(c) 2002 г.

Книга современного британского историка, профессора Джона Тоша (Лондон) выдержала у себя на родине несколько изданий ¹ . Свою работу автор адресует студентам в качестве учебного издания, пособия, но следует сказать: эту книгу с несомненной пользой прочитает не только студент, но и профессор, историк-профессионал, преподаватель истории в школе и в вузе. Она являет собой пример столь удачного сочетания анализа проблем учебных и научно- исследовательских, что ее перевод на русский язык можно только приветствовать.

Работа дает повод для размышлений по целому ряду современных проблем методологии истории, причем в исследовательском, а не только в обучающем смысле. Сам Дж. Тош характеризует себя как исследователя в области анализа тендера в качестве "фундаментального структурирующего принципа исторического анализа" (с. 212). Книга, однако, свидетельствует о весьма солидной теоретической подготовке ее автора, хорошо ориентирующегося в существе целого ряда методологических проблем, различных вариантах их решения и, что важно, дающего свое видение этих проблем, отличающееся если и не всегда новизной, то во всяком случае очевидным реализмом и здравым смыслом. Какому пониманию ремесла историка, каким решениям и каких проблем хочет учить Дж. Тош подрастающие поколения историков? Ниже мы остановимся только на их части - наиболее важных и сложных не только в обучающем, но и в исследовательском плане.

Одной из них является та, название которой вынесено в заголовок книги, - проблема истины. Эта вечная проблема историка. Первоначальную ее постановку мы находим у Фукидида, общий смысл которой - стремление историка к достоверности, истине ценой отказа от выражения своего отношения к излагаемому материалу - содержится и сегодня в некоторых вариантах гносеологии. Выявившиеся различия в понимании способов достижения истины - если, разумеется, ее достижение признается целью историка, чего, как известно, не было раньше, и что в настоящее время в особенности не является всеобщим, - сделали само стремление к истине чем-то вроде наивного заблуждения, ошибочность которого обнаружилась с развитием знания. Этого не произошло, во всяком случае для значительной части историков, продолжающих верить в то, что первостепенный долг - не искажать образ прошлого. Хотя бы так. Впрочем, антиподом этому отношению к прошлому не были и не являются, как правило, прямые призывы к произвольному обращению с ним - все гораздо сложнее. Но это свидетельствует лишь о трудностях познания, а не о том, что в его природе с неизбежностью заключены произвол и вседозволенность в приемах реконструкции ушедшей в небытие реальности. Дж. Тош принадлежит к числу тех, кто отстаивает достижение истины как цели работы историка, хотя для любого историка, разделяющего эту позицию, проблема здесь только начинается. Не останавливается на этом и сам Дж. Тош.

Смоленский Николай Иванович - доктор исторических наук, профессор, декан факультета истории, политологии и права Московского государственного областного университета, заведующий кафедрой новой, новейшей истории и методологии.

¹ Тош Д. Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка. М., 2000 (пер. с англ.).

стр. 176

По его логике расположения материала книги тезису об истинности исторического знания предшествует тезис о его практическом значении. Автор исходит из этого, как из предпосылки дальнейших рассуждений, хотя и признает, что идея о практическом применении исторических знаний встречает сопротивление со стороны многих профессиональных историков. Добавим, что это сопротивление составляет определенную тенденцию в развитии историографии. Намек на зарождение этой тенденции содержится уже у Фукидида, хотя у него и нет ответа на вопрос, как нет и самой постановки вопроса о том, какова природа пристрастного в работе историка: или это нечто личное, не выходящее за пределы личности историка, или же это не только и не столько субъективное качество данного историка, сколько разновидность влияния на него времени, окружающей среды. Сторонник, а по существу классик изучения прошлого ради него самого, Л. Ранке уже весьма отчетливо понимал, что источником искажения прошлого историком является влияние на него современной ему жизни. Поэтому Ранке не уставал повторять тезис, в соответствии с которым историк должен избегать упомянутого влияния. Один из известных современных сторонников тезиса об изучении истории ради нее самой, английский историк Д. Элтон столь же настойчиво призывал к этому.

Разновидности этого варианта гносеологии объединяет одно и то же заклинание: чтобы быть объективным, историк должен избегать оценочного подхода к прошлому. Осознание того, что важнейшим источником этого подхода является современная исследователю действительность, было продуктом развития историографии, а не одним из исходных пунктов упомянутого развития. Однако это не дает основания одинаково относиться к одному и тому же тезису, отстаивавшемуся Ранке и Элтоном. У Ранке исследование истории ради нее самой основано на убеждении, что подход историка к прошлому в своей основе не зависит от окружающей его среды, которая лишь привносится историком. Это и препятствует, по мнению Ранке, пониманию прошлого таким, каким оно было в действительности. Гносеология, классиком которой был Ранке, основана, следовательно, на непонимании обусловленности, неустранимой и неизбежной по своему существу, позиции историка в широком смысле слова, т.е. отправной точки познания, окружающей его средой Это непонимание .в своей основе объясняется не какими-то субъективными особенностями Ранке, а недостатком - во всяком случае для него самого - данных, которые бы свидетельствовали о неустранимости влияния современности на позицию историка. С развитием познания накапливался материал, формировавший убеждения об упомянутой неустранимости. Отчасти это понимали некоторые современники Ранке, в частности, его ученики. Г. Зибель, например, вполне определенно писал о неизбежности политической окраски историка: нет историков беспартийных, но каждый историк имеет свои цвета.

Современный историк может отстаивать независимость своей позиции от окружающей среды, но лишь по недоразумению, ибо доказано, что влияние последней на формирование механизма мышления историка неустранимо. Правда, с этим не следует смешивать меру активности историка в использовании им результатов изучения прошлого для решения практических задач современного ему общественного развития, точнее говоря, в ориентации исследования на поиск аргументов из прошлого для упомянутого решения. Это не проблема гносеологии, ибо здесь очень многое зависит от самого историка, хотя и ясно, что его равнодушие в этом вряд ли может считаться его достоинством. У Ранке отстраненность от современности, т.е своеобразная форма равнодушия, - условие достижения истинных представлений о прошлом. Это еще достойная плата за отстраненность, но сегодня и она недостаточна для оправдания отстраненности, ибо с современного уровня развития науки очевидно: стартовой площадкой познания историка является современная ему действительность, иного не дано. Тогда почему и современные историки, в частности Элтон, порой решительно выступают за изучение прошлого ради него самого? Оправдание тому по существу одно и то же: современный интерес вредит научному, т.е. истинному изучению прошлого. Не следует в принципе отвергать этого утверждения, ибо фактов, свиде-

стр. 177

тельствующих о реальном вреде осовременивания прошлого, можно привести много. Правда, это никогда не останавливало тех, кто этим занимался. Но с этим утверждением нельзя вполне согласиться, так как оно справедливо только отчасти и тоже не может и не должно останавливать тех, кто выступает за общественную активность историка, активность, связанную со сферой его научной деятельности. Но тогда возникает вопрос, постановки которого не должен избегать историк: почему совместимо убеждение в общественной пользе изучения прошлого с поиском истины? Или даже так: является ли связь изучения прошлого с общественными запросами времени только источником искаженного представления о нем?

Дж. Тош по этому поводу пишет, что социальное значение исторического знания не противоречит его истинному содержанию, требованиям научной объективности. Что он приводит в обоснование такой позиции? Часть его рассуждений имеет в лучшем случае косвенное отношение к проблеме. Эти рассуждения сводятся к тезису о гражданской ответственности историка перед обществом. Общество ждет от ученого, пишет автор, и такой интерпретации прошлого, которая бы связывала его с современностью и послужила бы основой для выработки решений относительно будущего. Откликнуться на "призыв современности", утверждает он, не значит фальсифицировать или искажать прошлое; для этого современные приоритеты должны лишь определять вопросы к прошлому, но отнюдь не ответы на них. Вот что важно подчеркнуть в рассуждениях автора, хотя это и не ново: общественная потребность в знании порождает мифы в том случае, когда она не удовлетворяется с помощью профессиональных исторических представлений (с. 53). Есть ли какой-то заслон на пути мифов, на чем держится познание прошлого, социально значимые результаты которого согласуются с требованиями объективности? Автор книги пишет: "Битва за торжество научных критериев исторического исследования в среде профессионалов давно выиграна. Практические задачи можно выполнять без ущерба для научного уровня, в том числе и потому, что профессиональные историки с чрезвычайным рвением выискивают искажения в работах коллег" (с. 52).

В этих рассуждениях имеется ответ на поставленный вопрос, но лишь отчасти: позиция профессионалов действительно является препятствием на пути искажения прошлого. Однако, во-первых, деление историков на тех, кто стремится к истине, и тех, кто этим не отличается, мало что дает, так как искаженный образ прошлого чаще всего не является результатом злого умысла, хотя нельзя отрицать и этого. Во-вторых, важно то, как делается разоблачение легенд, мифов и почему оно, возможно, также требует объяснения. В конечном счете требует объяснения природа, механизм научного познания. Даже самое обстоятельное обоснование социальной значимости изучения прошлого не может и не поможет раскрыть тайну совместимости объективности и практической значимости результатов работы историка. Однако Дж. Тош прав: отступления от требований объективности не связаны с тем, что механизм исторического мышления с неизбежностью их порождает, будучи изначально неспособным дать приблизительно адекватный образ прошлого. Это не так. В таком случае как следует понимать социальную функцию историографии: как нечто связанное с механизмом познания и вытекающее из него или же являющееся вторжением в него, в одних случаях "правильным", согласующимся с требованиями научной объективности, а в других - противоречащим этим требованиям? Судя по всему, Дж. Тош склоняется к первому варианту ответа, ибо высказывает мысль о неизбежности связи исторического познания с современностью: историки, отвергающие эту связь под лозунгом объективного знания, гоняются за химерой, ни один исторический труд не гарантирован от влияния взглядов автора (с. 53). "Уход в прошлое ради самого прошлого, - утверждает он, - не позволяет избежать столкновения с проблемами научной объективности" (с. 169). В различных формулировках Дж. Тош отстаивает мысль о том, что для историка взгляд на события глазами участников этих событий невозможен и потому не является реализацией требований научной объективности. Это не просто более рациональная позиция, чем, например, взгляды Элтона (понять

стр. 178

прошлое с точки зрения ценностей и стандартов прошлого - с. 168), а единственно рациональная позиция. Любой вариант гносеологии, который ее игнорирует, будет в лучшем случае иллюзией. Правда, Дж. Тош почему-то считает парадоксальным тот факт, что в историческом исследовании существует элемент "взгляда с позиции современности" (с. 165). Напротив, современная историку среда, стартовая площадка его мышления, это не некая исключительная ситуация, которой можно или нужно было бы избежать, не аномалия мышления, а его общая фундаментальная закономерность. Еще один нюанс свидетельствует об определенной недооценке автором роли социальной обусловленности познания историка именно как общей гносеологической закономерности. "Мы обретем гораздо большую уверенность, - пишет он, - если будем считать, что интерпретация истории формируется социальным, а не личным опытом" (с. 164). Напротив, в свете современного состояния исторического познания и с учетом опыта его развития вполне уверенно можно утверждать, что положение об определяющей социальной, а не личной обусловленности (хотя она есть и играет свою роль) познания историка уже не требует доказательств.

Итак, социальная функция исторического знания с неизбежностью обусловлена природой самого познания, вытекает из нее, а не является выражением правомерного, т.е. согласующегося с соблюдением норм и принципов мышления, или неправомерного, т.е. порывающего с ними в той или иной степени, подхода к практическому применению результатов исторического познания. И хотя сами эти нормы и принципы не являются чем-то неизменным, наподобие канонов формально-логического мышления, сформулированных Аристотелем, но представляют собой результаты развития познания и сами развиваются, тем не менее без их соблюдения научно-историческое мышление невозможно. Стремление подавляющего большинства историков всегда было направлено на выработку этих норм и обоснование научности ремесла историка в целом. Напомним, что одна из них - доказательство неустранимой связи познания историком даже самого далекого прошлого с окружающей его средой как исходной позицией мышления.

Социальная природа и обусловленность познания историка не зависит от степени его общественной активности, тем более не является ее результатом. Позиция знаменитого немецкого историка Ранке заключалась в том, чтобы добиться отстраненности от окружающей среды; не менее известный знаток античности Т. Моммзен настойчиво стремился изучением истории древнего Рима помочь объединению Германии; советский историк В. В. Стоклицкая- Терешкович всю жизнь занималась изучением немецкого средневекового города, и ее позиция не является разновидностью ни того, ни другого. При столь очевидной разнице взглядов этих историков, в частности гносеологических позиций, их объединяет то, что исходным пунктом их мышления и познания всех конкретных проблем была современная им действительность в широком смысле слова, как историческая эпоха, а не только те или иные ее стороны и проблемы, обладающие разной мерой практической, политической, социальной и иной остроты и актуальности. На последние любой историк может реагировать остро или не реагировать вообще, и это будет свидетельствовать о его общественной, гражданской позиции, скажется на результатах его конкретно-исторического анализа, но степень его общественной активности не определяет меру социального качества его мышления, поскольку оно выражено уже и до начала всякого исследования. Влияние современности на исследовательскую позицию историка имеет общее значение. Определенное и неоправданное сужение роли упомянутого влияния Дж. Тошем заключается в том, что он признает его проявление лишь в двоякой форме: как интерес к историческим корням современного мира и - что, по его мнению, получило широкое распространение сегодня - как взгляд на историю с политических позиций социальных групп, ранее не привлекавших должного внимания историков (с. 166 - 167). С этим можно согласиться лишь как с частными случаями влияния современности на историка; общее же, фундаментальное ее значение заключается в том, что она является необходимой и неустранимой составной частью механизма исторического мыш-

стр. 179

ления: понимание прошлого без участия в том современной историку среды недостижимо и невозможно.

Признание этого, собственно, не чуждо и Дж. Тошу в более широком смысле, чем в приведенных случаях. Это следует из его убеждения в невозможности требуемого позитивистами отделения фактов от ценностей. Историческое знание, утверждает Дж. Тош, с чем нельзя не согласиться, "не является, да и не может быть "объективным" (то есть эмпирически почерпнутым во всей полноте из объекта исследования)" (с. 163). Источником же ценностных ориентиров, как это очевидно, является окружающая историка среда.

В связи с этим Дж. Тош высказывает весьма важные соображения: поскольку общественные ценности меняются, интерпретация истории подвержена постоянной переоценке (с. 164). Отсюда вполне естественно вытекает вопрос: если факты и ценности неразрывно связаны между собой, то как отличить достоверный исторический труд от недостоверного? (с. 167). Проблемы, о которых пишет автор, - головная боль историка. Часть историков в прошлом и теперь в свете этих реальностей познания склонялась и склоняется к тому, что тема объективного в познании историка как чего-то выходящего за пределы его субъективных представлений не является в действительности проблемой, причем крайнее выражение этих взглядов сводится к формуле: каждый сам себе историк. Дж. Тош в этой связи занимает такую позицию и находит для ее выражения такие формулировки, что и к тому, и к другому нельзя отнестись без симпатии. Историки не согласны, пишет он, отказаться от претензий на правдивость своих собственных произведений. Он обоснованно не находит какой-либо пользы от тех трудов, которые обладают подлинностью лишь с точки зрения взглядов их авторов. Он возражает против релятивистской вседозволенности (с. 180). История, по его мнению, не образец реализма, но и не жертва релятивизма. Одной из главных функций профессии историка, утверждает он, являются внедрение научных стандартов исследования и ограничение интерпретационного своеволия (с. 182).

Защита и утверждение идеалов научности ремесла историка важны и сами по себе, но прежде всего в связи с поисками вариантов и способов их реализации в практике конкретно-исторического анализа. Идеал научности историографии подразумевает для Дж. Тоша весьма определенное понимание того, что такое объективность. Дж. Тош разделяет взгляд, согласно которому научные методы преследуют цель "как можно больше приблизить уровень исследования к "реальности" и максимально удалить его от "относительности" (с. 182). Отметим, что даже при том, что слово "реальность" берется в кавычки - надо полагать, в том смысле, что историк имеет дело не с реальностью, как таковой, а главным образом с формами ее восприятия, такое понимание объективности является не просто научным, а единственно приемлемым, хотя это и вызовет возражения сторонников безбрежного плюрализма.

Ограничение "интерпретационного своеволия" Дж. Тош связывает с необходимостью "точно придерживаться имеющихся свидетельств о прошлом" и выделяет в этой связи три главных требования. Во-первых, историк должен проанализировать свои взгляды и убеждения, чтобы показать их соотношение с проводимым исследованием. Здесь, по существу, выделяются две стороны намерений историка. Согласно первой он должен четко обозначить свои исходные позиции, приступая к изучению избранной темы, что, согласимся, необходимо не столько для читателя, сколько для самого историка. Это отчасти предупреждает его неосознанные пристрастия. Что же касается другой стороны дела, то она является в гораздо большей степени проблемой, чем это может показаться на первый взгляд. Ибо что означает понять соотношение исходных позиций историка с проводимым им исследованием? Понять их пригодность, ее меру или, напротив, их несоответствие избранной теме? При всем том, однако, ясно, что аппарат исследования историка должен соответствовать его предмету: в более узком и определенном смысле слова действует старое и хорошо проверенное правило: каков предмет, таков и метод. Но это уже не вопрос пристрастий, симпатий или антипатий историка, это, конечно, вопрос выбора, но такого

стр. 180

выбора, в котором соответствие или несоответствие познавательных средств определяется особенностями предмета исследования, с которым историк должен считаться. Если Дж. Тошем подразумевается нечто такое, то тогда его позиция рациональна, хотя некоторая неопределенность в самой его постановке вопроса, конечно, имеется.

Второе требование к историку сводится к необходимости формулировать направленность исследования в виде ясной гипотезы, открытой для ее проверки фактами, в том числе самим автором гипотезы (с. 182 - 183). Здесь опять-таки не просто здравая, но глубоко верная и обоснованная в научном отношении мысль о том, что целесообразное поведение историка заключается не в "бегстве" от социальной обусловленности своей работы, а в полном осознании того, почему именно этот отрезок времени привлекает его внимание при сохранении, однако, уважения к данным, противоречащим его позиции. Очевидно, что второе требование к историку, по существу, развивает и уточняет первое.

И, наконец, третье и главное требование состоит в том, что историк "должен помещать свою работу в строго исторический контекст" (с. 183). Из пояснений автора следует, что речь идет о необходимости соблюдать принцип историзма, что не требует каких бы то ни было комментариев ввиду своей не только важности, но и очевидности.

Что дает соблюдение этих требований историком? Оно, по мнению автора, с которым и здесь следует согласиться, позволяет во многом ограничить уровень искажений в исторических работах. Но оно не способно устранить плюрализм интерпретаций, который автор рассматривает как силу исторического познания, а не его слабость, поскольку прогресс знания зависит и от столкновения конкурирующих интерпретаций (с. 183). Это, конечно, так, но лишь при том условии, что сами эти конкурирующие интерпретации содержат элементы истины именно в том понимании объективности, которое изложил автор, приближают уровень исследования к "реальности". Следовательно, сами конкурирующие интерпретации неравноценны по этому своему качеству, ибо не могут быть равноценными вследствие разницы своих исходных условий. В то же время, и это также очевидно, ни одна из них не может обладать монополией на упомянутое качество и не в состоянии дать картину прошлого, которая в любом случае была бы лишена "относительности", т.е. обладала бы свойством некоторого исчерпывающего соответствия "реальности". Объективность, как это ни банально, не состоит в доказательстве, получении неких окончательных и неизменных истин о прошлом, хотя элементы такого знания в структуре исторического познания есть, что тоже подтверждает его научность.

И все же как быть с оценкой в познании того, что является поистине головной болью историка - социальной обусловленностью его позиции? Социальная обусловленность в любом случае - продукт окружающей историка среды, причем в ее влиянии на него могут быть как некоторые долговременные веяния и интересы, так и сиюминутные, кратковременные импульсы. "Перевод" прошлого на язык последних обычно и означает внедрение духа конъюнктуры в историческое исследование, хотя все связанное с этим подлежит конкретной оценке. Однако в любом случае остается проблема: как соединить меняющуюся социальную обусловленность позиции историка с требованием объективности? Дж. Тош утверждает: поскольку "общественные ценности меняются, то, следовательно, интерпретация истории подвержена постоянной переоценке" (с. 164). Наличие самого факта переоценки подвергать сомнению не приходится, однако если это простая, бессистемная, беспорядочная замена, то как ее соединить с требованием объективности? Как это сочетается с идеей о прогрессе знания, о котором пишет Дж. Тош? Как можно обеспечивать прогресс познания, если в смене самих общественных ценностей нет какой-либо упорядоченности, тем более логики? На эти вопросы невозможно ответить ссылкой на необходимость реализации упомянутых требований, хотя они значимы, их соблюдение способно повысить достоверность знания, но основания, на которые опирается решение проблемы объектив-

стр. 181

ности знания в целом, лежат глубже, не сводятся к реализации названных и неназванных процедур организации и контроля мышления историка. Общий смысл упомянутых оснований заключен в логике развития истории в целом, опираясь на которую только и можно вырабатывать рациональный вариант гносеологии в поисках истины. Без этого невозможно ответить на вопрос, который вполне обоснованно ставит Дж. Тош: как определить, когда озабоченность проблемами современности вступает в противоречие со стремлениями историка "сохранять верность" прошлому? (с. 165). Однако ответ на эти вопросы является темой отдельного самостоятельного анализа.

Несколько страниц книги посвящено сюжету относительно самостоятельному, но в своей основе связанному с рассматриваемой проблематикой: с вариантом гносеологии, который разрабатывается в современной, преимущественно американской историографии и называется "постмодернизмом". Эти страницы - одни из лучших в книге, так как автор сопротивляется - и небезуспешно - натиску (с. 174) или даже, точнее говоря, атаке на научность историографии. Впрочем, сам натиск автор считает также небезуспешным, существенно укрепившим позиции скептиков по отношению к научности (с. 169). Суть постмодернизма автор усматривает в переносе гносеологической проблематики в область текста, т.е. языка источника и историка, хотя природа того и другого рассматривается как нечто единое. Следовательно, это в значительной степени проблемы лингвистики, на что указывает и происхождение этой традиции от трудов известного лингвиста XX столетия Ф. де Соссюра. Впрочем, это, конечно, и проблемы историка, поскольку язык - не только форма, в которую облекаются любые представления о прошлом, т.е. средство изложения, но и инструмент научного познания. Однако речь идет вовсе не только о литературном языке эпохи, дело обстоит значительно сложнее.

Дж. Тош кратко излагает суть позиции постмодернизма: язык - это не окно в мир, а структура, определяющая наше представление о нем; связь между явлением и словом, между "означаемым" и "означающим" произвольна, зависит от структуры языка и намерений автора. Короче говоря, язык не отражает реальности. Ведущая роль языка как преимущественно самостоятельной лингвистической структуры выражена в известном афоризме одного из представителей постмодернизма Дерриды - "вне текста не существует ничего" (с. 171). Для историка отсюда следует вывод о невозможности такого прочтения текстов источников, которое хотя бы отчасти вскрывало смысл, вкладывающийся в них авторами. Вместо поиска устойчивого и определенного смысла в сведениях источников о прошлом "деконструкторы", пишет Дж. Тош, "предлагают нам возможность находить в них любые смыслы, какие нам захочется, лишь бы не требовали признать их достоверными" (с. 172). В связи с этим автор делает вполне обоснованный вывод о том, что постмодернизм, как и все критические процедуры, связанные с лингвистикой, "основан на релятивизме" (с. 172). Все это, по не менее обоснованному мнению Дж. Тоша, подрывает саму возможность объективного исследования и приводит к утрате всякого смысла в изучении истории, которая оказывается его лишенной (с. 175).

Таково вкратце содержание взглядов "постмодернистов", их общий смысл, с оценкой которого Дж. Тошем согласится даже тот, кто не во всем разделяет его взгляды, как, например, автор данной статьи. Но этим ценность рассматриваемого раздела книги не ограничивается. Дж. Тош пытается выявить корни постмодернизма и найти аргументы, вскрывающие его уязвимость или научную несостоятельность. Заслуживает внимания прежде всего его вывод о созвучии постмодернизма "отдельным определяющим тенденциям современной мысли". "Уже некоторое время назад -пишет автор, - получила распространение следующая точка зрения: те черты, что традиционно олицетворял Запад, во многом зашли в тупик, его превосходство над остальным миром сходит на нет, технический гений превратился в бремя (например, в ходе гонки вооружений), рациональный подход, которым он столь похвалялся, как выясняется, не годится для решения многих проблем человечества - от понимания

стр. 182

психики до сохранения окружающей среды... Преимущества научного метода, ранее считавшиеся бесспорными, теперь вызывают большие сомнения. Теория постмодернизма - лучшая иллюстрация этой тенденции" (с. 175). Если даже не усматривать в процитированном тексте мысль о кризисе современного Запада, нельзя не признать: идеи постмодернизма являются порождением данной общественной среды, современного этапа развития этого общества, следовательно, соответствуют ему, как, например, порождением своего времени была просветительская методология и гносеология истории, а идеал объективности Ранке был во многом продуктом своего времени и отвечал ему, что и принесло Ранке мировую известность. Все это не просто некоторая филиация идей, самодостаточная в своем развитии, не требующая какого бы то ни было объяснения путем соотнесения ее с развитием общества. Напротив, посредством только такого соотнесения ее можно понять и объяснить. В этом смысле постмодернизм является чем-то более общим, чем вариант гносеологии, хотя в этом прежде всего и заключена его изначальная суть. Постмодернизм - это еще и система взглядов, которая снимает вопрос о будущем истории, потому что снимается вопрос о ее смысле. Такому представлению опора на историческую правду не нужна или даже враждебна.

Но Дж. Тош прав: в самом отрицании исторической правды нет ничего нового (с. 176), новым является подход к ее отрицанию. Цена этого отрицания тем не менее во всех случаях одна - хаос в сознании. Если допустить, что общество заинтересовано в таком хаосе, особенно хаосе массового сознания, то тогда это в конечном счете симптом болезни общества. В научном же отношении подчеркнем: понимание истории в качестве множества равнозначных, не требующих подтверждения своей достоверности смыслов, может означать только конец истории как научной дисциплины. Такая история, в сущности, бесполезна для людей, для общества, которое не может обойтись без прошлого и без знаний о нем. Необходимость этих знаний доказывается и тем фактом, что отсутствие знаний и опоры на них заменялось в реальной жизненной практике опорой на мифы.

Что же касается аргументации Дж. Тоша в полемике с постмодернизмом, то, во- первых, отметим, что он находит в нем некоторое позитивное содержание, связанное и с природой источников, и с природой познания: наличие риторических аспектов в языке источника и историка (с. 180), невозможность однозначного истолкования действительности и роль в этом языка (с. 249 - 250). Однако его общее отношение к постмодернизму критическое, и, добавим, убедительно и обоснованно критическое. Отчасти его аргументация имеет обыденный, здравый смысл: "Обыденная жизнь показывает, что язык прекрасно работает в тех ситуациях, когда требуется точная передача и правильное понимание смысла. Если исходить из любых других предпосылок, то взаимодействие между людьми, было бы просто невозможно". И далее: "Утверждение, что ни в одном (курс. мой. - Н. С.) тексте из прошлого нельзя найти точного отражения событий или явлений, лежащих вне самого текста, опровергается опытом и здравым смыслом" (с. 178).

Другой аргумент заключается в отсылке к историческому контексту, который определяет язык источника и его содержание, "Смыслы, - пишет Дж. Тош, - связывающие слова и предметы, отнюдь не являются произвольными или бесконечно многообразными: они соответствуют установлениям, порожденным реальной культурой и реальными общественными отношениями" (с. 179). В соответствии с этим проверка фактов и строгое следование историческому контексту обоснованно рассматриваются автором в качестве средства "провести различие между подлинными событиями и дискурсом (т.е. бесконечной и оправданной в данном случае многозначностью. - Н. С.), в рамках которого они представлены" (с. 180). Следует добавить, что проблема достоверности знаний при всей ее значимости не тождественна проблеме истины, объективности результатов познания, ибо понятие объективности гораздо шире достоверности, является продуктом интерпретации, что уже вообще не относится к лингвистическим проблемам как таковым. И поэтому также у историка вовсе нет

стр. 183

каких-либо рациональных оснований сводить всю гносеологию к проблемам лингвистики, как бы настойчиво ни вели к этому дело представители постмодернизма. Историк в принципе не может считаться профессионалом, если сведет свои усилия лишь к лингвистическому анализу текста, хотя в тексте источника есть свои непростые языковые проблемы и, вероятно, чем он дальше уходит в глубь веков, тем они сложнее. Своеобразный водораздел, однако, во всех спорах представляет выбор из дилеммы: язык отражает реальность или же является условной и самодостаточной структурой?

Кроме всего прочего, историку необходим выход, во-первых, за пределы языка источника, а во-вторых, современного ему литературного языка, так как язык историка не может быть ни тем, ни другим в отдельности, ни даже совокупностью обоих языковых пластов. Важнейшим познавательным средством историка являются научные исторические понятия, происхождение которых имеет весьма косвенное отношение к сугубо лингвистическим проблемам, за исключением, конечно, упомянутой дилеммы. Теория идеальных типов М. Вебера опирается лишь на одну сторону этого водораздела. Вопрос о природе исторических понятий - коренная проблема логики исторического мышления. Кроме того, в структуре языка историка есть элементы формализованного языка, что также является отдельной темой. Таким образом сведение постмодернизмом проблем гносеологии к анализу текста источника, а анализа текста, т.е. языка источника, - к указанным лингвистическим выводам представляет собой грубое сужение спектра реальных гносеологических проблем историка и не менее превратное их истолкование. Значение книги Дж. Тоша и в том, что он показывает опасность такого подхода к истории как дисциплине, которая в этом случае теряет свой научный статус.

Другая важная и общая проблема книги - теория в исторической науке. Основные результаты ее анализа сводятся к следующему. Как понимают историки, с точки зрения автора, теорию? Для них теория обычно означает интерпретационную схему, придающую исследованию импульс и влияющую на его результат. Если учесть, что во многих дисциплинах теория - это совокупность некоторых общих положений (иногда законов) (с. 184), то становится ясно: в исторической науке теория в "обычном", по выражению автора, понимании представляет собой лишь эвристическое средство познания. Есть, однако, основания полагать, хотя это может показаться не "обычным", что историческая теория - это выражение общих фундаментальных свойств развития истории в ту или иную эпоху или даже в целом. Таковы теории классовой борьбы в либеральном (Тьерри, Гизо, Минье) или в марксистском вариантах, немецкие теории развития аграрных отношений в стране в раннее средневековье, теории английского манора в различных их вариантах. Сказать, что все это не более чем интерпретационные схемы, было бы грубым упрощением.

Более убедительным или почти бесспорным является утверждение автора об очень различном отношении историков к теории - от ее полного и безоговорочного признания до столь же безоговорочного отрицания (с. 184). Сам автор книги - безусловный сторонник необходимости теоретического уровня знания в исторической науке. Кратко, без какого-либо обоснования, он выделяет в современной научной практике две группы теорий: те, которые относятся к проблемам смысла и отображения, и те, которые связаны со структурой и динамикой общества (с. 186). Очевидно, что в первом случае речь идет о проблемах гносеологии, тогда как во втором - о проблемах истории как процесса, т.е. об исторических теориях в собственном смысле. Это тот уровень исторического знания, без которого не обходилось ни одно сколько-нибудь значительное направление в развитии историографии - будь то историография гуманизма или просвещения, позитивизма или марксизма, концепции индустриального или постиндустриального общества или историософия А. Тойнби. Сам факт существования этих и других неназванных вариантов теоретических представлений об истории свидетельствует об их необходимости в общей структуре исторического знания.

стр. 184

Представляют интерес и взгляды Дж. Тоша относительно обоснования необходимости социальной теории. Только теоретический уровень знания позволяет преодолеть, по мнению автора книги, трудности исторического объяснения, связанные, во-первых, с постижением истории как некой целостности, взаимосвязи различных сторон человеческой деятельности, факторов исторического процесса. "Тотальную историю не создать, - пишет он, - без концепции того, каким образом составлены компоненты человеческого опыта, связаны друг с другом, формируя единое целое" (с. 187). Во-вторых, историческая теория необходима для уяснения того, что является источником перемен или их отсутствия. Одним словом, в теории Дж. Тош ищет ключ к пониманию движущих сил исторического развития. В-третьих, теория необходима для постижения направленности исторического развития и его смысла (с. 187).

Даже если признать, что анализ этих трех функций (типов) исторических теорий не является исчерпывающим, необходимость теоретического подхода, теоретического уровня мышления очевидна. Необходимость эта, разумеется, не в том, что историк не может ее избежать - это вполне возможно, и таких историков не так уж мало -необходимость диктуется самой природой познания. На одну весьма важную общую черту упомянутых типов исторических теорий указывает Дж. Тош: "Переход от частного к общему в попытках понять предмет в целом" (с. 188). Понять предмет в целом и есть обоснование необходимости, а по существу - неизбежности теоретического уровня мышления. Впрочем, понять любое событие как часть более общего процесса развития необходимо на всех уровнях исторического познания - как при осмыслении вполне частных, небольших по пространственно-временным меркам событий, так и целых комплексов, процессов и структур. Эта фундаментальная особенность исторического познания на всех, подчеркнем, уровнях объясняется свойством самого предмета - истории, в которой любое событие является звеном в цепи других. В этом смысле конечной и самой надежной основой познания является общеисторическая теория, наиболее адекватно выражающая логику развития исторического процесса в целом. Она, будучи самым абстрактным средством познания, не отдаляет историка от реальности, жизни людей во все времена, а напротив, представляет собой конечную основу конкретного, истинного понимания этой реальности. Поскольку любая разновидность этого типа исторической теории никогда не будет завершенной, она не может превратить упомянутое понимание в совокупность неких окончательных истин и представлений.

Однако у такого отношения к роли исторической теории есть немало противников. Дж. Тош кратко разбирает их аргументы, на чем и мы остановимся еще более кратко. Атаки против теории автор книги группирует в основном вокруг следующих тезисов: теоретический уровень знания противоречит индивидуальному характеру явлений общественной среды и несовместим также с тем, что история - это сцена, где действуют личности. Приводится и еще одна разновидность протеста против теории в исторической науке - ссылка на угрозу зависимости последней от общественных наук.

Рассматривая первый тезис, а надо сказать, что это наиболее распространенное возражение против социальной теории, Дж. Тош отмечает, что на самом деле историки никогда не считали события прошлого абсолютно уникальными, ибо это просто невозможно (с. 192). Следует уточнить: тезис об уникальности исторических событий действительно несостоятелен в том смысле, что любое из них является единством неповторимого, единичного, выраженного прежде всего в конкретно-исторической форме, и общего, повторяющегося - в их сути, скрытой от непосредственного понимания и требующей в той или иной мере абстрактных форм мышления. Тем не менее этот тезис высказывался наиболее последовательно в неокантианской философии истории, да и не только в ней. Однако это лишь теоретическая конструкция, ложная в своей основе: уникальных событий в истории нет (с этим не следует смешивать то, что любые события бывают только один раз), и понять такую уникальность было бы невозможно. Дж. Тош прав: "Мир был бы попросту непознаваем, если бы мы постоянно не раскладывали конкретные случаи по полочкам общих категорий" (с. 192).

стр. 185

К этому следует добавить: любая теория, даже самая частная, действительно не содержит картину событий в их конкретности, но это не недостаток, ибо это и не входит в ее задачу. Теория - основа получения конкретно-исторической картины событий, причем это задача и самой общей, абстрактной, общеисторической теории. Безусловно, дистанция между исходным фактическим материалом и общими положениями теории будет разной в зависимости от характера последней, степени ее общности.

Из сказанного следует, что и второе возражение против теории - слабое и неубедительное: теория не растворяет личность в ходе событий. Само представление о том, что "история - это сцена, где действуют только личности ...представляется опасным заблуждением" (с. 193). Сплошь и рядом историкам, пишет Дж. Тош, приходится группировать людей либо на основе национальности, религии, рода занятий, либо классовой принадлежности. Возникает задача понять взаимосвязь между действиями людей и структурами, а это и есть одна из задач теории (с. 194). Добавим, что марксистская теория четко сформулировала принцип сведения индивидуальности к социальному, однако без этого в той или иной степени обходятся сегодня и другие разновидности теорий.

Не может быть причиной отказа от теории и третье возражение, в основе которого лежит факт заимствования историками теорий других общественных наук. Дж. Тош пишет, что историкам следует лишь более разборчиво относиться к тому, что они заимствуют (с. 195). Но дело ведь не только в том, каково происхождение теории по ее источнику, ибо эта классификация уходит от главного вопроса - каково соотношение теории и действительности. Дж. Тош отмечает наиболее влиятельные теории, ведущие свое происхождение от наследия великих социальных мыслителей прошлого -М. Вебера и К. Маркса (с. 195). На отношении Дж. Тоша к марксизму мы и остановимся в заключении этой статьи.

У Дж. Тоша особое, проникнутое чувством симпатии отношение к теории Маркса, как к одной из лучших в науке об обществе вплоть до настоящего времени (с. 194). Признание высоких научных достоинств теории не всегда и не обязательно означает полную ей приверженность. Вероятно, с этой ситуацией мы и столкнулись в данном случае. "Мой продолжительный анализ марксистской исторической теории, - пишет Дж. Тош, - некоторые читатели могут расценить как субъективную приверженность автора вышедшему из моды радикализму" (с. 211). Книга Дж. Тоша слишком правдива, чтобы это признание автора можно было счесть за лукавство. С этим в известном смысле согласуется и то, что Дж. Тош увлечен изучением проблематики тендера как "фундаментального структурирующего принципа исторического анализа" (с. 212). С этой областью анализа у него связаны далеко идущие надежды на то, что "гендерные исследования обладают концептуальным инструментарием для охвата общества в целом, и на этой основе - потенциалом для создания теории структуры общества и исторических перемен". Эти исследования, по мнению Дж. Тоша, "могут исправить, как минимум, некоторые недостатки марксистской теории. Историки-марксисты никогда не уступят в анализе производства, но их теория придает куда меньшее значение воспроизводству, как в биологическом, так и в социальном плане" (с. 215).

Такова позиция Дж. Тоша. Тем более важно понять его отношение к "вышедшему из моды радикализму", ибо эта перемена касается прежде всего ситуации в отечественной историографии в целом, и в области ее теоретических основ в особенности. Раздел о марксистской интерпретации истории начинается с довольно резких формулировок по адресу клеветников Маркса, которые отождествляют его теорию с "унылым детерминизмом и абсолютное циничным взглядом на человеческую природу" (с. 196). Речь идет о действительно весьма часто встречающемся за рубежом и у нас, хотя и не новом, приеме интерпретации материалистической теории, в соответствии с которым экономическая мотивация человеческой деятельности объявляется не только фундаментальной, но и единственной причиной, объясняющей эту деятельность. Это искажение подлинной сути теории хорошо понимал уже К. Поппер. Он

стр. 186

писал по этому поводу: "О марксовом материализме было сказано много совершенно несостоятельного. Особенно нелепо звучит часто повторяемое утверждение о том, что Маркс не произвел ничего выходящего за пределы "низших", или "материальных", аспектов человеческой жизни" ² . Чтобы показать, что в данном случае речь не идет об апологетике марксизма с его собственных позиций, сошлемся еще на одно высказывание Поппера: Маркс "на многое открыл нам глаза и обострил наше зрение. Возвращение к домарксистской общественной науке уже немыслимо. Все современные исследователи проблем социальной философии обязаны Марксу, даже если они этого не осознают. Это особенно верно для тех, кто не согласен с его теориями, как, например, я" ³ .

Подобную интерпретацию материалистической теории Дж. Тош и характеризует как примитивную детерминистскую модель (с. 197). Он довольно точно передает смысл экономического детерминизма Маркса. Во-первых, производительные силы не ограничиваются только средствами производства, но включают в себя технические изобретения, научные знания, т.е. творчество людей (с. 197 - 198). Во-вторых. Маркс не утверждал, что всякая внеэкономическая деятельность определяется базисом (с. 198).

В ходе творческого развития, обогащения любой теории, как и ее разрушительной критики, не представляется чрезмерным требование изложения ее точного смысла, если, конечно, сама теория или те или иные ее положения являются достаточно определенными и такую точность интерпретации допускают. Плюрализм интерпретаций, особенно в духе постмодернизма, был бы в этом случае грубой вседозволенностью и примитивной отсебятиной. Содержание книги, как и интерпретация Дж. Тошем материалистической теории, этим "достоинством" не обладают. Что же касается его оценки теории, то он различает в ней как сильные, так и слабые стороны. Прежде всего он признает продуктивность теории в отношении ее главного тезиса - экономического детерминизма. Марксистская модель "базис - надстройка", пишет Дж. Тош, представляет собой весьма полезный способ постижения всей совокупности социальных отношений в любом конкретном обществе (с. 199). "Весьма полезный способ" - это еще, пожалуй, сдержанная форма признания научной продуктивности тезиса об экономической мотивации человеческой деятельности в марксизме. На самом деле в этом тезисе заключен источник самого мощного и сохраняющегося до сих пор влияния материалистической теории на немарксистскую историографию. В разной форме представители ее самых разных направлений - школы "Анналов" (Бродель), социальной истории, концепций индустриального и постиндустриального общества и т.д. - опираются на экономический фактор при объяснении поведения людей, отдельных событий и целых структур, не доводя этого, однако, до признания за ним фундаментального значения, как это имеет место в марксизме. Таков и М. Вебер, один из самых крупных и теоретически наиболее подготовленных противников Маркса.

Вебер писал: "Отказываясь от устаревшего мнения, будто всю совокупность явлений культуры можно дедуцировать из констелляций "материальных" интересов в качестве их продукта или функции, мы, тем не менее, полагаем, что анализ социальных явлений и культурных процессов под углом зрения их экономической обусловленности и их влияния был и - при осторожном, свободном от догматизма применении - остается на все обозримое время творческим и плодотворным научным принципом". Чье же это устаревшее мнение? "Так называемое "материалистическое понимание истории" в качестве "общего знаменателя в каузальном объяснении исторической действительности" следует самым решительным образом отвергнуть". Увы, Вебер считал, что "так называемое "материалистическое понимание истории" в ста-

² Поппер К. Открытое общество и его враги. Под общей ред. В. Н. Садовского, т. 2. М., 1992, с. 121 (пер. с англ.).

³ Там же, с. 98.

стр. 187

ром гениально-примитивном смысле "Манифеста Коммунистической партии" состоит в том, что изучение причинно-следственных связей явлений признается достаточным только в том случае, "если при объяснении какого- либо исторического явления... обнаруживается или как будто обнаруживается роль экономических факторов" ⁴ .

Следует подчеркнуть: во всем изложенном примитивным, точнее, грубо- примитивным является сведение материалистической теории к одной разновидности детерминизма - экономической. Когда Вебер писал, что "сведение к одним экономическим причинам нельзя считать в каком бы то ни было смысле исчерпывающем ни в одной области культуры, в том числе и в области "хозяйственных" процессов", то он прав, но только он спорил не с Марксом. Когда он далее пояснял, что вообще исключительная опора на любой другой фактор не может дать исчерпывающего объяснения событий ⁵ , то это тоже верно, хотя не является каким-то откровением, тем более так не думал Маркс - тому нет каких-либо доказательств. Но дело в том, что в этом не весь Вебер. "История хозяйства, - писал он в другой работе, - образует почву, без познания которой немыслимо плодотворное исследование ни одной из областей культуры" ⁶ . С этим, надо полагать, мог бы согласиться и сам Маркс. Впрочем, вряд ли можно усомниться в наличии здесь его влияния, какого бы мнения на этот счет ни придерживался сам Вебер. Это также свидетельствует в пользу того, что вернуться к домарксистскому варианту понимания, точнее непонимания, роли экономической мотивации человеческой деятельности общественная наука уже не может. Книга Дж. Тоша - еще один тому пример.

Вернемся к его восприятию материалистической теории. Оно отчасти поучительно для нынешней отечественной историографии, в которой выработка собственных методологических позиций является насущной необходимостью для большинства историков. Их отношение к этой теории - одна из предпосылок методологических поисков сегодня. Рационализм позиции Дж. Тоша заключается в том, что она не совпадает ни с одной из крайностей - ни с примитивным нигилизмом, ни с безоговорочной апологетикой в отношении материалистической теории. "Откликнуться на притягательную силу теоретической широты марксизма для историка не означает, -пишет Дж. Тош, - что он окажется в плену ортодоксии" (с. 205).

В чем же он видит уязвимость, слабые стороны и несовершенство материалистической теории? Самой большой ее слабостью он считал недооценку силы связей между людьми, возникающих по причинам, совершенно не зависящим от производства; религиозная, расовая или национальная принадлежность "является в долгосрочном плане как минимум столь же важной, как и принадлежность классовая" (с. 220).

Действительно, в материалистической теории нет какой-либо расстановки акцентов по поводу значимости других, кроме экономического, факторов, но это все-таки не означает их недооценку. Теоретически, т.е. в рамках общеисторической теории как таковой, это и сделать невозможно. Таких теорий до сих пор не создано, что не является случайностью, за исключением, пожалуй, позитивизма, в котором объявлена равноценность (да и то с оговоркой - Г. Спенсер) факторов. Кстати, если Дж. Тош "в долгосрочном плане" считает равнозначными перечисленные им факторы наряду с экономическим, который является основой классовой, социальной структуры общества, то это уже и будет позитивизм, а не материалистическая теория. Монизм, характеризующийся выдвижением на первый план одного из факторов при отсутствии каких-либо теоретических выводов относительно роли других, преобладал в общественной науке как до Маркса (географический детерминизм, идеалистический детерминизм и др.), так и после него (демографический детерминизм, технологический детерминизм, экологический детерминизм и т.д.).

⁴ Вебер М. Избранные произведения. М., 1990, с. 365.

⁵ Там же, с. 368.

⁶ Вебер М. История хозяйства. Очерк всеобщей социально- экономической истории. Пг., 1927, с. 16.

стр. 188

Другое дело конкретно-исторический анализ событий с применением теории. В этих событиях совокупность факторов и значение каждого из них будут столь индивидуальны, что это не поддается какому-либо обобщению даже в ряду однопорядковых явлений. Здесь политические, национальные и т.п. факторы могут выдвигаться на первый план, во всяком случае на поверхности событий, но также быть и в их глубокой скрытой сути. Однако это, повторяем, в ходе конкретно-исторического анализа, а не в теории, в которой не может содержаться каких-либо указаний относительно значимости какого бы то ни было фактора в данной цепи событий. Вот почему выдвинутая Дж. Тошем претензия не обоснованна.

Другое общее соображение по сути материалистической теории Дж. Тош формулирует так: "Маркс не создавал единой схемы эволюции, которой любое общество обречено неукоснительно следовать" (с. 199). И хотя это сказано не в том смысле, что Маркс должен был бы это сделать, тем не менее сказанного недостаточно и едва ли не упущено главное. В материалистической теории действительно отсутствует понятие эволюции, согласно которому для каждого общества обязательны все ее ступени -что у одного, то и у всех. Но это вовсе не исключает наличия в этой теории той логики общеисторического развития, которая заключается прежде всего - но не только - в последовательной и поступательной смене ступеней и форм хозяйственных распорядков ⁷ . Хозяйственная деятельность во все времена с внутренне присущей ей нарастающей потребностью в росте эффективности труда, орудий труда, через совершенствование которых реализуется эта потребность, организация труда, в основе которой лежит отношение работника к средствам и орудиям труда, т.е. форма собственности, - все это звенья единой цепи развития со всей внутренне присущей им логикой, четкой и неустранимой последовательностью в смене каждой из ступеней или фаз. Признаком фундаментальности (базиса) они обладают в двояком смысле: как нечто, лежащее в основе жизни, ее воспроизводства и продолжения, и как нечто, не требующее для своего понимания и объяснения выхода в какую-то иную область причинно- следственных связей в мотивации человеческого поведения.

Более сложен вопрос о базисном значении экономических структур для понимания и объяснения иных сфер жизнедеятельности. Отмеченное Дж. Тошем в истолковании этой темы к действительной сути теории не относится. Имеет значение разноудаленность упомянутых сфер от экономических отношений, что в известной степени, но не вполне определяет меру применимости тезиса об экономической мотивации человеческой деятельности к объяснению последней в иных ее областях. Впрочем, это уже не задача теории, в рамках которой и не может быть единого общего ответа относительно меры или даже вообще научной целесообразности применения данного тезиса к конкретным ситуациям познания в этих областях. Поэтому, когда Дж. Тош в другой связи характеризует противоречие между производительными силами и производственными отношениями как довольно абстрактную концепцию (с. 200), он, видимо, ждет от материалистической теории больше, чем она может дать. Однако ясно одно: ко времени Маркса и тем более к настоящему времени накоплен такой объем фактического материала о влиянии экономических реалий на самые удаленные от них и деликатные сферы - духовную жизнь, религию и др., что опровергнуть такое влияние невозможно, даже если бы скептиков или противников данного влияния было значительно больше. Это при том, что сама теория со времен Маркса заметного позитивного развития и обогащения не получила, а то, что относилось в ней к нерешенным проблемам (например, азиатский способ производства), и сегодня остается приблизительно на том же уровне теоретического осмысления. Но и это не самое главное. Суть в том, что возникла проблема, которой во времена Маркса не было: соотношение материалистической теории с современной исторической ситуацией, анализ чего и даст ответ на вопрос, который уже не является тайной, - о мере объясняющего потенциала этой теории сегодня. Впрочем, основного ее тезиса

⁷ Смоленский Н. И. Проблемы логики общеисторического развития. - Новая и новейшая история, 2000, N1.

стр. 189

это не касается. Напротив, смена формы собственности в современной России, в частности, дает достаточно - болезненных, а порой и жутких - подтверждений значения перемены в экономической мотивации человеческой деятельности для изменений в обществе в целом, в том числе в сфере сознания. Не потому ли также средства массовой информации в России примерно на 80 - 90% заняты проповедью индивидуализма и вседозволенности, героизацией насилия, убийств и кровопролития, культа силы и беспощадности к слабому ("Слабое звено"!), этизацией порнографии и пошлости, культа денег как высшего мерила и ценности результатов деятельности человека? И это при том, что массовые опросы населения пока свидетельствуют о приоритете спокойной совести перед жаждой наживы.

Вопрос о будущем марксизма как исторической теории Дж. Тош связывает с общественными переменами в России и в мире. Тема эта не нова ни для отечественных, ни для зарубежных авторов. Представитель американской левой общественной мысли М. Буравой писал: "Именно в сегодняшней России марксизм более всего скомпрометировал себя... хотя именно здесь он более всего необходим" ⁸ . Он необходим для постижения экономической катастрофы, подобной которой не встречалось в этом столетии; он необходим для понимания реальных или воображаемых альтернатив развития, ибо это поможет развернуть критику нерегулируемого, варварского капитализма, опустошившего российскую землю. Автор не разделяет мнения многих, согласно которому после падения "советского коммунизма" "марксизм окончательно и бесповоротно мертв" ⁹ . Будущее марксизма Буравой пытается понять с помощью факторов социальных, как и собственно научных, к которым он относит прежде всего адекватную современную форму его интерпретации, а также его творческую разработку ¹⁰ .

Дж. Тош занимает сходную позицию в отношении будущего марксистской теории. "Разве марксизм, - спрашивает он, - не оказался на свалке теперь, после 1989 г., когда во всем мире сохранились лишь островки марксистских режимов, а международное коммунистическое движение потерпело полный крах?" По двум причинам, утверждает он, можно предположить, что марксизм вряд ли удастся быстро списать со счетов. Во-первых, большинство историков- марксистов придерживалось мнение о минимальной связи между исторической теорией Маркса и его революционно-политическим учением. Во-вторых, нынешнее враждебное отношение к марксизму не изменит того факта, что марксизм оказал беспрецедентное воздействие на историческую науку. Эта теория не имеет себе равных по широте охвата и уровню научной проблематики (с. 211).

В своем прогнозе Дж. Тош отталкивается в основном от аргументов научного характера. В особенности его первое соображение умаляет мотивы социально- практического свойства: поскольку большинство историков, по его мнению, не придавало особого значения революционно-политической части учения, то крушение советских порядков не окажет существенного влияния на их отношение к марксизму. Увы, упомянутое крушение - не мелочь ни в самой жизни, ни в смысле последствий для судеб теории. Для порвавших с марксизмом в принципе это - критерий его несостоятельности, при ином подходе это событие может быть лишь промежуточным, решающее значение будет иметь долгосрочная перспектива развития. И, конечно, особо значимо соотношение этой теории с развивающимся миром для обогащения ее научного потенциала.

Тенденцию к получению новых теоретических результатов Дж. Тош связывает с разработкой тендера. Пожелаем ему в этом успеха.

⁸ Буравой М. Марксизм после коммунизма. - Альманах социальных исследований, N 13 - 14. М., 1999, с. 65 - 66.

⁹ Там же, с. 69.

¹⁰ Там же, с. 68,70.

Постоянный адрес данной публикации: