Вопрос о степени монополизации в России в первые десятилетия XX в. менее изучен, чем это может показаться. Характеристика процессов утверждения капитализма в нашей стране, особенно его высших форм, долгое время служила обоснованию тезиса о существовании в России начала XX века всех необходимых предпосылок построения социализма. Попытка ряда историков в 1960 - 1970-х годах рассмотреть характер предреволюционного социально- экономического строя с научных позиций была искусственно прервана. В последние же 10 - 15 лет эта тема значительно реже, чем раньше, попадает в поле зрения историков. Тем более значимым представляется издание монографии известного специалиста по данной проблематике В. И. Бовыкина "Финансовый капитал в России накануне первой мировой войны" ¹ .

Обратившись к спорам о степени капиталистического развития России, Бовыкин отмечает, что большинство западных историков склоняется к характеристике России как пол у индустриальной державы с решающей ролью сельского хозяйства. Приводя оценки В. И. Ленина, весьма разнообразные, автор указывает и на понимание им России в качестве государства прусского типа с незавершенными буржуазными преобразованиями - страны, как теперь это называют, второго эшелона капиталистического развития. Такая классификация включает в себя и признание России в начале XX века страной "среднего уровня капиталистического развития". Но что означает так часто используемый термин "среднеразвитый капитализм", если учесть, что, по мнению Бовыкина, утверждения историков об особенностях российского капитализма в большинстве совершенно голословны либо имеют умозрительный характер из-за почти полного отсутствия сравнительных исследований капиталистического развития России и других стран? ²

По приведенной в монографии оценке германского историка К. Функена (1976 г.) термин "среднеразвитый капитализм" предполагает следующее:

(1) сельскохозяйственное производство не играет роли основного фактора, определяющего экономическое положение страны;

(2) общественная структура страны в решающей степени пронизана антагонизмом двух современных классов - наемных рабочих и капиталистов;

(3) сформировались единые капиталистические отношения воспроизводства;

(4) подвижности капитала не мешают политические, юридические, культурные препятствия, историческая тенденция к монополии.

Фельдман Михаил Аркадьевич - доктор исторических наук. Уральский государственный университет.

стр. 108

Ни один из перечисленных признаков, по мнению Функена, не подходит к России. В отношении первого признака в определении "среднеразвитого капитализма" он "безусловно, прав", соглашается Бовыкин. Относительно трактовки остальных признаков можно высказать возражения ³ . Как видно, вопрос о достигнутой степени буржуазных преобразований в России не представляется простым и очевидным.

Указав на методологическую неясность указанной проблемы, Бовыкин приходит к мысли о локализации капиталистического развития в России начала XX в. отдельными отраслями и географическими районами. Это позволяет говорить об эволюции его взглядов - по сравнению с прежними, принятыми в советской историографии, общими положениями о наличии в России высокоразвитого капитализма - материальной предпосылки для социалистической революции. Вместе с тем и в новой работе в заключение говорится о высокой степени буржуазных преобразований в стране ⁴ .

Рассмотрим приведенные в монографии доказательства. Бовыкин подчеркивает, что возможность использования западной технической и организационной помощи определяется способностью конкретной страны воспринять технику, организационные формы, капиталы и оградить свой внутренний рынок от конкуренции; важным условием является положительный баланс между притоком новых инвестиций и вывозом капиталов. Однако он обоснованно отмечает, что большая часть внутренних накоплений и иностранных кредитов шла на поддержание царского самодержавия и помещичьего землевладения ⁵ . Приведенный Бовыкиным статистический материал, систематизированный в таблицах, свидетельствует о том, что в структуре народного хозяйства стоимость фондов промышленности (включая мелкую) составила 8,8%, а сельского хозяйства - 34,8 %. Правда, удельный вес стоимости продукции промышленности (6522 млн. руб.) в суммарной величине национального продукта в 1913 г. (20 266 млн. руб.) представлял больший показатель: примерно треть ⁶ . Тем не менее аграрно-индустриальный характер российской экономики к 1914 г. очевиден.

По данным таблиц, составленных автором, в самой промышленности 3/5 продукции приходилось на долю легкой индустрии, в то время как удельный вес машиностроения и металлообработки составлял всего 1/8 часть. Передовая отрасль промышленности - электротехническое производство - в 1912 г. выработала продукции на 46 млн. руб, что составляло 7 % стоимости продукции металлообработки и машиностроения. Проблема обострялась еще и тем, что значительная часть современных предприятий европейского уровня была сконцентрирована в одном городе - в Петербурге. На долю Северо-Западного района, основу промышленности которого составляли заводы и фабрики столицы, приходилось около 10 % общего выпуска промышленной продукции России, но 27,5 % металлообработки, 41,8 % судостроения и 57,6 % производства электротехники. Для сравнения отметим, что на такой обширный промышленный регион, как Урал, в 1912 г. приходилось 3,9 % всей промышленности (в 1908 г. - 4,9 %), 3,4 % обрабатывающей; 1,2 % машиностроения и металлообработки, а также 8,1 % добычи горной промышленности ⁷ . Неравномерность индустриального и капиталистического развития представляла столь характерную черту империи, что позволительно говорить о слабом развитии капитализма в России, в сравнении с индустриально развитыми странами Европы и США, за исключением Петербурга, промышленного Юга, нескольких центров в Прибалтике и Польши. Локальность и фрагментарность распространения зрелых капиталистических отношений - явление характерное и для современной России.

Важным считает Бовыкин вывод И. Ф. Гиндина о том, что денежный рынок России в качестве рынка, имеющего самостоятельное значение для кредитования и финансирования хозяйства, сложился только в 1909 - 1913 годах. Но и в последующий период для него была характерна пониженная эффективность вследствие замедленного оборота капиталов в русской торговле, ряда других факторов. Эта пониженная эффективность русского де-

стр. 109

нежного рынка ставила его, несмотря на крупные ресурсы, в один ряд с денежными рынками второго порядка (Италия, Австро-Венгрия).

Еще один существенный вывод новой монографии заключается в том, что успех буржуазных преобразований проявлялся в высоком уровне монополизации промышленности. Если, как отмечает автор, на первом этапе монополизации основу процесса составляли картели, то на втором (1909 - 1914 гг.) сеть горизонтальных, узкопрофильных сбытовых объединений картельного типа дополнилась и как бы проросла вертикальными межотраслевыми объединениями, которые стали организационными центрами монополий высшего типа - трестов и концернов ⁸ .

Какие же доводы приводятся в подтверждение данного вывода? На с. 219 автор резюмирует: все попытки создать тресты до 1910 г. закончились неудачей. Что касается периода 1910 - 1912 гг., то здесь заметным явлением стало создание промышленных объединений, базирующихся на "системе участий" или на той или иной форме финансового участия предприятий в капиталах друг друга (с. 219 - 220). Заметим: о производственной кооперации речи не идет. В поиске примеров Бовыкин обращается к истории производственного кооперирования двух столичных крупных предприятий: Путиловского и Невского заводов. Казалось бы, в данном случае имелись все условия для успешного трестирования: личная уния директоров, общий финансовый контроль со стороны банков, общность военных заказов и т.д., не говоря уже о территориальной близости. Однако дальше производственной кооперации по отдельным направлениям дело не пошло, и в начале 1914 г. заинтересованные банки вновь рассматривали планы трестирования ⁹ .

Другим примером служат крупные промышленные фирмы, занятые военным судостроением, "Руссуд" и "Наваль". В марте 1913 г. было заключено соглашение о производственной кооперации; возникла личная уния директоров; к февралю 1914 г. был создан объединенный технический отдел. Все это можно, конечно, рассматривать как шаги на пути к трестированию. Однако автор приводит относящиеся к 1914 г. слова руководителя банковской группы, контролировавшей предприятия: "К сожалению, настоящий момент является не совсем благоприятным в смысле биржевой и общей экономической конъюнктуры для окончательного фузионирования предприятий, а кроме того, возвращаясь к условиям аренды земель обществами, мы должны указать еще на то обстоятельство, что если недостаточная долгосрочность, юридическая неопределенность и разрозненность договоров являются отрицательным показателем в каждом Обществе отдельно, то тем более это скажется при слиянии обществ воедино. Исходя из последних соображений, мы считаем, что вопрос о поглощении "Наваля" "Руссудом" является пока еще преждевременным и поэтому должен быть сведен к вопросу о более тесном единении названных обществ в лице общих органов управления". Бовыкин отмечает, что дальнейшие шаги были сделаны "Руссудом" и "Навалем" уже в условиях начала первой мировой войны ¹⁰ .

Трудно объяснить в этом случае авторский вывод о том, что под вывеской двух различных акционерных обществ в 1914 г. фактически действовало единое промышленное предприятие (с. 254). С учетом того, что иных примеров трестирования автор не приводит, позволительно утверждать: всего лишь тенденция к трестированию трактуется как завершенное явление. Установление финансового контроля банков над предприятиями рассматривается как завершение процесса монополизации, тогда как подобный контроль может и не привести к трестированию и тенденция не разовьется дальше предварительной стадии.

Сопоставим выводы Бовыкина с трудами советских и российских историков, посвященными проблеме монополизации. Много занимался историей монополизации В. Я. Лаверычев. Систему монополий в промышленности России он рассматривал только как один из существующих укладов в экономике. В 1971 г., когда была опубликована его статья "К вопросу об особенностях империализма в России", любая теоретическая дискуссия должна была

стр. 110

опираться на выказывания Ленина; автор и привел соответствующую цитату, в которой обращалось внимание на высокую концентрацию производства на Урале, являвшуюся не столько прямым итогом капиталистического развития, сколько результатом отсутствия полной свободы промышленности из-за пережитков средневековья. По Ленину, крупнейшие уральские горнопромышленники являлись помещиками и заводчиками и обеспечивали свое господство не на капитале и конкуренции, а на монополии и владельческом праве ¹¹ .

Как показал Лаверычев, весомая роль дворян - владельцев латифундий в становлении и функционировании первых российских монополий не являлась только уральским явлением. Как показательную автор рассматривал историю сахарного синдиката, главную роль в котором играли представители титулованной знати. Сохранение позиций дворян-помещиков - владельцев мелких и средних, устаревших и плохо оборудованных заводов - объяснялось курсом экономической политики царского правительства как в конце XIX, так и в первые десятилетия XX века ¹² .

Характерно, что переплетение капиталистических и феодальных элементов имело место не только в горной и горнозаводской, в пищевой, легкой промышленности, но и в передовом по российским и европейским меркам военно-промышленном комплексе. Резюмируя, Лаверычев писал, что сохранение феодальных пережитков в политике и экономике стало причиной слабого развития финансового капитала, недостаточности внутренних капиталовложений в России. В целом, по мнению автора, следует говорить о задержке развития российского капитализма, хотя он и достиг стадии монополистического развития ¹³ .

Спустя десятилетие тема монополизации нашла продолжение в работе Лаверычева "Государство и монополии в дореволюционной России". Десятилетие (1972 - 1982 гг.) занимает особое место в советской историографии. Постановлением Отделения истории АН СССР (1972 г.) и особенно постановлением ("рекомендациями") отдела науки ЦК КПСС подверглись осуждению все попытки научного, без равнения на теоретические штампы, изучения капиталистических отношений в России. В названных документах поиски историков "нового направления" были расценены как ревизионистские концепции. Наличие высокомонополизированных ведущих отраслей производства и кредита было провозглашено в качестве незыблемого показателя зрелости России для социалистических преобразований ¹⁴ . Монография Лаверычева 1982 г. открывалась обзором высказываний Ленина по проблеме монополизации. Уже на первой его странице воспроизводилось положение, прочно вошедшее в историко-партийные документы советской эпохи, о том, что государственно-монополистический капитализм являлся полнейшей материальной основой социализма. Сегодня, спустя двадцать лет после выхода монографии Лаверычева, положения о государственно- монополистическом капитализме как конечном продукте развития капитализма, высшей и последней стадии капиталистической эволюции, воспринимаются как всего лишь идеологические постулаты прошлого.

Но симптоматично другое. Прослеживая этапы монополизации в России, автор говорит о последних двух десятилетиях XIX в, как о полосе создания картелей - непрочных и неустойчивых соглашений. Что же касается первого десятилетия XX в., то Лаверычев, рассматривая деятельность монополистических союзов, указывает на создание ряда известных синдикатов. Однако, трудно согласиться с употреблением выражения "монополизировали производство" применительно к этим синдикатам. Характерно, что абзацем ниже автор не только отмечает более низкий уровень развития монополистического капитализма в России, чем в Англии, Франции, Германии и США, но, совершенно обоснованно, объясняет это явление "преобладанием в нашей стране легкой промышленности с ее менее зрелыми монополистическими союзами картельного типа и большим удельным весом сельского хозяйства в экономике". Существенное значение имеет и замечание Лаверычева об отсутствии либо символическом применении в России системы штра-

стр. 111

фов за невыполнение соглашений между монополиями. Подобную систему Лаверычев называет существенным элементом укрепления картельных соглашений ¹⁵ .

Следствием такого положения, отмечал он, стал тот факт, что в России наиболее значительные и прочные соглашения завершающей стадии производства (например, в текстильной отрасли) охватывали единицы крупнейших предприятий. Дальнейшее исследование степени монополизации предприятий в тяжелой промышленности привело Лаверычева к выводу о том, что большинство картелей высшей ступени относятся к объединениям, связанным с выполнением казенных заказов. В частности картели в металлообрабатывающей промышленности, непосредственно связанные с выполнением казенных заказов, отличались, в сравнении с картелями легкой и пищевой промышленности, лучшей организацией, узкой специализацией. Вместе с тем удельный вес большинства этих картелей в экономической жизни страны был невелик ¹⁶ .

Накануне первой мировой войны, по мнению автора, отмечался интенсивный процесс возникновения и развития монополий высшего типа - концернов и трестов, число которых достигло нескольких десятков ¹⁷ . Было бы логичным, исходя их названия монографии, рассмотреть отдельной главой, или хотя бы отдельным разделом, деятельность концернов и трестов. Но автор ограничивается упоминанием о создании военно-промышленных групп, не приводя конкретных примеров об объединении управления, производственной деятельности, сбыта в рамках возникших концернов. Более существенным представляется пример монополий в нефтяной промышленности, где к 1914 г., по данным Лаверычева, три фирмы давали 60,7 % общероссийской добычи нефти и охватили 90 % торговли нефтью и нефтепродуктами ¹⁸ . В этой связи представляется обоснованным замечание Лаверычева о предпринятых накануне 1914 г. попытках создания комбинатов, включавших все стадии производства. Вертикальное комбинирование, по его оценке, находилось на стадии создания (у истоков) союзов типа концернов и трестов ¹⁹ .

В качестве одной из причин замедленного развития монополий автор называл мелочную опеку и регламентацию процесса объединения предприятий со стороны государства. Абсолютистское государство, стремясь ограничить развитие синдикатов и банков, действовало вразрез с закономерностями хозяйственного развития ²⁰ . Усиление роли полуфеодального государства в экономической жизни проявлялось в предвоенные годы в различных формах, но прежде всего - в укреплении государственного сектора и поддержке промышленных магнатов, например, владельцев горнозаводских округов.

Что же касается прямого воздействия монополистической буржуазии на государственный аппарат, то автор делает следующий вывод: в канун первой мировой войны государственно-монополистическое регулирование представляло собой ряд разрозненных элементов хозяйства, весьма далеких от того, чтобы стать даже самой незавершенной системой. Далее Лаверычев приходит к следующему заключению: в предвоенные годы государственно- монополистические тенденции, несмотря на вполне сложившиеся их специфические черты, выглядят как составная часть государственного капитализма, но в годы первой мировой войны система монополистического капитализма "имела тенденцию к превращению в господствующую" ²¹ .

В книге 1988 г. предметом внимания Лаверычева стало развитие государственно-монополистического капитализма в годы первой мировой войны. Он отметил, что в апреле-мае 1917 г. теоретическая разработка вопросов государственно-монополистического капитализма еще не получила окончательного завершения; первое появление в ленинских работах нового понятия - государственно-монополистический капитализм - относится к апрелю 1917 года ²² .

Может быть, дело заключалось в отставании ленинской публицистики от процессов монополизации в России? Но у данной проблемы имелось и объективное основание. На основе данных о работе особых совещаний и

стр. 112

военно-промышленных комитетов Лаверычев пришел к выводу, что, во-первых, руководителям военно-промышленных комитетов не удалось превратить их в деловой аппарат мобилизации промышленности, действительная роль этих организаций оказалась более скромной. В реальной жизни происходило либо отстранение от дела, либо игнорирование военно-промышленных комитетов правительственными органами. Во-вторых, хотя особые совещания, созданные в 1915 г., могли обсуждать широкий круг вопросов, но окончательное их решение оставалось в руках у высших министерских чиновников. Только первоначально представители предпринимательских организаций охотно участвовали в работе совещаний. Однако чиновники сознательно перегружали заседания совещаний массой мелких повседневных вопросов, передвигая решение важных проблем в высшие государственные органы. Особые совещания оставались государственными, но не государственно- монополистическими органами, отмечает автор. Попытки наладить взаимодействие между Особыми совещаниями и буржуазными общественными организациями не увенчались успехом ²³ . Подобные выводы ставят под сомнение научность ленинской теории о государственно-монополистическом капитализме, по крайней мере применительно к России.

В чем же причина такого явления? Лаверычев справедливо указывает на бюрократизм чиновничьего аппарата полуфеодальной монархии. На наш взгляд, подобные вещи происходят в отношениях сильной и слабой сторон. Слабой стороной в данном случае выступали монополии. Балансирование между "верными" идейными позициями и не подтверждающим их конкретным материалом характерно для советской историографии. Незавершенность процессов ранней индустриализации в России обусловила и незавершенность процессов монополизации. В работах Лаверычева можно найти убедительные примеры в подтверждегние такой точки зрения.

Вывод о том, что монополии начала XX века следует рассматривать не как "новейший" и "самый передовой" промышленный и финансовый капитализм, а прямое продолжение привилегированного положения отдельных капиталистических групп в силу близости двору или правительству - принадлежит И. Ф. Гиндину и был сделан более сорока лет тому назад. Такое заключение подводило историков "нового направления", к конфликту с аксиомой о высоком уровне монополизации в России и государственно- монополистическом капитализме ²⁴ . Традиционное, издавна сложившееся доминирование государства в экономической жизни, подчинение деятельности монополий в годы первой мировой войны нуждам военной государственной машины - все это во многом определило дальнейший путь общественного развития и в советский и текущий период истории.

Доводы в поддержку устоявшихся в советской историографии представлений изложены и в монографии Ю. А. Буранова об акционировании промышленности Урала. Как считает автор, акционирование уральских горнозаводских хозяйств в 1900 - 1910 гг. по своей сути ничем не отличалось от аналогичных процессов в стране. Правда, здесь же Буранов оговаривается: на Урале значительное влияние на промышленность оказывал комплекс пережиточных явлений, в силу чего даже не ставился вопрос о ее коренной технической перестройке. В определенной степени это было связано с отсутствием у русских коммерческих банков заинтересованности в ее развитии. Поскольку коммерческие банки не вкладывали новых капиталов в уральскую промышленность, а попытки мобилизации помещичьих средств (то есть средств владельцев горнозаводских округов. - М. Ф.) вели к полному и быстрому их исчерпанию, указывает Буранов, источником ресурсов мог быть или залог недвижимости в ипотечных банках, или выхлопатывание неуставных ссуд, или использование других форм государственного финансирования ²⁶ .

Некоторые владельцы горнозаводских округов в попытках преодолеть возникшие финансовые трудности, решались преобразовать семейно-паевые товарищества в акционерные общества. Однако, по сути дела, повествует автор, новая форма владения была прикрытием тех же самых семейно-пае-

стр. 113

вых товариществ, поскольку акции были распределены между старыми владельцами. Сделав такое принципиальное заключение, опирающееся на фактический материал третьей главы, Буранов тут же делает заявление, лишенное аргументации: акционерные компании этого типа были уже капиталистическими ассоциациями со всеми вытекающими из этой формы возможностями. Характерно, что буквально через абзац звучит противоположный по смыслу общий вывод автора о всего лишь подготовительном характере установления связей между банками и уральским горнозаводским хозяйством ²⁷ .

Не замечая противоречий в приведенных рассуждениях, Буранов утверждает, что в 1910 г. из 20 действовавших крупных и средних горнозаводских хозяйств половина принадлежала новой буржуазии. К осени 1917 г. на Урале из 22 действующих горнозаводских округов было акционировано 18, что и отразило, по мнению Буранова, победу капиталистического развития, зрелость и силу финансового капитала, утвердившегося в регионе ²⁸ . Разобраться, что же происходило в действительности, может помочь систематизация данных, приведенных в монографии (см. табл.).

Как видно, к 1910 г. владельцы только шести из 22 округов (Ревдинского, Инзеровского, Кыштымского, Сергинско-Уфалейского, Комаровского, Сысертского) могли быть отнесены к слою новой буржуазии, происходившей не из феодальной знати либо высших чиновников феодального государства. При этом Инзеровский округ принадлежал С. П. фон Дервизу - дельцу грюндерской эпохи, ставшему потомственным дворянином; три округа контролировали иностранные компании. Среди владельцев Сергинско-Уфалейского округа была широко представлена титулованная петербургская знать (например, великий князь Николай Николаевич) ²⁹ . В 16 горнозаводских округах в 1910 г. сохранялись прежние владельцы. В данном случае материалы Буранова опровергают вывод самого же автора о том, что в 1910 г. из 20 действовавших крупных и средних горнозаводских хозяйств половина принадлежала новой буржуазии.

В пяти округах (Верх-Исетском, Нижнетагильском, Алапаевском, Богословском, Пастуховых) прежние владельцы потеряли контроль над горнозаводскими хозяйствами накануне, а еще в пяти - только в годы первой мировой войны. Тем не менее к марту 1917 г. владельцами округов оставались представители старой аристократии: Демидовы, Строгановы, Балашовы, Абамелек-Лазаревы, Белосельские-Белозерские, Львовы. Сохранял владельческие права на земли Чусовского округа, арендованного Камским обществом, князь Голицын. Напомним, что еще в шести казенных уральских округах собственность принадлежала государству - полусамодержавной монархии. Трудно все это оценить как завершение процесса акционирования и капитализации горнозаводских хозяйств, практически полного обновления состава владельцев ³⁰ .

Анализ социально-экономического развития Урала в 1900 - 1913 гг. свидетельствует, во-первых, о сохранении горнозаводских округов, основанных на феодальном праве, во-вторых, о крайне слабом уровне развития монополий, по сути, представленных синдикатом "Кровля". Такие выводы подтверждает исследование процессов монополизации на Урале Л. В. Сапоговской. Ни в одной отрасли уральской промышленности к 1917 г., подчеркивает Сапоговская, не возникло объединения типа треста. В ведущей отрасли промышленности Урала - черной металлургии был образован синдикат, координировавший усилия предприятий по продаже только одного из производимых видов продукции (кровельного железа). Все попытки создать объединения промышленников в железорудной, каменноугольной, асбестовой промышленности не увенчались успехом ³¹ . Автор обоснованно пишет (с. 168) о затянувшейся эволюции форм монополизации.

Несмотря на обсуждение вопроса об объединении на ежегодных съездах горнопромышленников Урала, начиная с 1901 г., удалось создать синдикат только по одному направлению: сбыту кровельного железа. Характерно, что Сапоговская, подвергнув анализу деятельность синдиката "Кровля", задается

стр. 114

вопросом: можно ли назвать "Кровлю" монополией? Учитывая, что значительная часть контрагентов "Кровли" была не акционирована, сохранялся старый состав владельцев, а связь "Кровли" с банковским капиталом была

стр. 115

слабо выражена, речь могла бы идти в данном случае о частичной монополии, к тому же весьма неустойчивой организации: к 1911 г. из "Кровли" вышли представители 7 из 12 горнозаводских округов ³² .

Говорить о монополии можно применительно к такой отрасли, как добыча платины. Платино-Промышленная компания смогла взять под контроль 9/10 добычи платины. Вместе с тем до 1917 г. основные мощности по очистке платины (аффинажные заводы) находились за рубежом. Что же касается золотопромышленности Урала, доля трех крупнейших фирм не превышала 31 % добычи, тогда как 40 % добычи давали старатели, а остальная часть приходилась на более чем двести мелких фирм. В этом случае оправдывается вывод Бовыкина: лишь в редких случаях становление сбытовых монополистических объединений приводило к исчезновению аутсайдеров. Более того, сбытовые монополистические объединения в силу различных технико-экономических условий производства на отдельных предприятиях не устраняли конкуренцию между их участниками. Сами же синдикаты и картели, подчеркивал Бовыкин, возникали главным образом в тех отраслях, в которых главным потребителем выступало государство, железные дороги, крупные фирмы ³³ .

Процесс кооперации уральских предпринимателей проходил медленно и трудно: горнозаводчики стремились сохранить свои привилегии, мешала и косность владельцев, и их тяготение к расширению государственной опеки. Примечательно, что только менее пятой части крупных и средних уральских фирм были вовлечены в сферу деятельности российских монополий ³⁴ . Таким образом, сохранялась та роль, которую играли горнозаводские округа в уральской промышленности.

По данным Сапоговской, связь банков с уральскими фирмами еще только устанавливалась: в 1910 г. банки владели контрольными пакетами акций только в трех из 74 крупных уральских фирм. В 1917 г. - в 11 из 75. Только к 1917 г. около половины (46,7 %) уральских фирм с производством продукции более 100 тыс. руб. были связаны с российскими банками. Но и из этих выявленных связей лишь 41,3% могут характеризоваться как устойчивые. Приведенные данные противоречат выводам Буранова и других историков, утверждавших о полном переходе собственности уральских предприятий в руки коммерческих банков и иностранного капитала ³⁵ . Напрашивается вывод и о том, что главный рывок в уральскую промышленность банки осуществили в специфических условиях первой мировой войны. Характерно также, что среди этих банков не было ни одного уральского - по весьма простой причине: на Урале к 1917 г. не существовал ни один средний или крупный собственно уральский банк.

И в советской, и в дореволюционной литературе существовало понимание монополий в России как организаций, возникших не из свободы конкуренции, то есть продукта капиталистического развития, а по инициативе своеобразных предпринимателей-дворян во главе с представителями титулованной знати. Рассматривая соглашения уральских горнозаводчиков, Лаверычев подчеркивал: созданные латифундистами синдикаты "Кровля" и "Медь" не являлись "чистыми" капиталистическими монополиями и были связаны с системой горнозаводских округов. В этом отношении у них имелись общие черты с сахарным синдикатом и рядом других общероссийских объединений, включая и военно-промышленные ³⁶ .

Нет возможности в данный момент исчерпывающим образом раскрыть оценку достигнутой в России степени монополизации, сложившуюся в дореволюционной историографии. Однако необходимо принять во внимание точку зрения одного из специалистов в этом вопросе. В докладе в Российском техническом обществе в 1909 г. С. П. Фармаковский, председатель синдиката "Кровля", отметил, что в России формирование монополий находится в зачаточном состоянии; преобладают объединения в форме торговых соглашений; число синдикатов невелико и они, как правило, поддерживаются правительством ³⁷ . Как видно, такая оценка эксперта не сходится с ленинской, определившей на несколько десятилетий методологические подходы истори-

стр. 116

ков советского и позднейшего времени. Тем более знаменательным представляется интересное историографическое явление: провозглашая вынужденные, под давлением сверху или в силу собственной тенденциозности, идеологические постулаты, историки советского периода в своих исследованиях привели убедительные примеры противоположного характера. Научные результаты говорили о локальности и фрагментарности распространения, о весьма относительной зрелости капиталистических отношений там, где они проявились. Без осмысления и переосмысления полученных результатов трудно будет понять явления и процессы, характерные для современной России.

Примечания

1. БОВЫКИН В. И. Финансовый капитал в России накануне первой мировой войны. М. 2001.

2. Там же, с. 19, 11, 13, 14.

3. Там же, с. 16 - 17.

4. См.: БОВЫКИН В. И. Россия накануне великих свершений. М. 1988, с. 10 - 12; ЕГО ЖЕ. Финансовый капитал, с. 45, 297.

5. БОВЫКИН В. И. Финансовый капитал, с. 8, 35.

6. Там же, с. 59, 66, 79.

7. Там же, с. 85, 87.

8. Там же, с. 95, 297.

9. Там же, с. 234 - 240.

10. Там же, с. 253 - 254. Искаженный при цитировании текст восстановлен курсивом по публикации этого документа (ШАЦИЛЛО К. Ф. К вопросу о наличии в России монополистических организаций высшего типа. - Исторический архив, 1960, N 3, с. 140 - 141). Пропущенные в цитате слова говорят о том, что стремление хозяев предприятий к "фузионированию", т.е. слиянию, блокировала не столько биржевая или "общая экономическая конъюнктура", сколько обстоятельство более устойчивое: необходимость считаться с возможной (и предусмотренной условиями аренды "Руссудом" участка земли у казенного адмиралтейства) ликвидацией этого общества как частного предприятия.

11. ЛАВЕРЫЧЕВ В. Я. К вопросу об особенностях империализма в России. - История СССР, 1971, N 1, с. 82 - 83; ЛЕНИН В. И. Поли. собр. соч. Т. 3, с. 485 - 486; т. 21, с. 291.

12. ЛАВЕРЫЧЕВ В. Я. К вопросу об особенностях, с. 83, 85.

13. Там же, с. 87, 89.

14. Советская историография. М. 1996, с. 350, 376.

15. ЛАВЕРЫЧЕВ В. Я. Государство и монополии в дореволюционной России. М. 1982, с. 3, 13 - 15.

16. Там же, с. 15, 19.

17. Там же, с. 21.

18. Там же, с. 22. Современные исследования дают несколько иную характеристику удельного веса трех крупнейших фирм в общероссийской добыче нефти - 50% (Предпринимательство и предприниматели в России от истоков до начала XX века. М. 1997, с. 76).

19. ЛАВЕРЫЧЕВ В. Я. Государство и монополии, с. 21 - 22.

20. Там же, с. 83.

21. Там же, с. 165.

22. ЛАВЕРЫЧЕВ В. Я. Военный государственно-монополистический капитализм в России. М. 1988, с. 24 - 25.

23. Там же, с. 122, 96 - 97, 99 - 100.

24. Советская историография, с. 355, 357, 360 - 363.

25. БУРАНОВ Ю. А. Акционирование горнозаводской промышленности Урала (1861 - 1917 гг.). М. 1982, с. 168 - 169.

27. Там же, с. 170.

28. Там же, с. 171 - 172, 244 - 259.

29. Там же, с. 75, 77.

30. Там же, с. 254.

31. САПОГОВСКАЯ Л. В. Горнозаводская промышленность Урала на рубеже XIX-XX веков (к характеристике процессов монополизации). Екатеринбург. 1993, с. 74 - 94, 140, 168.

32. Там же, с. 74 - 75.

33. Там же, с. 41, 90, 91, 94; БОВЫКИН В. И. Финансовый капитал, с. 144 - 145.

34. САПОГОВСКАЯ Л. В. ук. соч., с. 63 - 65, 70, 73.

35. Там же, с. 130. Ср.: БУРАНОВ Ю. А. ук. соч., с. 254.

36. ЛАВЕРЫЧЕВ В. Я. К вопросу об особенностях, с. 83 - 89.

37. ФАРМАКОВСКИИ С. П К вопросу о законодательном регулировании синдикатов и трестов. СПб. 1910, с. 7 - 8.

Постоянный адрес данной публикации: