротематами" Мануила Хрисолора и Константина Ласкариса. Первое издание "Erotemata sive quaestiones"

или вскоре после них. Специфические именные образования, о которых идет речь, представляют собой результат осмысления той грамматической информации, которая содержится в славянской части Доната: производность "русских" именных парадигм от латинских не исключает их ценности как имплицитного описания славянской грамматической системы.

Именные формы представляют собой зону максимального противопоставления между греческим и латынью, с одной стороны, и церковнославянским - с другой. У Герасимова следствием этого выступает отсутствие в зависимой от латыни падежной системе церковнославянских творительного и местного падежей и необходимость обособления от основного текста перевода замечаний об устройстве славянской парадигмы. Для Максима Грека, как уже упоминалось, определенные трудности в усвоении славянской именной парадигмы составляет осмысление форм мест., отсутствующего в Донате, и род. и вин., удостоенных в тексте Герасимова отдельного комментария.

Своеобразие именного словоизменения и у Герасимова, и у Максима Грека определяется двумя основополагающими принципами средневековой грамматики. Один из них являлся методологическим - это мнемотехнический принцип распознавания, запоминания и порождения падежных форм, располагавший падежные флексии не в парадигматической последовательности, а в соотнесении между собой омонимичных флексий разных падежей. Второй - теоретический - был унаследован средневековой грамматикой от античности и состоял в объединении существительных и прилагательных в одной категории "имени". Как будет показано ниже, сочетание и взаимопроникновение обоих принципов повлияло и на представленные в переводе Герасимова замечания о грамматических особенностях собственно русского языка, и на возникновение специфических грамматических форм в переводах Максима Грека.

Принцип омонимии используется в тексте Доната при характеристике заглавной формы в каждой из шести латинских именных парадигм, ср. в переводе Герасимова:    [21. С. 234, 240]. На основе этого принципа строится вопросно-ответная переработка Доната, содержащаяся в списках грамматики после основного текста и развернуто представляющая все парадигмы [13. С. 585 - 589]. В соответствии с мнемотехникой "мест и образов", использовавшейся при обучении языкам еще с античности [20. С. 17 - 23], одна флексия может занимать одно, два или три места в парадигме.

Основной собственно славянской парой омонимов у Герасимова выступают флексии род. и вин. падежей. Совпадение этих форм рассматривалось автором церковнославянского Доната как аналогия множественным случаям совпадения латинских падежных флексий внутри парадигмы, при этом категория одушевленности, в выражение которой вовлечены эти формы в русском языке, не входила в поле зрения грамматиста. Если в латинской "Ars minor" омонимия использовалась в дидактических целях - как составная часть техники запоминания форм, то независимое от латинского текста замечание переводчика о формальном тождестве славянских род. и вин. падежей является, скорее, атрибутом спекулятивного средневекового грамматического описания. De facto в эти отношения включен и

Хрисолора вышло в 1484 г., а "Erotemata" или "Compendium octo Orationis partium etc." Ласкариса - первая печатная греческая книга - в 1476 г. Оба автора неоднократно издавались в типографии Альда Мануция, с которой был связан Михаил Триволис в итальянский период своей жизни. В письме к Василию Михайловичу Тучкову Максим Грек упоминает, что "чясто хаживал к нему книжным делом" [27. С. 198]. Речь идет о периоде между 1494 - 1495 гг. (время основания типографии Альда) и 1505 - 1506 гг. (принятие Максимом пострига в Ватопеде).

"отрицательный" падеж, соответствующий у Герасимова аблативу и состоящий из предлога  и род. падежа⁷.

Замечание о тождестве род. и вин. падежей особо выделено среди всех других случаев совпадения славянских именных флексий. Во всех списках Доната это замечание предваряет парадигму склонения типа fructus -    [21. С. 249]. Далее в тексте это подтверждается формами из парадигм разных типов склонений, причем в род. и вин. даны омонимичные формы: 1) мн. ч. мужского и женского рода   2) ед. ч. мужского рода  одушевленных и неодушевленных существительных.

Помимо этого, в Казанском списке с переработанного текста 1522 г. есть следующее утверждение, вынесенное в начало изложения типов склонений и помещенное сразу после первой парадигмы magistr -   [21. С. 233]. '

Это внесенное в ходе переработки 1522 г. утверждение о совпадении форм мн. ч. претендует на некоторое обобщение и представляет собой определенное уточнение отвлеченной идеи омонимии форм, из которой исходил автор при заполнении других мест парадигмы в процессе первоначального перевода грамматики. Уточнение заключается в ограничении омонимии только формами данных падежей во мн. ч., а обобщение - в полном соответствии со средневековым категориальным объединением существительных и прилагательных - распространяет эту омонимию не только на формы (одушевленных) существительных мн. ч. в род. и вин. падежах, но и на другие - адъективные - формы "имени" в этих грамматических позициях. Именно по отношению к последним данное утверждение следует признать абсолютно корректным: оно справедливо как для современных русских форм, так и для форм прилагательных у Герасимова, имеющих в род. и вин. мн. унифицированную флексию - 

Адъективная парадигма у Герасимова представлена формами   соответствующими латинскому имени общего рода felix. Данный отрывок в Донате Герасимова не имеет латинского подстрочника и является вставкой, размещенной в Казанском списке в соответствующем разделе грамматики, а в других списках - в конце текста [21. С. 256 - 257]. Эта парадигма реализует в себе оба упоминавшихся принципа: омонимии и категориального объединения именных и адъективных форм. Во-первых, можно предполагать, что в этой парадигме мн.ч. не случайно пропущены формы вин. падежа: только эти формы полностью совпадают с формами род. падежа, и сознательный или невольный их пропуск при заполнении парадигмы можно объяснить действием правила омонимического запоминания, сказавшегося в данном случае при воспроизведении форм. Во-вторых, парадигма прилагательных у Герасимова содержит краткие формы в номинативе и полные - в косвенных падежах, причем в интерлинеарном тексте Доната присутствуют только формы им. падежа, эквивалентные латинскому существительному felix, а вся остальная парадигма появляется в несоотносимом с латинским текстом добавлении, описывающем собственно славянское склонение. В подобной контаминации именных и местоименных форм в парадигме прилагательных можно видеть такое же движение грамматической мысли переводчика от абстрактной идеи к ее конкретной языковой реализации, попытку совместить универсальную теорию грамматики с языковой практикой, как и в случае с определением омонимичных пар падежей.

⁷ О причинах перевода латинского аблатива у Герасимова именно такой конструкцией см. [19. С. 9 - 11].

Переводы Максима Грека демонстрируют, условно говоря, результат двойного преломления: изначальное назначение Доната как руководства для обучения латыни предопределило своеобразие представленных в этом тексте церковнославянских форм, и столь же индивидуально формы Герасимова были осмыслены Максимом Греком. Результаты такого осмысления можно проследить по текстам двух библейских переводов раннего периода: IV Маккавейской книге (М) и книге Есфирь (Е)⁸. Текст книги Есфирь приводится далее по рукописи конца XVI в. БАН Доброхот. 32 (Воскр. 6), л. 301об. - 317об. [30. С. 63 - 39], IV Маккавейская книга - по рукописи начала XVII в. [1. Ф. 304. I. N 201. Л. 112об. - 120; 31. С. 208].

В соответствии с заявленной у Герасимова омонимией форм род. и вин., у Максима Грека окончания род. падежа присутствуют в вин. неодушевленных существительных: 1) мужского рода ед. ч.:  (л. 118 об.), М 5.17  (л. 114об.), М 9.3  (л. 113об.), М 6.7  (л. 115), М 9.30   (л. 117об.), М 7.8  (л. 116), М 7.8  (л. 116); 2) женского и среднего рода мн. ч.: М 13.1   (л. 119 об.), М 17.2  (л. 120). В греческом оригинале формам род. падежа Максима соответствует нормальный вин. падеж либо сложный глагол (например  - παρανομειν). Независимость форм Максима от греческих подтверждает и объединение в пределах одной синтагмы род. и вин.: М 5.23  (л. 114об.), Е 2.3  (л. 304).

В книге Есфирь, переведенной, по-видимому, позже Маккавейской книги⁹, почти нет форм род. вместо вин. в ед. ч., не считая единственного примера: Е 6.1  (л. 311об). Другие немногочисленные случаи имеют отношение исключительно к формам мн. ч., ср.: Е 4.17h  (л. 309), Е 6.2  (л. 312), ср. Е 8.5   (л. 314).

Все приведенные примеры находят поддержку в Донате: вин. = род. существительных мужского рода ед. ч. у Максима Грека соответствуют формам плода у Герасимова, а формы вин. = род. существительных мн. ч. задаются сформулированным в грамматике правилом омонимии. В этом правиле не указан род существительных: по умолчанию у Максима Грека правилу подчинены имена всех трех родов (в тексте Герасимова омонимичные формы de facto имеют лишь masculina и feminina). В сокращении форм вин. = род. ед. ч. в книге Есфирь по сравнению с Маккавейской книгой можно усмотреть некоторую эволюцию грамматических представлений переводчика, параллельную движению грамматической мысли Герасимова: от абстрактной омонимии род. и вин. к реальному совпадению более узких грамматических позиций.

Наиболее характерные для языка Максима Грека формы мест, вместо род. падежа одинаково часто встречаются в обоих библейских текстах: М praef.   (л. 113) (ср. стандартную форму в М 13.1  (л. 119об.)),

⁸ Эти переводы выступали в качестве самостоятельных объектов, изучения с точки зрения текстологии и лингвистических особенностей в работах [28, 29]. В них же приведен список всех известных рукописей и описание собраний сочинений Максима Грека, содержащих эти тексты. IV Маккавейская книга переведена с греческого текста в сокращенном варианте, авторство которого приписывалось Иосифу Флавию, ср. церковнославянское название:    [1. Ф. 304. I. N 201. Л. 112об]. Максимов перевод книги Есфирь был использован позднее редакторами острожской Библии 1581 г. в качестве основного источника: при исправлении ему отдавалось предпочтение перед греческим оргиналом книги Есфирь и текстом Геннадиевской Библии 1499 г. [29. С. 111 - 112].

⁹ Соображения об относительной хронологии этих двух переводов см. [26].

M praef.  (л. 113), М 12.12  (л. 119 об), М 4.26  (л. 14), М 9.2   (л. 116об.), М 5.2  (л. 114), М 7.9  (л. 116), М 8.2   (л. 116), Е 10.3  Е 9.16  (л. 317), Е 2, 17  (л. 304 об.), Е 2, 7  (л. 304), Е 6.1  (л. 311об.), Е 4.13  (л. 308). В обоих текстах формы мест, падежд возможны и вместо вин., т.е вин. = род. = мест.: Е 4.17а  (л. 308об.), Е 3.8  (л. 305об.), Е 8.5  (л. 314), М 8.7  (л. 116об.), М 4.11  (л. 113об.), Е 8.12р   (л. 315об.). Обратная замена, т.е. окончание род. вместо мест., встречаемся лишь один раз: М 11.3   (л. 118об)¹⁰.

В контексте преимущественно грамматического, а не текстологического изучения церковнославянского языка Максимом Греком происхождение данных форм также обусловлено спецификой падежной парадигмы имен в Донате, а именно двойственностью в описании именных и адъективных форм (декларированное тождество/реальное несовпадение по крайней мере форм словоизменения). В самом деле, для адъективных форм род. и мест, падежей мн. ч. актуальна омонимия флексий. Формы род. даны у Герасимова с окончанием  а мест, падежа в его парадигме нет. Объединение местоименных окончаний мест, и род. по принципу омонимии и распространение этого принципа на именные формы и повлекло за собой появление у Максима Грека в позиции род. падежа существительных с флексией  (причем это относится не только к беспредложному род., но и к род. с предлогом  соответствующему "отрицательному" падежу - эквиваленту аблатива у Герасимова). Совпадение подобных с форм со стандартными формами мест, падежа не находило формального противоречия в парадигме Герасимова: в последней, как уже говорилось, мест, падеж как таковой отсутствует. Отсутствие мест, падежа в церковнославянской грамматической традиции могло дать Максиму дополнительные основания для подобного осмысления соответствующих форм. Таким образом, появление специфической формы род. мн. ч. есть следствие объединения внутрипарадигматических и межпарадигматических связей именных и местоименных форм.

Итак, грамматические формы языка ранних переводов Максима Грека обнаруживают несомненную связь с Донатом Дмитрия Герасимова. В случае с именными формами такая связь не столь очевидна, как для глагольной парадигмы прошедшего времени: именные парадигмы еще не кодифицированы должным образом в церковнославянской грамматике. Тем не менее эта связь обнаруживается на уровне системы именных форм и находится в зависимости от переработки Доната от учебника латыни к описанию церковнославянского/русского языка. В качестве последнего и выступал  при освоении Максимом Греком церковнославянского.

Актуальный для Максима Грека статус Доната вкупе с фактической незавершенностью эмансипации в нем собственно славянской грамматики от латинской обусловил не просто восприятие им определенных форм и утверждений перевода Герасимова, но и их специфическое осмысление в соответствии со средне-

¹⁰ Однонаправленность замены падежных форм является важной отличительной чертой их изначального грамматического происхождения. У Максима род. замещает собою вин., но не наоборот: род. занимает в парадигме место раньше вин., который уже выводится из него. мест, п. появляется в позиции род., но не наоборот, так как он "не легитимен" в церковнославянской грамматике, объединен с род. "помимо" нее, для него не прописана возможность образования формы от род. падежа.

вековыми теоретическими представлениями и практическими методами грамматики. Такое осмысление подразумевает категориальное объединение именных и местоименных форм и операции с формами внутри и между парадигмами имен по принципу омонимии. Операционный механизм, используемый переводчиком для оформления падежных значений в церковнославянском, действует на уровне "универсальное падежное значение - церковнославянская флексия" и определяет этот необходимый вариант через соотнесение омонимов, подсказанных парадигмой Герасимова. Результатом этого и стало появление окончаний род. в позиции вин. и мест, в позиции род. падежа.

Предложенная экспликация "нестандартных" падежных образований Максима Грека позволяет объяснить их сосуществование в его языке наряду с грецизированными грамматическими формами: в начальный период филологической деятельности Максима ориентация на греческий язык и ориентация на грамматику церковнославянского в варианте Доната сочетаются и дополняют друг друга, реализуясь в разных типах филологической деятельности, разных типах текстов и разных локусах грамматической системы. Кроме того, получает лингвистическое обоснование высказывавшаяся ранее гипотеза о том, что сотрудничество Максима Грека и Дмитрия Герасимова не ограничивалось переводом богослужебных книг, но распространялось и на их языкотворческую деятельность.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Рукописный отдел Российской государственной библиотеки.

2. Судные списки Максима Грека и Исаака Собаки / Под ред. С. О. Шмидта. М., 1971.

3. Ковтун Л. С., Синицына Н. В., Фонкич Б. Л. Максим Грек и славянская Псалтырь (сложение норм литературного языка в переводческой практике XVI в.) // Восточнославянские языки: источники для их изучения. М., 1973.

4. Живов В. М., Успенский Б. А. Grammatica sub specie theologiae. Претеритные формы глагола "быти" в русском языковом сознании XVI-XVIII веков // Russian Linguistics. 1986. V. 10. N 3.

5. Кравец Е. В. Книжная справа и переводы Максима Грека как опыт нормализации церковнославянского языка XVI века // Russian Linguistics. 1991. V. 15. N 3.

6. Ромодановская В. А. "Седе одесную отца" или "сидел еси"? К вопросу о грамматической правке Максима Грека // Проблемы истории, русской книжности, культуры и общественного сознания. Новосибирск, 2000.

7'. Olmsted H.M. Recognizing Maksim Grek: Features of his Language // Palaeoslavica. 2002. T. X. N 2.

8. Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV-XVII веков: библиографические материалы. СПб., 1903.

9. Ржига В. Ф. Неизданные сочинения Максима Грека // Byzantinoslavica. 1936. Т. 6.

10. Denissoff E. Maxime le Grec et l'occident: contribution a l'histoire de la pensee religieuse et philosophique de Michel Trivolis. Paris, 1943.

11. MacRobert C.M. Maksim Grek and the Norms of Russian Church Slavonic // Papers to be presented at the XIV International Congress of Slavists. Ohrid, 2008.

12. Преподобный Максим Грек. Сочинения. М., 2008. Т. 1.

13. Ягич И. В. Рассуждения южнославянской и русской старины о церковнославянском языке // Исследования по русскому языку. СПб., 1896. Т. 1.

14. Живов В. М. Славянские грамматические сочинения как грамматический источник // Russian Linguistics. 1986. V 10. N 1.

15. Worth D.S. The Origins of Russian Grammar: Notes on the State of Russian Philology before the Advent of Printed Grammars. Columbus, 1983.

16. Keipert H. Deutsches im russischen Donat // Die Welt der Slaven. 1989. N 34/2.

17. Daiber T. Die Darstellung des Zeitwortes in ostslavischen Grammatiken von der Anfangen bis zum ausgehenden 18. Jahrhundert. Freiburg, 1992.

18. Ising E. Die Herausbildung der Grammatic der Volkssprachen in Mittel- und Osteuropa. Berlin, 1970.

19. Захарьин Д. Б. О немецком влиянии на русскую грамматическую мысль // Russian Linguistics. 1991. V. 15. N 1.

20. Захарьин Д. Б. Европейские научные методы в традиции старинных русских грамматик (XV - сер. XVIII вв.) // Specimina philologiae slavicae. Munchen, 1995. Bb. 40.

21. Der russische Donat: Vom lateinischen Lehrbuch zur russischen Grammatik / Hrsg. und komment v. V. S. Tomelleri. Koln, 2002.

22. Горский А. В. Максим Грек Святогорец // Прибавления к изданию творений святых отцов. М., 1859. Ч. 18.

23. Белокуров С. А. О библиотеке московских государей в XVI столетии. М., 1898.

24. Синицына Н. В. Раннее творчество Максима Грека // Преподобный Максим Грек. Сочинения. М., 2008. Т. 1.

25. Томеллери В. С. Опыт изучения рукописной традиции Доната // Ricerche slavistiche. 1995. Vol. XLII.

26. Вернер И. В. Нестандартная грамматика библейских переводов Максима Грека: влияние Доната Дмитрия Герасимова на церковнославянский язык IV Маккавейской книги и книги Есфирь // Палестинский сборник. СПб., в печати.

27. Буланин Д. М. Переводы и послания Максима Грека: неизданные тексты. Л., 1984.

28. Олмстед Х. М. К изучению библеистики Максима Грека. Перевод четвертой книги Маккавеев на церковнославянский язык // Археографический ежегодник за 1992 г. М., 1994.

29. Taube M., Olmsted H.M. "Povest' о Esfiri": the Ostroh Bible and Maksim Grek's Translation of the Book ofEsther // Harvard Ukrainian Studies. 1987. V. 11. N 1 - 2.

30. Срезневский В. И., Покровский Ф. И. Описание рукописного отделения Библиотеки Имп. Академии наук. СПб., 1915. Т. II.

31. Иеромонах Арсений, иеромонах Иларий. Описание славянских рукописей Библиотеки Свято-Троицкой Сергиевой Лавры // ЧОИДР. М., 1878. Кн. 2. Т. 1.

Постоянный адрес данной публикации: