События конца 80-х - начала 90-х годов в СССР очень сильно повлияли на состояние отечественной исторической науки. Переосмысление истории Отечества, особенно истории XX века, робко начатое еще на исходе 50-х и в 60- е годы, развернувшееся в полную силу в конце 80-х годов и продолжающееся и поныне заметно отразились на изменении общественного, в том числе политического, климата в стране. Эти два процесса шли параллельно, тесно переплетаясь друг с другом. И сегодняшняя оценка научной и общественной ориентации исторической науки требует учитывать состояние общества, характер его развития, основные тенденции.

Для современной исторической науки характерны значительная поляризация, дифференцированность, большая независимость и свобода от "директивных указаний". Стремление к исторической истине делает ее более жесткой, холодной, объективной, что иногда пугает и самих историков, и читателей исторических трудов. Вообще, я думаю, что история - это самая жестокая из всех наук и именно потому, что она способна сказать нам правду о нас самих, о нашем прошлом, настоящем и будущем. Общество, как и отдельная личность, увы, с трудом переносит правду о себе, особенно, если оно не до конца освободилось от тоталитарных пут в политике, социальных отношениях, экономике, психологии. И то, что сегодня историческая наука России выходит на пока еще довольно приблизительный и отдаленный уровень этой правды, неспроста вызывает истерику как в научных кругах, так и в крайне политизированном обществе, переживающем переходное состояние, а одновременно и во властных структурах.

Исторической особенностью первой половины 90-х годов XX века явился политический крах тоталитарного государства, в основе идеологии которого лежал суррогат из марксистских идей, имперских традиций, самодержавной амбициозности, революционного мессианства, утопических общинных иллюзий, убогой гордости невежественных и правителей, и масс.

На смену этому государству пришел странный полукоммунистический, полукапиталистический, полукриминальный гибрид, жизнь которому дают все те же люди, кто был рожден, взращен и воспитан в послевоенный период. Даже беглый взгляд на состояние нашего общества показывает, что прежний режим властно диктует свои параметры во многих областях, в отношениях между людьми, между властью и обществом. Новой России масштабно

Сахаров Андрей Николаевич - член-корреспондент РАН, директор Института российской истории РАН.

стр. 3

переданы кадры снизу доверху, ментальность прежнего режима, многие обычаи, психология, привычки, комплексы и многое другое. Этот режим, наконец, передал новой России глубоко криминализированную сущность, при которой буквально вся страна от генсека до последнего дворника жила "не по закону". Этот странный синтез относится и к кадрам историков, и к исторической науке в целом. Пожалуй единственное, чем новый режим коренным образом отличается от прежнего, это известная, почти официальная свобода от сталинизма, без которой, как это выяснилось уже бесповоротно, невозможно дальнейшее движение общества вперед в условиях современной цивилизации. Идеологический вакуум почти мгновенно заполнился единственной мощной, неплохо организованной, имевшей определенные традиции идеологической силой - концепциями "шестидесятников", антисталинистов, сторонников "первозданного" марксизма, адептов позднего В. И. Ленина, нэпа и всевозможных альтернатив - от А. В. Чаянова до Н. И. Бухарина и Л. Д. Троцкого, "истинной" социал-демократии Ю. О, Мартова и Г. В. Плеханова. Кажется, что это восхождение к идеологическому официозному Олимпу началось в период "перестройки" М. С. Горбачева, но реальная энергия этой силы была освобождена, конечно, в полной мере лишь с падением либерально-коммунистического режима "нового мышления", поскольку "санкционированная" горбачевская свобода, не удовлетворявшая радикалов- антикоммунистов, мешала в значительной мере полностью раскрыться и "шестидесятникам". Сегодня соотношение сил поменялось: радикалы и в политике, и в публицистике, и в науке расчистили завалы сталинизма, а "шестидесятники", верные своим либерально-коммунистическим, "истинно марксистско-ленинским" политическим взглядам, отринутым в период "застоя" историческим концепциям, обогатившись новыми архивными пластами, огромным, ставшим доступным фактическим материалом по истории XX века, властно вступили на научный подиум, безапелляционно оттесняя оттуда как консерваторов-сталинистов, так и сторонников радикальных антикоммунистических воззрений, которых они роднят с новым режимом, с дилетантской, официозной, совершенно антикоммунистической публицистикой и т.д.

Этот их запоздалый реванш, ставший результатом победы противных им политических сил, вполне исторически оправдан и закономерен. Сегодня это неопровержимый факт отечественной историографии, выстраданный антисталинистскими, а вместе с ними и антикоммунистическими силами в целом, безусловно этапный, но как и всегда в науке, безусловно временный.

Одновременно с этим в историографии вслед за публицистикой все более и более мощно звучит и антикоммунистическая научная линия, представленная радикалами, свободными от обаяния и традиции "шестидесятников". Для радикалов вся сумма фактов отечественной истории XX века вообще перевешивает в сторону антикоммунистических и антимарксистских исторических концепций. Любопытно, что порой принципиальные расхождения между историками, исповедующими идеалы "шестидесятников", и радикалами- антикоммунистами обнаруживаются лишь в обобщающих концептуальных выводах, хотя их трактовка отдельных фактов мало чем отличается друг от друга. Указанные основные направления в историографии отражают реальные исторические процессы.

В этой связи встает вопрос о так называемом кризисе современной российской исторической науки. Что есть этот кризис? Ответ на этот вопрос также дается в связи с теми основными направлениями в общественной науке, о которых шла речь выше. Одни видят кризис в обвале всей старой идеологизированной исторической науки, неспособности на основе старых марксистских подходов познать историческую истину и призывают к поискам новой теории исторического синтеза ("Кризис отечественной историографии в главном и основном рожден кризисом марксизма", "марксизму как в принципе догматическому учению противопоказано творческое начало",

стр. 4

"марксизм и плюрализм мнений несовместимы" ¹ ) Другая точка зрения состоит в том, что кризис в науке объясняется не крахом марксизма, а несостоятельностью его советских, истолкователей, гипертрофированностью некоторых положений марксизма, в том числе об общественно-экономических формациях, классовой борьбе как решающих рычагах общественного развития. Общеисторическая теория (философия истории) возможна и необходима, а теоретический плюрализм ценен лишь как необходимое условие разработки адекватного варианта теории. Марксов исторический материализм видится при этом как та основа, которая, если освободить ее от лженаучных примесей, будет по-прежнему играть решающую роль в познании исторического процесса ² . Свидетельством кризиса, таким образом, представляется либо полный, либо частичный отказ от прошлых методологических и научно- исследовательских ценностей и поиск новой адекватной историко- методологической опоры. Совершенно очевидно, что и эти оценки также находятся в поле идеологическом и политизированном.

Мне представляется, что вообще разговоры о кризисе исторической науки возникают именно в период острейшего не столько научного, сколько политического и идеологического противоборства спорящих сторон, для которых не существует права на инакомыслие, и все, что не укладывается в их собственную схему, видится как очередная ересь. При этом выход из кризиса мыслится как победа "истинной" теории исторического познания, то есть - создание очередной монопольной концепции, поглощающей и подчиняющей себе все остальные (неправедные!) направления.

С этой точки зрения именно отказ от раз и навсегда данных установок в науке, обращение к новым методологическим ключам познания, не только возрождение обновленного марксизма, но и новое прочтение - с учетом судеб мира и России в XX в., творчества Н. Данилевского, О. Шпенглера, А. Тойнби, М. Вебера, основателей "школы Анналов", современных западных адептов социальной истории, эмигрантской русской историософии и других историософских и методологических течений свидетельствуют о том, что российская историческая наука как раз выходит из кризиса, означающего лишь отсутствие движения мысли, и вступает в новый плодотворный этап своей жизни. Сегодня для российских историков не существует более какой-то одной, единственной, избранной теории познания. Напротив, как действующий инструмент познания, осваиваются наиболее важные из этих теорий. Не существует какого-либо одного избранного периода или региона, исторические разработки которых брались бы за образец. Сегодня российская наука стремится синтезировать все лучшее, что дала мировая историография. Историки с успехом осваивают богатейшее наследие российской исторической науки в лице ее крупнейших представителей, чье творчество в течение долгих десятилетий замалчивалось либо искажалось ³ . Пристальным вниманием пользуются достижения советской историографии, особенно в области конкретной истории, с одновременным отказом от тоталитарных оценок и препарированных в советское время основных положении марксизма ⁴ .

Осваивается широчайший спектр западной историографии истории России и СССР, которая в течение длительного времени осуждалась и квалифицировалась как фальсификация истории. Выходят в свет как прежние работы западных историков, так и исследования последних лет, в том числе посвященные проблемам российской и советской истории ⁵ . Сегодня стало совершенно очевидным, что нет какой-нибудь отдельной "западной" историографии, как нет и отдельной российской исторической науки. Существует единая мировая историческая наука. В синтез научно-исторических знаний успешно включаются и классические работы историков российской эмиграции ⁶ .

Наконец, крепнет региональная историография (Урал, Сибирь, Дальний Восток, черноземный центр, юго-западный регион и т.д.), отражающая присущие этим районам специфические интересы и темы, используется регионально- цивилизационный подход (например, роль Урала, Сибири или

стр. 5

Дальнего Востока в судьбах России) ⁷ . Увеличивается масса новых архивных материалов, которые становятся доступными, расширяется использование российских и западных архивохранилищ, устанавливается тесный контакт российских и западных ученых.

Современный этап развития российской исторической науки отмечен стремлением в условиях свободы творчества и бескомпромиссной полемики овладеть всей гаммой познавательских и исследовательских приемов. Как назвать этот этап - "кризисом" или "выходом из кризиса" - дело не научных, а политических пристрастий.

В первую очередь речь идет о методологических проблемах исторической науки. Сегодня бытует представление, будто в этой области царит полный застой, что историки и историософы этим просто не занимаются, а ловко уходят от сложных понятий и категорий, определяющих периодизацию истории, ее критерии и сущность. В частности, вне рассмотрения якобы оказываются наше отношение к понятиям "формация", "цивилизация", "исторический прогресс" и другие важные методологические категории. Однако это не так. В 90-е гг. и на рубеже XXI в. эти вопросы все чаще поднимаются на страницах научной печати и, хотя они действительно не стали пока еще предметом широких научных конференций, симпозиумов, ощущается все более нарастающее научное напряжение в этой области знаний, расширяется амплитуда их обсуждений, вовлекается все более богатый исторический и философский материал, включая историософские концепции прошлого.

По-прежнему широко представлена в российской историографии точка зрения, что марксистский подход к "типизации и периодизации исторического развития" на основе выделения общественно-экономических формаций не только не устарел, но остается основным в познании исторического процесса, так как де позволяет выявить объективный и закономерный характер общественно-исторического процесса и представить последний как сложную саморазвивающуюся систему. При этом отбрасываются жесткие социально- экономические и классовые детерминанты как основные рычаги познания исторического процесса ⁸ и утверждается, что формационный "подход оставляет вне поля зрения отдельное конкретное общество, являющееся относительно самостоятельной единицей исторического развития" ⁹ . На этих, я бы сказал, либерально-формационных позициях, не рекламируя это, но руководствуясь этими постулатами в своей исследовательской и педагогической деятельности, стоит сегодня подавляющая часть российских историков.

Но все шире пробивает себе дорогу цивилизационный подход к истории, основанный на разработках Данилевского, Ламанского, Шпенглера, Вебера, Тойнби, Хантингтона, теоретиков евразийства и других аналитиков. В его основе лежат более широкие и емкие понятия, охватывающие черты и признаки развития общества, которые представляют собой величины более долговременные, сущностно более устойчивые, чем социально-экономические факторы. Они прежде всего охватывают территориально-природную, языковую, духовно-нравственную, религиозную, этническую сферы, которые выражают интересы общества и характеризуют его в целом ¹⁰ . Это, конечно, не означает полного отрицания формационного подхода к истории. Факторы, определяющие формацию, могут входить составной частью в характеристику той или иной цивилизации. Эволюция сторонников формационного подхода в сторону отказа от жестких социально-экономических характеристик развития общества порой сама ведет их к сближению со сторонниками цивилизационного похода к истории.

На методологическую поверхность подняты и проанализированы сегодня разработки русского историка-славянофила В. И. Ламанского с его попытками разделения общества на "миры настоящего", "миры будущего" и "миры прошлого", в основе которых лежат критерии "мироорганизующего могущества". В соответствии с этим романо-германскую Европу Ламанский

стр. 6

считал "миром настоящего", цивилизации Азии, проигравшие мировую борьбу за первенство - "миром прошлого", а "миром будущего" полагал греко- славянский мир с русским ядром, чей цивилизационный взлет, по его мнению, был еще впереди ¹¹ .

В этой же связи введена в научный оборот и историософская теория Н. Я. Данилевского об извечном противостоянии России и Европы, о российской цивилизации как особом историческом феномене. Его знаменитая книга "Россия и Европа" была впервые за долгие десятилетия переиздана, а его историософские взгляды получили современную научную интерпретацию ¹² .

Переизданы также работы О. Шпенглера и А. Тойнби. В условиях определенного кризиса "исторического материализма", эрозии формационного похода к истории и неясности и дискуссионности цивилизационных критериев историки и философы все чаще в своих трудах обращаются к их, вновь ожившим, концепциям ¹³ . При этом обращается внимание на общецивилизационные основы периодизации истории человечества: "возрастной" (то есть в рамках той или иной цивилизации) переход от культуры аграрно-сословного общества к культурному и политическому господству города, сопровождаемый "городскими революциями" с их идеологическими или религиозными окрасками (Шпенглер); рождение "дочерних цивилизаций" в лоне гибнущих локальных "универсальных государств" на базе реакций общества по принципу "вызов - ответ", возглавляемых "творческой элитой", стремящейся к духовному обновлению (Тойнби). Обращается также внимание и на то, что эти мыслители ставят евро-атлантическую цивилизацию в центр конструируемых ими моделей, поскольку именно на просторах Европы, по их мнению, в полной мере протекали процессы, определившие метаморфозу человеческих обществ. Делаются попытки использовать методологию Шпенглера и Тойнби для объяснения процессов, протекавших на просторах Восточноевропейской равнины, в том числе и России ¹⁴ .

Интерес к теории евразийцев также имеет сегодня не чисто умозрительный характер, а ведет к неустанным попыткам объяснить российскую историю как в прошлом, так и в настоящем и будущем перманентной привязанностью России не только и не столько к Европе, как полагают адепты евро-атлантической модели развития, основной, так сказать, эталонной для человечества, сколько к азиатским просторам, азиатским народам, цивилизациям, государствам, духовности, традициям и т.п. Во-первых, это отражается в широкой публикации трудов евразийцев, как в периодической печати ¹⁵ , так и в сборниках статей. Во-вторых, в появлении в первой половине 90-х годов серии книг Л. Н. Гумилева, который в обоснование евразийских концепций широко использует конкретно-исторический материал истории русской и ряда государственных образований Востока ¹⁶ . Позднее появилась серия статей, посвященных извечной проблеме "Россия и Запад", в которых евразийству отдается пальма первенства в противовес европоцентристским концепциям ¹⁷ . Был создан журнал "Евразия", который неустанно смещал в своих публикациях акцент в трактовке отечественной истории в сторону евразийства.

Цивилизационные проблемы вышли на первый план и в оценке конкретных периодов в истории России. Так, идет дискуссия относительно возможности применения к истории России принятых на Западе понятий "средние века" и "новое время". А. Б. Каменский обращает внимание на цивилизационную асинхронность явлений и того и другого периода на Западе и в России, хотя и признает существование общей модели развития европейского мира, куда включается и Россия, но с весьма значительным запозданием, в несколько веков. Понятия же "феодализм" и "капитализм", по его мнению, впервые сформировались в западной историографии на материале именно западной истории. Автору представляется более близким понятие "традиционное общество" в применении к допетровской Руси. Что касается реформ Петра I и послепетровского времени, то Каменский отмечает, во-первых,

стр. 7

верхушечный характер преобразований "средневекового реформатора" (наш термин), во-вторых, консервацию основополагающих условий жизни страны (культура хозяйствования, сельскохозяйственное производство, бытовые традиции, миросознание русского человека), в общественной же жизни укреплялись элементы несвободы, подавлялись ростки гражданского общества. Лишь после реформ 1860-х гг. положение стало медленно меняться, хотя и на протяжении XVII - первой половины XIX вв. уже обозначился процесс разрушения традиционного сознания.

Каменский считает более адекватными периодизации истории России такие понятия, как "традиционное" и "современное" общества в их "веберовском смысле", то есть, когда религиозные и мифологические представления воспринимаются как основополагающие в социальной организации и жизни на первом этапе. Характерные черты капитализма, главными из которых являются свобода частной собственности, рыночных отношений, свобода человеческой личности и новые технологии, относятся к следующему этапу. XVIII - первая половина XIX в., по мнению автора, как раз и являются переходными от "средневековья" к "новому времени" с точки зрения общеевропейской модели ¹⁸ .

В последнее время появляются и другие попытки периодизировать историю России с позиций не прежнего "исторического материализма" и даже не с точки зрения ставших для российской историографии вдруг доступными и близкими схем западных и старорусских историософов, а с позиции какой-то одной доминирующей черты российского общества, пронизывающей всю русскую историю, во всяком случае со времени перемещения российской государственности в междуречье Волги - Оки - Клязьмы. Такой системообразующей доминантой русской истории Ю. С. Пивоваров и А. И. Фурсов в ряде своих работ считают власть. Менялась власть - менялась история. Власть - первичная и все определяющая - компоновала страну: вся русская история реализуется через власть и посредством власти. Поэтому эти авторы, скажем, вводят такое понятие, как "Великая самодержавная революция" Ивана IV, а последующие века русской истории рассматривают сквозь призму "Великого передела" власти - от опричнины до "нынешней смуты" ¹⁹ .

Наконец, к разряду новых методологических подходов следует отнести и получившие в условиях свободы научного творчества новые импульсы альтернативного взгляда на русскую историю, помогающего понять всю ее многомерность, противоречивость, порой ошеломляющую возможность круто повернуть ее ход. Если прежде под исторической альтернативой, как правило, понималось лишь обращение к судьбам российской революции, к всепобеждающей "прогрессивной" революционной альтернативе, к проблемам послереволюционного развития страны в XX в. на путях "истинного ленинизма", "альтернативы Бухарина" и т.п. ²⁰ , то в 90-е годы этот круг значительно расширился и видоизменился. Был поставлен вопрос о либеральной альтернативе развития России ²¹ , о возможности иного конституционного развития страны на протяжении XVI - начала XX в., что, по существу, означало попытку нового цивилизационного осмысления всего русского исторического пути в эти века, рассмотрения, так сказать, "теневой" русской истории, которая на всех этапах сопутствовала ее "генеральной" - состоявшейся - линии. В этой же связи по-новому был поставлен вопрос о смысле борьбы за единство и централизацию русских земель, в которой важную цивилизующую роль могли сыграть, кроме победившего лидера - Московского княжества, Русско-Литовское государство, а также Тверское княжество; рассмотрены другие "русские альтернативы" ²² . Проблема исторической альтернативы учитывается и при исследовании других периодов и событий российской истории - Крымская война 1853 - 1856 гг., первая мировая война и т.д.

В связи с отмеченными методологическими новациями претерпевают эрозию прежние, устоявшиеся десятилетиями, представления даже истори-

стр. 8

ков традиционной школы. Если мы обратимся к монографиям, сериям статей по истории России как древней, средневековой, так и XX века, то по-прежнему встретим такие категории, как феодализм, капитализм, социализм. Впрочем, сегодня эти понятия наполняются новым смыслом. Историки пытаются дойти до сути вещей, понять, что же такое феодализм, не в жестком социально- экономическом смысле слова, а в широком цивилизационном понимании; что же такое капитализм и как он развивался в России, что же такое социализм в XX в., как он произрастал на российской почве и как соотносился с мировыми социалистическими учениями и движениями. Думается, наличие такого стихийного синтеза - верный признак жизнеспособности российской исторической науки.

С этим связаны и споры вокруг понимания прогресса в истории. Сторонники цивилизационного подхода противопоставляют понятию так называемого абстрактного социально-экономического прогресса реальную историческую ценность - человека, личность, ее интересы. В центр понятия "прогресс" ставится критерий совершенствования человека, развитие и становление его общественных и духовных ценностей, которые связаны со становлением свободной, независимой, материально обеспеченной и духовно богатой личности ²³ . В рамках формации эти понятия фактически размываются, хотя и декларируются. В условиях цивилизационной оценки они представляют собой реальную историческую величину. Сегодня оба эти подхода находят адекватное отражение в историографии.

Одновременно происходит определенное "укрупнение" взгляда на историю. Если раньше вся история, особенно XX века, делилась на отдельные небольшие отрезки: период коллективизации, индустриализации, период войны и так далее, то сегодня, укрупненно взглянув на исторический процесс, мы понимаем, что XX в. - это часть всей нашей истории, абсолютно сопоставимая с прошлой историей, со всей мировой историей. Сопоставимая - вовсе не в том смысле, что все события вели к 1917-му году, как полагали еще вчера. Российский XX в. - неотрывная часть всей истории во всем ее многообразии, всех общественных связях и цивилизационных аналогиях. Понять это помогает сравнительно- исторический метод, который раньше не пользовался большим вниманием. Сегодня этот подход, при котором сравниваются и века, и регионы, и цивилизации, значительно обогащает наше знание, наше понимание истории.

Наконец, сегодня российская историческая наука базируется и на многофакторном подходе к истории. Наряду с социально-экономическим, классовым подходом рассматриваются и иные подходы, иные факторы, которые помогают понять историю страны: географический и этнический, религиозный и внешнеполитический, факторы взаимовлияния и синтеза различного рода цивилизаций, скажем, древнеримской и европейской, византийской и российской и другие, которые вообще невозможно отделить от развития нашей истории. Эти факторы действовали в разные периоды с различной силой. В период татаро-монгольского нашествия на первый план выдвигался фактор внешнеполитический, защита отечества, но отнюдь не классовый, как полагали раньше. То же самое можно отнести и к другим периодам нашей истории, скажем, к 1812 году. Все это воспринимается историками, по-новому трактуется и создает совершенно иную палитру в обрисовке развития событий. Общество изучается в целом, во всем его движении от древнейших времен до современности и при этом подразумеваются все составные части социума: не только рабочие, не только крестьянство, но и предпринимательские слои и духовенство, и верхи и элита и другие слои. Сегодня это признано всеми направлениями в историографии. У историков России, как и у историков вообще, не может быть классов любимых и нелюбимых, нет героев любимых или нелюбимых, мы не можем проклинать отдельные периоды истории, как и превозносить другие. Мы стремимся понять историю в целом.

Большое значение для современной историографии приобрел и психологически-личностный подход к истории, значимость и роль конкретных

стр. 9

лиц в истории, их влияние на ее ход. Прежде к этой проблеме был совсем иной подход. Скажем, историки представляли, что XVIII в. проходил под доминантой таких революционных фигур, как А. Н. Радищев и Е. Пугачев, но совершенно игнорировались другие исторические личности, а также их совсем иное, причем подавляющее влияние на российскую историю. В последних трудах ощущается плюралистический и многофакторный личностный подход. Не отрицается роль того же Радищева в развитии российского либерализма (причем со значительными коррективами в сторону не столько революционных, сколько демократических черт в его идеологии ²⁴ ), не отрицается роль Пугачева в 70-е гг. XVIII в. в мобилизации низов общества на борьбу с его верхами (однако с коррективами в сторону освещения разрушительной и антицивилизационной стихии пугачевского восстания). Но не только в этом заключалась жизнь России на всех этапах ее истории от древности до начала XX века. Были в ней и либералы, и реформаторы - И. И. Шувалов, Н. И. Панин, М. М. Сперанский, Д. А. и Н. А. Милютины, С. Ю. Витте, П. А. Столыпин, военные деятели и дипломаты: Г. А. Потемкин, А. А. Аракчеев, М. Б. Барклай де Толли, А. М. Горчаков; были выдающиеся российские монархи Александр I и Александр II и другие, которые оставили неизгладимый, в основном позитивный, след в истории нашего отечества ²⁵ . По существу в последние годы произошла переоценка практически всех крупных фигур в отечественной истории в сторону объективности, взвешенности, отказа от убогих антинаучных идеологических стереотипов как дореволюционного, так и советского времени.

Все это отражается и в работах Института российской истории РАН, в работах университетских историков Москвы, Санкт-Петербурга, Нижнего Новгорода, Екатеринбурга, Новосибирска, Омска, Владивостока и других городов и научных центров нашей страны, в исторической периодике.

В настоящее время российская историография базируется на новых, сквозных темах. Если мы сегодня говорим, например, "аграрная история" или "аграрная революция", то вкладываем в это порой совсем иной, нежели прежде, смысл. Такова статья В. П. Данилова "Аграрная революция в России. 1902- 1922 гг." ²⁶ . Перед нами предстает совершенно новый подход, включаются новые понятия, рассматривается период не только дореволюционный, но и советский. Конечно, тамбовское восстание крестьян в 1920 - 1921 гг. было продолжением аграрной революции начала XX в., хотя и в иных условиях и общественных взаимосвязях. Думаю, что такой же подход характерен и для коллективизации страны - сложной и противоречивой аграрной революции уже советского времени, в которой ударной революционной силой стала крестьянская беднота. Одновременно жизнеспособная, хозяйственно крепкая, заинтересованная в своем индивидуальном труде часть крестьянства поднималась против тоталитарного обезличивающего, антисобственнического нажима со стороны власти и поддерживающей ее бедноты.

Новые исследовательские подходы, новые темы появились на горизонте российской историографии. В свое время мы "упивались" закрытием "белых пятен" в истории. Впрочем, вскоре историки всей своей исследовательской практикой показали, что дело не в этом. На каждом историческом отрезке, на каждом периоде истории, у каждой исторической личности, каждого масштабного события имеются свои "белые пятна". Выявилось, что практически вся наша история - это огромное "белое пятно". Но не потому, что историки сегодня пытаются переписать всю историю, а потому, что новые подходы, о которых говорилось выше, касаются не отдельного события и не отдельного периода, или отдельной личности, а всей российской истории в целом. Происходит не переписывание, а переосмысление истории России.

Приведем несколько примеров.

Традиционное место у современных историков занимает история Древней Руси. Но это уже не борьба за углубление марксистского понимания древнерусского феодализма, а, напротив, попытка поставить под сомнение старую идеологизированную схему, за которой стояли толкователи Сталинс-

стр. 10

кого курса "Истории ВКП(б)", Санкт-петербургская школа во главе с И. Я. Фрояновым сегодня выступает против завышения социально-экономического и политического уровня Древней Руси и оценивает ее с иных, чем прежде, цивилизационных критериев ²⁷ . Пересмотру подвергается и история борьбы за объединение русских земель в XIII-XV веках. Ранее считалось, что самой судьбой первенствующая роль была здесь уготована Москве. Сегодня разрабатывается версия о полицентрическом характере объединительных процессов, когда лидерами попеременно становились Юго-Западная Русь, Литовско-Русское государство, Тверь и, наконец, Москва. И пути России могли бы быть иными, если бы это объединение пошло иным, нежели состоявшимся, путем ²⁸ .

Сегодня историков уже не удовлетворяют прежние подходы к проблеме крепостного права в России. В работах группы санкт-петербургских ученых, а также в трудах акад. Л. В. Милова осуществляется поворот в сторону выявления исторически оправданных закономерностей появления крепостного права в России, когда в условиях бедности русской нации, ограниченных климатических возможностей, малой производительности крестьянских хозяйств и одновременно необходимости всевозрастающих расходов на поддержание боеспособности страны, укрепления ее ударной силы - помещиков, землевладельцев вообще, завоевания страной независимости в борьбе с Ордой, преодоления военно-экономической блокады с Запада у государства не было другого способа соединения работника со средствами производства, мобилизации сил для решения национальных задач кроме постепенного усиления крепостнического режима. Получает дальнейшее развитие и точка зрения историков XIX в., согласно которой именно на время Петра I приходится пик российского крепостничества, когда происходило закрепощение всех сословий, начатое еще до этого, а с начала XIX в. осуществляется их медленное поэтапное раскрепощение под влиянием экономических, политических и моральных обстоятельств. Получает развитие и идея о более широком понятии крепостного права, включавшей в себя и крепость личности по отношению к коллективу (общине) ²⁹ .

В область полного переосмысления вошла и тема так называемых крестьянских войн. Подвергается обоснованному сомнению не только их сущность, идеология (отнюдь не антигосударственная, а скорее царистская), но и аргументируется их в основном казацкое, вольно-бунтарское содержание, подчеркивается негативное (в отличие от прошлых, лишь позитивных, оценок) влияние крестьянских войн, а, по существу, казацко-крестьянских восстаний на судьбы России ³⁰ .

К новым темам относятся также русский реформизм и либерализм, предпринимательство, консерватизм ³¹ .

Новый исторический пласт поднят современной исторической наукой в исследовании российской эмиграции. Разрабатываются проблемы эмиграции XIX в., послереволюционной политической эмиграции, третьей ее волны в послевоенный период и ее новый, так сказать, "диссидентский" облик в 60-е - 70-е годы. В сфере исследовательского интереса оказываются условия жизни, адаптация, правовой статус российской эмиграции, ее различные общественно- политические, религиозные течения и организации, ее наука и культура, политика различных зарубежных правительств по отношению к российским эмигрантам, взаимоотношения эмиграции с окружающей средой, отношения между эмигрантами и их бывшей родиной - Россией и СССР ³² .

Практически заново разрабатывается история русской церкви, монашества ³³ .

Вновь пробудился потухший было в советские годы исследовательский интерес к истории российских представительных учреждений, истории местного самоуправления. Если прежде этот интерес ограничивался в основном обращением к истории Земских соборов в связи с их ролью в укреплении абсолютистских начал в России, то в 90-е гг. и на рубеже XX и XXI веков этот

стр. 11

интерес принял совсем иной характер. Историки стали рассматривать представительные учреждения в России с древнейших времен до начала XX в, как элементы складывавшейся новой цивилизации, как модели, ведущей к будущему переустройству России на новых антиабсолютистских, а позднее и демократических началах. Объектом анализа стали демократические традиции древности, восходящие еще к догосударственному периоду, Новгородская Республика, представительные и выборные государственные учреждения Московского царства, Земские соборы, Уложенная комиссия, земские учреждения, российская Дума и другие ³⁴ .

Историю внешней политики России нельзя отнести к новым темам. Тем не менее в 90-е гг. она зазвучала в историографии по-иному. Ушла в прошлое привязка ее то к феодальной, то к феодально-буржуазной, самодержавной государственности, а на первый план вышли геополитические интересы нашего Отечества, складывавшиеся еще в глубокой древности и модифицировавшиеся, но не утратившие своей первоосновы в последующие века. В соответствии с этим по-иному предстают и творцы этой политики - А. Ф. Адашев, А. Л. Ордин- Нащокин, В. В. Голицын, Г. А. Потемкин, А. М. Горчаков и многие другие, а также русские правители - первые Романовы, Петр I, Екатерина II, Александр I, Александр II, Александр III и Николай II, вся деятельность которых была направлена в одних случаях более, в других менее, успешно на защиту геополитических интересов России. Эти новые тенденции отразились в 5- томном издании "История внешней политики России", охватывающем период от глубокой древности до начала XX века ³⁵ .

На новой основе изучается история русской культуры, российского меценатства, филантропии. Прежде историки, как правило, базировались на концепции существования двух антагонистических культур: революционной, демократической, пролетарской, с одной стороны, и буржуазной - с другой. Сегодня есть большие сомнения в правильности такого жесткого подхода к этой теме. Оказывается, что история культуры, как и другие области истории, не терпит таких сектантских подходов. Она богаче, ярче, красочней, наполнена яркими людьми разных общественных направлений: и либералами, и консерваторами, и реакционерами, и радикалами, и революционерами. И все это - история нашей культуры, нашей духовности. Что касается истории филантропии, филантропических учреждений и русских филантропов, то эта тема, запретная для советской историографии, сегодня звучит в полный голос ³⁶ .

Совершенно no-новому разрабатывается история народов России. В первую очередь это касается проблемы присоединения народов к России и последующего их существования в рамках Российской империи. Сегодня отступает в сторону апологетический подход. Ученые стремятся объективно рассматривать эту сторону российской истории, учитывая как действительно добровольный характер присоединений, так и насильственный, сложный, противоречивый путь этих процессов, когда осуществлялись различные формы вхождения народов в состав России, занимались разные позиции как верхами, так и низами общества. Анализируется и складывание системы управления национальными окраинами России, которая имела не только противоречивый, насильственный, но и весьма гибкий, порой достаточно терпимый, характер ³⁷ . Новый историографический пласт составляют сегодня исследования депортации советских народов в 30-е - 40-е годы ³⁸ . В сфере острых дискуссий остаются отношения России с северо-кавказскими народами в XIX в., особенно в период так называемой Кавказской войны. Освобожденная от старых идеологических схем эта тема сегодня обрастает новыми идеологическими стереотипами, о чем откровенно пишут историки ³⁹ .

Особо следует сказать об истории России близкого к нам XX века, когда бушевали различные политические страсти, которые до сих пор мешают взвешенному и спокойному изучению этой темы. И все же предпринимаются

стр. 12

попытки анализа этого периода. К сожалению, историки постоянно находятся под воздействием тенденции, связанной с политизацией истории XX века. Когда берешь в руки труды, касающиеся XX века, сразу чувствуешь, какой политической ориентации придерживается тот или иной автор. Скажем, существует точка зрения, что 1917 год - величайшее событие в истории страны, но одновременно с этим высказывается и полярная концепция, а именно, 1917 год - проклятое событие в истории России. Существует и такая позиция, что время с 1917 по 1929 год - благодатный период в нашей истории и лишь с усилением власти Сталина открылась эпоха тоталитаризма. Но высказываются и прямо противоположные суждения, что все это один период и что Ленин "породил" Сталина, ГУЛАГ, именно он заложил основы тоталитарного государства. Такой разброс мнений вполне корреспондирует и с основными направлениями научных исследований истории XX в. в России, ведущихся на Западе ⁴⁰ .

Новым направлением стала тема "Власть и общество" в России. Применительно к истории советского периода разработки ведутся на основании недавно рассекреченных архивных материалов, среди которых письма людей в карательные, партийные органы, советские судебные органы. Они раскрывают всю чудовищность тоталитарного сталинского режима с его подавлением личности, гражданской свободы, особенно в аграрной сфере. Новым словом в этой области стала фундаментальная многотомная публикация Института российской истории РАН "Совершенно секретно". Лубянка - Сталину о положении в стране. 1922 - 1934 гг.", В нее вошли недавно рассекреченные фонды архива ФСБ, которые содержат ежемесячные отчеты ВЧК, ОГПУ, НКВД руководству страны об истинном положении в СССР, о состоянии промышленности, сельского хозяйства, о настроениях среди рабочих, крестьян, интеллигенции, молодежи, в армии, анализ дел в церковной среде, в антисоветском подполье, в криминальной сфере и другие аспекты внутренней жизни страны. Эти материалы впервые формируют наше представление о другой стороне "строительства социализма", показывают весь драматизм истории народа, осуществившего кардинальную социально-политическую революцию в стране и оставшегося наедине с мировой и российской цивилизацией и продолжавшего жить и творить, реагировать на политику властей, также вышедших из народа, в соответствии со своим уровнем культуры и своей ментальностью. Эти материалы проливают истинный свет на некоторые тайные пружины политики большевистского руководства, в том числе и репрессии, как в отношении страны в целом, так и отдельных слоев ее населения, раскрывают грандиозную по своим масштабам систему тотальной слежки за своим народом. Дополнением к этой уникальной публикации является и вышедший первый том документов "Власть и общество. Российская провинция", который также на недавно рассекреченных материалах, касающихся абсолютно "закрытой" в годы Советской власти Нижегородской (Горьковской) области с ее мощным и секретным военно-промышленным потенциалом, дает возможность проследить истинные взаимоотношения народа, его отдельных слоев и власти ⁴¹ .

На одно из первых мест в переосмыслении истории России и СССР выдвигается проблема Великой Отечественной войны СССР 1941 - 1945 годов. Наряду с традиционной историографией, не выходящей в основном за рамки официальной концепции войны, сформулированной в свое время И. В. Сталиным и в последующих партийных документах, разрабатывается и другая версия, подчеркивающая значительную ответственность советского режима за развязывание войны в рамках реализации концепции мировой революции, подготовку сталинского руководства к превентивной войне против Гитлера. Сегодня, кажется, уже никто не сомневается в наличии у Сталина такого намерения. Яростные споры идут лишь в отношении возможных ее сроков ⁴² .

В России эти подходы оформились как самостоятельное научное направление и представлены группой ученых (в том числе молодых) ⁴³ . Эта

стр. 13

дискуссия нашла отклик и на Западе ⁴⁴ . Все это сегодня обсуждается, отражается на страницах журналов "Отечественная история", "Вопросы истории" и других, в многочисленных статьях, монографиях, на заседаниях "круглых столов". В этом политическом накале видны истоки реального научного плюрализма, в котором так нуждается настоящая историческая наука, стремящаяся стать объективной, неидеологизированной.

Под этим объективным углом зрения изучается революция и гражданская война, "военный коммунизм" и коллективизация, создание тоталитарной системы в СССР, проблема репрессий, в частности, расправа с Еврейским антифашистским комитетом в 1948 г., вопросы государственного антисемитизма в СССР, время "оттепели", история военно-промышленного комплекса СССР, внешняя политика СССР, особенно в 1939 - 1941 гг., возникновение "холодной войны", история ГУЛАГа, голода в СССР, смысл деятельности ЦК КПСС и Политбюро, направленной на складывание, совершенствование тоталитарной системы в стране, тайные пружины этой политики, облик "народных" вождей, их взаимоотношения между собой, и т.д. ⁴⁵ .

Много объективного, документально подтвержденного видится в новых подходах к этим темам. Возьмем гражданскую войну. Конечно, здесь чувствуются политические симпатии и все же идет фронтальное изучение противоборствующих сторон. Мы знакомимся с программами антибольшевистских правительств, с книгами А. И. Деникина, с аграрной программой Врангеля, задуманной в Крыму, но так и не осуществленной. Мы узнаем многие факты, которые до сих пор для нас были неведомы.

Это относится и к другим темам по истории XX века. В исследование вовлекаются ранее закрытые, либо неизвестные фигуры истории России XX в., имя которым легион. Однако до сих пор не написана правдивая история так называемой перестройки, этих последних, уже бесплодных усилий либерально- коммунистического руководства страны, вдохновляемого идеалами "шестидесятников" и поддерживаемого значительной частью советской элиты и некоторыми социальными группами, по реформированию общества с целью сохранения старой системы в ее основных и главных параметрах особыми средствами вплоть до "большой крови".

В области демографии идет напряженная работа по исследованию влияния социально-политических процессов в стране на демографическое развитие. В Институте российской истории РАН было проведено крупное исследование по проблемам потерь в Великой Отечественной войне. Эти материалы были посвящены не только времени войны, но и смежным периодам, связанным с потерями населения во время коллективизации, голода как в центре, так и на Украине и многим другим вопросам. Вслед за этим была продолжена масштабная работа по воссозданию демографических процессов в России в XX в., охватывающая все основные параметры в различные хронологические периоды, в том числе в поворотные годы столетия (урбанизация начала века, переселенческая политика, первая мировая и гражданская войны, катастрофические для населения страны 20-е - 30-е гг., вторая мировая война, послевоенные годы) ⁴⁶ .

Отдельно следует сказать о серии крупных документальных публикаций Международного фонда "Демократия" под общей редакцией акад. А. Н. Яковлева. Эти публикации посвящены ключевым, наиболее драматическим, а потому больше всего "закрывавшимся" событиям советской истории на всех ее этапах. Это и события гражданской войны, и внутрипартийная борьба за власть в 50-е годы, и политические репрессии, и борьба с инакомыслием в период становления и развития тоталитарного государства. Про эту серию, насчитывающую уже около двух десятков томов, можно сказать, что она вместе с уже перечисленными выше документальными публикациями создает прекрасную возможность для нового сосредоточенного прочтения, объективного изучения и осмысления советской истории, свободного как от стереотипов советской эпохи, так и от экзальтированных разоблачений публицистов конца 80-х - первой половины 90-х гг. XX века ⁴⁷ .

стр. 14

В последние годы в западной историографии оформилось новое направление изучения истории различных обществ и государств, так называемая "история повседневности" или историческая антропология, позволяющее в известной степени пролить дополнительный свет на глубинные, личностно-общественные процессы, протекающие в том или ином обществе. Все шире используется "история повседневности" и советскими историками. Этот метод исследования применяется к различным эпохам.

"Героями" исследования становятся не народы, классы, социальные группы, а "живые", "простые люди" с их обыденными взаимоотношениями, надеждами, разочарованиями, планами, причем на разных ступенях общественной лестницы. Новый подход позволяет, во-первых, сопоставить наблюдения над российской историей с западными аналогами, а, во-вторых, проследить эволюцию жизни "простых людей" и их представлений, традиций в рамках развития самой российской цивилизации. И то, и другое позволяет глубже и совершенно с неожиданной стороны подойти к решению как формационных, так и цивилизационных сторон истории нашего Отечества ⁴⁸ .

В период поворота российской исторической науки к новым темам, новым личностям многие исследователи посвятили себя изучению верхов общества, "средних слоев", реформаторов, предпринимателей. Это вызвало в научной печати раздраженные пассажи со стороны ревнителей "истинного марксизма", сторонников формационного подхода к истории, ностальгические сетования по поводу забвения истории "трудящихся классов" - рабочих и крестьян. Но, во- первых, эти сетования несправедливы, поскольку изучение рабочего движения в России, российского радикализма и декабризма продолжается, хотя исследовательские масштабы в этой области и сократились, приняв, я бы сказал, "нормальное", равноценное по отношению к другим темам внимание, но никак не гипертрофированное, как прежде. А, во-вторых, складывается впечатление, что для этих ревнителей истории "трудящихся классов" сама эта история заключается в анализе состояния рабочего класса и крестьянства в основном в их дореволюционном обличье "эксплуатируемых классов". Между тем жизнь и драматическая судьба этих социальных слоев продолжалась и после Октябрьской революции и складывалась отнюдь не счастливо. Об этом, в частности, говорят и тяжелое положение крестьянства в период "военного коммунизма", и мощные крестьянские восстания, в том числе восстание на Тамбовщине в 1920 - 1921 гг., подавленное регулярными войсками Красной армии, и многочисленные конфликты в рабочей среде - забастовки, волнения, новочеркасское выступление рабочих в 1962 г., задавленное хрущевскими танками, и многие другие факты из истории "трудящихся классов" уже в советское время.

Эти проблемы все чаще выходят на передний план исторических исследований. Обращение к судьбам интеллигенции, ученых, истории Академии наук СССР во времена тоталитарной системы, в частности, судьбы российских диссидентов, - разве это не исследования о социальных слоях России XX века? Как-то странно понимают "защитники" "трудящихся" место народа в системе государства и власти, связывая его страдания лишь с дореволюционной реальностью! Кое-кто не считает все эти явления послереволюционной истории историей "трудящихся классов". Между тем, все это вместе взятое - и антипомещичьи восстания крестьян на заре века и после Февральской революции 1917 г., и тамбовское восстание, и антиколхозное движение в конце 20-х - начале 30-х гг., и выступление против советской системы - это единое целое в развитии как дореволюционного, так и послереволюционного российского общества, в судьбах простых людей, помогающие нам понять всю сложность, противоречивость и драматизм истории народа России в XX веке ⁴⁹ . Причем до сих пор не поставлены кардинальные вопросы о реальном значении места народных масс - рабочих, ремесленников, крестьян в российской цивилизации, в создании и развитии общечеловеческих ценностей, которые, как показал опыт истории, в том числе и советского общества, являются категориями непреходящими.

стр. 15

Сегодня российская историческая наука жизнеспособна, динамична, дискуссионна. Она тесно связана с мировой историографией, исследования историков основываются на все более широком использовании мирового и отечественного историографического наследия, на вовлечении в орбиту изучения все более глубоких архивных пластов. Она развивается в условиях свободы и это является залогом того, что у российской историографии есть хорошее будущее.

Примечания

1. ИСКЕНДЕРОВ А. А. Историческая наука на пороге XXI века. - Вопросы истории (ВИ), 1966, N 4, с. 8; его же. Что скрывается за "новыми" парадигмами истории? - ВИ, 1998, N 4, с. 175.

2. СМОЛЕНСКИЙ Н. И. Теоретический плюрализм и проблемы исторической науки. Методологические поиски в современной исторической науке. - Новая и новейшая история (НИИ), 1996, N 3, с. 76 - 79; СЕМЕНОВ Ю. И. Материалистическое понимание истории: недавнее прошлое, настоящее, будущее. Там же, с. 80 - 81.

3. См.: КИРЕЕВА Р. А. К. Н. Бестужев-Рюмин и историческая наука второй половины XIX в. М. 1990; Историки России XVIII-XX вв. Вып. 1 - 5. М. 1995 - 1998; Историки России XVIII - начала XX вв. М. 1996. КОРЗУН В. П. Образы исторической науки на рубеже XIX-XX вв. Екатеринбург-Омск. 2000. Переиздаются практически все основные работы видных российских историков XVIII - начала XX вв., а также историософские труды, в которых ставились ключевые вопросы цивилизационных судеб страны (см., например: ДАНИЛЕВСКИЙ Н. Я. Россия и Европа. М. 1991; РОЗАНОВ В. В. Сочинения. М. 1990; Вехи. Интеллигенция в России. М. 1991; Из глубины. Сборник статей о русской революции. М. 1991).

4. См., например, История и сталинизм. М. 1991; Историческая наука России в XX веке. М. 1997; Россия в XX веке: судьбы исторической науки. М. 1996; Советская историография. М. 1996; Исторические исследования в России: тенденции последних лет. М. 1996; СИДОРОВА Л. А. "Оттепель" в исторической науке. Советская историография первого послесталинского десятилетия. М. 1997; Параллельно с разработкой с новых позиций ключевых проблем истории России XX в., в том числе истории советского общества, был осуществлен широкий выпуск сочинений российских политических деятелей, репрессированных, либо оказавшихся в эмиграции (см., например: МИЛЮКОВ П. Н. Воспоминания. Т. 1 - 2. М. 1990; КЕРЕНСКИЙ А. Ф. На историческом повороте. Мемуары. М. 1993; РАСКОЛЬНИКОВ Д. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М. 1990; ВАЛЕНТИНОВ Н. Недорисованный портрет. Встречи с Лениным. Малознакомый Ленин. Ранние годы Ленина. М. 1993; НИКОЛАЕВСКИЙ Б. Н. Тайные страницы истории. М. 1995; СОЛОМОН Г. Среди красных вождей. М. 1995; БУХАРИН Н. Этюды. М. 1988; ТРОЦКИЙ Л. Д. Сталин. Т. 1 - 2. М. 1990; его же. Сталинская школа фальсификаций. М. 1990; его же. Преданная революция. М. 1991 и др.). Заметное место в этом ряду новых, неожиданных и даже сенсационных публикаций стали занимать работы диссидентов, "невозвращенцев", покинувших СССР уже в период "застоя" (См., например: ВОСЛЕНСКИЙ М. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М. 1991; ФЕЛЬШТИНСКИЙ Ю. Крушение мировой революции. Брестский мир. Октябрь 1917 - ноябрь 1918. М. 1992; РАПОПОРТ В., ГЕЛЛЕР Ю. Измена Родине. М. 1995 и многие другие). Ощутимый вклад в расширение исследовательской источниковой базы истории России XX в., в том числе мемуарной, внес журнал "Вопросы истории", публикующий из года в год, либо закрытые ранее, а ныне рассекреченные исследовательские и мемуарные материалы, либо новые источники (А. Ф. Керенского, А. Г. Авторханова, Н. С. Хрущева и другие).

5. См., например: Россия в XX веке. Взгляд зарубежных историков. М. 1996; КАРР Э. Кн. 1. История Советской России. Большевистская революция 1917 - 1923. Т. 1 - 2. М. 1990; ТАКЕР Р. Сталин. Путь к власти. 1879 - 1929. М. 1990; ПАЙПС Р. Русская революция. Ч. 1- 2. М. 1994; ФИЦПАТИК Ш. Повседневный сталинизм. Социальная история Советской России в 30-е годы: город. М. 2001; ее же. ук. соч.: деревня. М. 2001. Изданы работы прежних лет Д. Хоскинга, М. Левина и Р. Сервиса о Ленине, С. Коена о Бухарине и многие другие.

6. См., например: ВАНДАЛКОВСКАЯ М. Г. П. Н. Милюков и А. А. Кизеветтер: политика и история. М. 1992; ее же. Историческая наука российской эмиграции: "евразийский соблазн", М. 1997; ЕМЕЛЬЯНОВ Ю. Н. С. П. Мельгунов: в России и эмиграции. М. 1998. Эти и другие работы вышли на фоне широкого издания трудов историософов, религиозных мыслителей русского зарубежья (см., например: ИЛЬИН И А. Сочинение в двух томах. М.

стр. 16

1993 - 1994; его же. О грядущей России. М. 1993; его же. О сущности правосознания. М. 1993; его же. Одинокий художник. Статьи. Речи. Лекции. М. 1993; БЕРДЯЕВ НА Судьба России. М. 1990; его же. Истоки и смысл русского коммунизма. М. 1990; БУЛГАКОВ С. Н. Христианский социализм. Новосибирск. 1991; КАРСАВИН Л. П. Малые сочинения. СПб. 1994; МЕРЕЖКОВСКИЙ Д. Тайна русской революции. Опыт социальной демонологии. М. 1998 и другие), а также различного рода сборники (см., например: Путь. Орган русской религиозной мысли. Кн. 1. М. 1992; О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. М. 1900).

7. См., например: АЛЕКСЕЕВ В. В., АРТЕМОВ Е. Т. Регионализм в России: история и перспективы. I Уральский исторический вестник. Екатеринбург. 1996, N 3.

8. КОВАЛЬЧЕНКО И. Д. Теоретико-методологические проблемы исторических исследований. Заметки и размышления о новых подходах. - ННИ, 1995, N 1; Методологические поиски в современной исторической науке. Формация или цивилизация? М. 1993 и др.

9. СЕМЕНОВ Ю. И. ук. соч., с. 82.

10. См. ИСКЕНДЕРОВ А. А. Историческая наука на пороге XXI века, с. 17 - 18.

11. См. ЦЫМБУРСКИЙ В. Сколько цивилизаций? С Ламанским, Шпенглером и Тойнби над глобусом XXI века. - "Pro et Contra", т. 5, Лето 2000, с. 176 - 177 и ел.

12. ДАНИЛЕВСКИЙ Н. Я. Россия и Европа. М. 1991; БАЛУЕВ Б. П. Споры о судьбах России (Н. Я. Данилевский и его книга "Россия и Европа"). М. 1999.

13. ШПЕНГЛЕР О. Закат Европы. Ростов-на-Дону. 1998; ТОЙНБИ А. Дж. Постижение истории. М. 1991.

14. ЦЫМБУРСКИЙ В. ук. соч., с. 178 - 191.

15. См., например, САВИЦКИЙ П. Н. Геополитические заметки по русской истории. - ВИ, 1993, N 11 - 12.

16. См. ГУМИЛЕВ Л. Н. Эпохи и цивилизации. М. 1993; его же. От Руси к России. М. 1994 и др.

17. В основном на этом поприще заявил о себе литератор и историк В. В. Кожинов, применивший евразийские взгляды к современному объяснению российской истории. В то же время отмечены и более сдержанные и даже критические материалы в отношении идеализации евразийства и обоснования евразийского пути России как единственно правильного в прошлом и безусловно применимого в настоящем.

18. Историк во времени. М. 2000, с. 43 - 60.

19. Там же, с. 68 - 91.

20. См., например, ВОЛОБУЕВ П. В. Выбор путей общественного развития: Теория, История. Современность. М. 1987.

21. МЕДУШЕВСКИЙ А. Н. Демократия и авторитаризм: российский конституционализм в сравнительной перспективе. М. 1998, с. 271 - 281; см. также, ВИ, 1996, N 9. А. А. Искендеров рассмотрел эту цивилизационную проблему применительно к одному из ключевых периодов новейшей истории России - XX веку, выявил мощные либеральные тенденции, дошедшие из глубин десятилетий, и не менее мощные общественные препятствия развитого гражданского общества в России, которые привели страну к коллапсу в 1917 г. (ИСКЕНДЕРОВ А. А. Закат империи. М. 2001).

22. См. Конституционные проекты в России. XVIИ - начало XIX в. М. 2000, с.9 - 94; АЛЕКСАНДРОВ Д. Н. Южная, Юго-Западная и Центральная Русь в XIII- XIV вв. и образование Литовского государства. М. 1994; его же. Полицентризм объединительных тенденций в Южной, Юго-Западной, Юго-Восточной и Западной Руси (XIII - XIV вв.). Авт. докт. диссерт. М. 2001.

23. ИСКЕНДЕРОВ А. А. Историческая наука на пороге XXI века, с. 22.

24. Конституционные проекты, с. 49; см. РАДИЩЕВ А. Н. Поли. собр. соч. М. - Л. 1938. Т. 1, с. 193 - 194.

25. См., например: Российские самодержцы. М. 1993; Романовы. Исторические портреты. М. 1997; ДЕМИДОВА Н. Ф., МОРОЗОВА Л. Е., ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ А. А. Первые Романовы на российском престоле. М. 1996; Российские реформаторы. XIX - начало XX в. М. 1995; о И. И. Шувалове, Н. И. Панине см. Конституционные проекты в России; ЕЛИСЕЕВА О. И. Геополитические проекты Г. А. Потемкина. М. 2000; ТАРТАКОВСКИЙ А. Г. Неразгаданный Барклай. Легенды и быль 1812 года. М. 1996; ФЕДОРОВ В. А. М. М. Сперанский и А. А. Аракчеев. М. 1997; Подвижники России. М. 1999 (среди них наряду с традиционными для историографии XX в. названы и имена деятелей, которые лишь в последние годы привлекли внимание исследователей: митрополит Иларион, Сергий Радонежский, Кирилл Белозерский, митрополит Филипп Колычев, Г. А. Потемкин, М. А. Милорадович, П. А. Столыпин).

26. Крестьяне и власть. М. Тамбов. 1996, с. 4 - 23.

27. См. ФРОЯНОВ И. Я. Древняя Русь. Опыт исследований истории социальной и политической борьбы. СПб. 1995; его же. Рабство и данничество у восточных славян (VI-X вв.). СПб. 1996 и др.

стр. 17

28. ДУМИН С. В. Другая Русь (Великое княжество Литовское и Русское). - История Отечества: люди, идеи, решения. Очерки истории России IX - начала XX в. М. 1991; АЛЕКСАНДРОВ Д. Н. Южная, Юго-Западная и Центральная Русь в XIII-XIV вв. и образование Литовского государства. М. 1994.

29. МИЛОВ Л. В. Великорусский пахарь и особенности российского исторического процесса. М. 1998; Крепостное право и крепостничество в России. Дискуссионные проблемы. Материалы "круглого стола". СПб. 1997, с. 5 - 54.

30. СОЛОВЬЕВ В. М. Актуальные вопросы изучения народных движений (полемические заметки о крестьянских войнах в России). - История СССР, 1990, N 3; ДАННИНГ Ч. Была ли в России в начале XVII века крестьянская война? - ВИ, 1994, N 9. См. также вновь введенную в научный оборот точку зрения А. А. Кизеветтера (КИЗЕВЕТТЕР А. А. К истории крестьянских движений в России. - ВИ, 1994, N 1).

31. Российские реформаторы. М. 1995; Реформы и реформаторы в истории России. М. 1996; Власть и реформы. От самодержавия к советской России. СПб. 1996; Российские либералы. М. 2001; Предпринимательство и предприниматели России до начала XX века. М. 1997; Иностранное предпринимательство и заграничные инвестиции в России. М. 1997; Российские консерваторы. М. 1997; Русский консерватизм XIX столетия. Идеология и практика. М. 2000.

32. Миссия русской эмиграции. Ставрополь. 1992; Российские ученые и инженеры в эмиграции. М. 1993; Культурное наследие российской эмиграции. 1917 - 1940. Кн. 1 - 2. М. 1994; СЕРАПИОНОВА Е. П. Российская эмиграция в Чехословацкой Республике. 20-е - 30-е гг. М. 1994; Православная церковь в России и эмиграции в 1920-е гг. СПб. 1995; Русская эмиграция в Югославии. М. 1996; История русского зарубежья: проблемы адаптации мигрантов в ХIX - XX веках. М. 1996; КУЗЬМИНА О. Русские в Англии. М. 1997; МЕЛИХОВ Г. В. Российская эмиграция в Китае (1917 - 1924 гг.). М. 1997.

33. Переизданы работы прошлых лет, запрещенные ранее в СССР (КАРТАШЕВ А. В. Очерки по истории русской церкви. Т. I - II. М. 1991; КАРТАШЕВ А. В. Церковь. История. Россия. М. 1996; МАКАРИЙ, митрополит. История русской церкви. Т. I-IV. М. 1994 - 1996; и другие), выходят новые публикации современных церковных авторов (см. например, В. ЦЫПИН, протоиерей. История русской церкви. 1917 - 1997. М. 1997). В этом же аспекте следует рассматривать и возрождающуюся историографию истории Русской церкви (см. АНТОЩЕНКО А. В. Антон Владимирович Карташев. - Историки России XVIII- XX века. Вып. 4. М. 1997; см. также: Церковь в истории России. Вып. 1 - 4. М. 1998 - 2000; ВАСИЛЬЕВА О. Ю. Русская православная церковь в политике Советского государства. 1942 - 1948. М. 2000; Архивы Кремля. В 2-х кн. Политбюро и церковь. 1922 - 1925 гг. М. 1997).

34. Государственная Дума. 1906 - 1917. Стенографические отчеты. Т. I-IV. М. 1995; СМИРНОВ А. Ф. Государственная дума Российской империи. 1906 - 1917. М. 1998; ПИСАРЬКОВА Л. Ф. Московская городская дума. 1863 - 1917. М. 1998 и др.

35. История внешней политики России. Конец XV-XVII век. М. 1999; XVIII век. М. 2000; Первая половина XIX века. М. 1999; Вторая половина XIX века. М. 1999; Конец XIX - начало XX века. М. 1999.

36. См. БОХАНОВ А. Н. Коллекционеры и меценаты в России. М. 1989; ВЛАСОВ П. Обитель милосердия. М. 1991; ДУМОВА Н. Г. Московские меценаты. М. 1992; БАДЯ Л. В. Благотворительность и меценатство в России. М. 1993; УЛЬЯНОВА Г. Н. Благотворительность московских предпринимателей. 1860 - 1914 гг. М. 1999; Благотворительность в России. Социальные и исторические исследования. СПб. 2001.

37. Национальные окраины Российской империи. Становление и развитие системы управления. М. 1997; Русское население национальных окраин России XVII-XX вв. М. 2000; ТРЕПАВЛОВ В. В. История Ногайской орды. М. 2001.

38. БУГАЙ Н. Ф. Л. Берия - И. Сталину: "Согласно Вашему указанию...". М. 1995; БУГАЙ Н. Ф., ГОНОВ А. М. Северный Кавказ: границы, конфликты, беженцы. Документы, факты, комментарии. Ростов-на-Дону. 1997 и другие.

39. Россия и Северный Кавказ: 400 лет войны? М. 1998.

40. Россия в XX веке: судьбы исторической науки. М. 1996; Россия в XX веке: историки мира спорят. М. 1994.

41. См., например: Голос народа. Письма и отклики рядовых советских граждан о событиях 1918 - 1932 гг. М. 1998; Общество и власть. 1930-е годы. М. 1998; Письма во власть. 1917- 1927: Заявления, жалобы, доносы, письма в государственные структуры и большевистским вождям. М. 1998; "Альметьевское дело". Трагические страницы из истории крестьянства альметьевского района (конец 20-х - начало 30-х гг.). Сборник документов и материалов. Казань. 1999; Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. 1918 - 1939: Документы и материалы. В 4 т. (т. 1: Советская деревня глазами ВЧК- ОГПУ. 1918 - 1922. М. 1998; т. 2. Советская деревня глазами ОГПУ. 1923 - 1929. М. 2000.) Крестьянские историки: русская деревня 20-х годов в письмах и документах. М. 2001; Трагедия советской деревни. Коллек-

стр. 18

тивизация и раскулачивание. Документы и материалы: В 5 т. 1927 - 1939 (т. 1: Май 1927 - ноябрь 1929. М. 1999; т. 2: Ноябрь 1929 - декабрь 1930; М. 2000; т. 3: Конец 1930 - 1933. М. 2001, т. 4: 1934 - 1936. М. 2002); "Совершенно секретно". Лубянка - Сталину: о положении в стране. 1922 - 1934 гг. Т. I-IV. М. 2001 - 2002; Общество и власть. Российская провинция. 1917 - 1980-е годы (По материалам Нижегородских архивов). Т. 1: 1917 - середина 30-х годов. Москва - Нижний Новгород-Париж. 2002 и другие.

42. См. подробнее: САХАРОВ А. Н. Воина и советская дипломатия. 1939~1945. - ВИ, 1995, N 7.

43. См. Споры вокруг 1941 года: опыт критического осмысления одной дискуссии. - Отечественная история, 1994, N 3; Неизвестная война. Россия XX века. М. 1996; Другая война. 1939 - 1945. М. 1996; НЕВЕЖИН В. А. Синдром наступательной войны. М. 1997 и другие; См. также новый, личностно- психологический подход к истории войны в работах: СЕНЯВСКАЯ Е. С. 1941 - 1945. Фронтовое поколение. Историко-психологическое исследование. М. 1995; ее же. Человек на войне: историко-психологические очерки. М. 1997; ее же. Психология войны в XX веке. Исторический опыт России. М. 1999.

44. Was the USSR Planning to Attack Germany in 1941? - Russian Studies in History. 1997, Vol. 36, N 2.

45. Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению. М. 1997; БУЛДАКОВ В. П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М. 1997; Гражданская война в России: перекресток мнений. М. 1994; ГОЛДИН В. И. Россия в гражданской войне. Очерки новейшей историографии (вторая половина 1980-х - 90-е гг.). Архангельск. 2000; Россия антибольшевистская. Из белогвардейских и эмигрантских архивов. М. 1995; ТРУКАН Г. А. Антибольшевистские правительства России. М. 2000; БОРИСОВА В. В. Военный коммунизм: насилие как элемент хозяйственного механизма. М. 2001; ТЕЛИЦЫН В. Л. Сквозь тернии "военного коммунизма": крестьянское хозяйство в 1917 - 1921 гг. М. 1998; Кронштадская трагедия 1921 г. Документы. Кн. 1. М. 1999; Еврейский антифашистский комитет в СССР. 1941 - 1948. Документальная история. М. 1996; КОСТЫРЧЕНКО Г. В. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. М. 2001; Формирование административно-командной системы. М. 1992; ГИМПЕЛЬСОН Е. Г. Формирование советской политической системы. М. 1995; ТРУКАН Г. А. Путь к тоталитаризму 1917 - 1929. М. 1994; НЭП - приобретение и потери. М. 1994; НЭП в контексте исторического развития России XX века. М. 2001; ИВНИЦКИЙ Н. А. Коллективизация и раскулачивание (начало 30-х годов). М. 1996; Рязанская деревня в 1929 - 1930 гг. Хроника головокружения. Документы и материалы. М. 1998; ИВАНОВА Г. М. ГУЛАГ в системе тоталитарного государства. М. 1997; ЗИМА В. Ф. Голод в СССР 1946 - 1947 годов: происхождение и последствия. М. 1996; ШИШКИН В. А. Власть. Политика. Экономика: Послереволюционная Россия (1917 - 1928 гг.). СПб. 1997; Власть и общество в СССР 20 - 40-е годы: политика репрессий. М. 1999; СИМОНОВ Н. С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920 - 1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация производства и управление. М. 1996; БЫСТРОВА И. В. Военно-промышленный комплекс СССР в годы "холодной войны" (вторая половина 40-х - начало 60-х годов). М. 2000; ЗЕЛЕНИН И. Е. Аграрная политика Н. С. Хрущева и сельское хозяйство. М. 2001; ДЕНИСОВА Л. Н. Исчезающая деревня России: Нечерноземье в 1960 - 1980-е годы. М. 1996; Советская внешняя политика. 1917 - 1945 гг.: Поиски новых подходов. М. 1992; Советская внешняя политика в годы "холодной войны" (1945 - 1985). Новое прочтение. М. 1995; Советское общество: будни "холодной войны". М. 2000; Россия и Европа в XIX - XX веках. Проблемы взаимовосприятия народов, социумов, культур. М. 1996; Россия и внешний мир. Диалог культур. М. 1997; Россия и мир. Глазами друг друга. Из истории взаимовосприятия. Вып. 1. М. 2000; Академическое дело. 1929 - 1931 гг. Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып. 1. Дело по обвинению академика С. Ф. Платонова. СПб. 1993. Вып. 2. Дело по обвинению академика Е. В. Тарле. СПб. 1998; Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б) - ВКП(б) - КПСС. 1922 - 1952. М. 2000; ЕСАКОВ В. Д., ЛЕВИНА Е. С. Дело КР: Суды чести в идеологии и практике послевоенного сталинизма. М. 2001; ХЛЕВНЮК О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы. М. 1996; Советское руководство. Переписка 1938 - 1941. М. 1999; Идеологические комиссии ЦК КПСС. 3958 - 1964. Документы. М. 1998; См. также: Тайны Кремля. Сталин. Молотов. Берия. Маленков. М. 2000; ВОЛКОГОНОВ Д. А. Триумф и трагедия: Политический портрет И. В. Сталина. М. 1989; его же. Ленин: Политический портрет. М. 1994; Советское общество. Возникновение, развитие, исторический финал. Т. 1 - 2. М. 1997.

46. Людские потери в СССР в Великой Отечественной войне. СПб. 1996; Население России в XX веке. Исторические очерки. Т. 1. 1900 - 1939. М. 2000; т. 2. 1940 - 1951. М. 2001; ЖИРОМСКАЯ В. Б. Демографическая история России в 1930-е годы. Взгляд в неизвестное. М. 2001; КОТОВ В. И. Народы союзных республик СССР. 60 - 80-е годы. Этнодемографические процессы. М. 2001.

47. Филипп МИРОНОВ. Тихий Дон в 1917 - 1921. М. 1997; Сибирская Вандея. М. 2000; Власть

стр. 19

и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б)-ВКП(б), ВЧК-ОГПУ- НКВД о культурной политике 1917 - 1953 гг. М. 1999; "Надзорные производства" Прокуратуры СССР по делам об антисоветской агитации и пропаганде, Март 1953 - 1991: Аннотированный каталог. М. 1999; Лаврентий Берия. 1953: Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и др. документы. М. 1999; Георгий Жуков, Стенограмма октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС и др. документы. М. 2001; Молотов, Маленков, Каганович. 1957: Стенограмма июньского пленума ЦК КПСС и др. документы. М. 1998; Экология и власть. 1917 - 1990. М. 1999 и другие издания Международного фонда "Демократии".

48. См. КРОМ М. М. Историческая антропология русского средневековья: контуры нового направления. - Историк во времени. Третьи Зиминские чтения. М. 2000, с. 61 - 68; БЫЧКОВА М. Е. Русское государство и Великое княжество Литовское с конца XV в. до 1569 г. Опыт сравнительно-исторического изучения политического строя. М. 1996; ЖУРАВЛЕВ С. В. "Маленькие люди" и "Большая история". Иностранцы московского электрозавода в советском обществе 1920-х - 1930-х гг. М. 2000: ОСОКИНА Е. А. Иерархия потребления. О жизни людей в условиях сталинского снабжения. 1928 - 1935 гг. М. 1993; ее же. За фасадом "сталинского изобилия". Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации. 1927 - 1941. М. 1998; ЗУБКОВА Е. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945 - 1953. М. 2000; НАРСКИЙ И. Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917 - 1922 гг. М. 2001.

49. Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919 - 1921 гг. Антоновщииа, Документы и материалы. М. 1994; Трудовые конфликты в Советской России. 1918 - 1929 гг. М. 1998; КОЗЛОВ В. А. Массовые беспорядки в СССР при Хрущеве и Брежневе (1953 - начало 1980-х гг.). Новосибирск. 1999.

Постоянный адрес данной публикации: