Академия наук СССР. Институт русской литературы (Пушкинский дом). Издательство Академии наук СССР. М. -Л. 1952. 572 стр.

История русской журналистики неразрывно связана с освободительной борьбой русского народа против самодержавно-крепостнического строя. С русской журналистикой органически переплеталась деятельность Ломоносова, Новикова, Фонвизина, Крылова, Радищева, декабристов, Пушкина, Белинского, Герцена, Чернышевского, Добролюбова. Некрасова и других замечательных представителей русского народа. Передовая журналистика сыграла видную роль в развитии демократического направления в русской национальной культуре и науке, в формировании революционной общественно-политической мысли, в отстаивании и пропаганде материализма.

Крупная роль, которую играла журналистика в общественно-политической и культурной жизни нашей страны, определяет актуальность изучения её истории. Отсутствие подлинно научной, марксистской истории русской журналистики является серьёзном пробелом в работе советских историков и литературоведов. В этой связи привлекает внимание рецензируемая работа П. Н. Беркова. На большом фактическом материале автор показывает процесс зарождения и развития русской журналистики за первое столетие её существования. Подробно охарактеризовав рукописные "Ведомости", автор выясняет причины и условия перехода к изданию печатных "Ведомостей", этой первой русской газеты. В книге П. Н. Беркова ярко показан быстрый рост русской журналистики, которая всего за несколько десятилетий поднялась от официальных и ограниченных по своему содержанию "Ведомостей" до таких высот, как материалистическая научная проза Ломоносова, как антикрепостнические сатирические журналы Новикова, как боевая, революционная публицистика Радищева.

В ходе классовой борьбы в русской журналистике XVIII в. оформилось два на-

правления. Одно - дворянско-монархическое, отстаивавшее незыблемость существующего строя, выступавшее лишь с поверхностной критикой частных мероприятий правительства или отдельных явлений общественной жизни того времени, с позиций господствующего класса. Второе направление, которое возникает с середины XVIII в. и становится ведущим в русской журналистике, - просветительское, прогрессивное, оппозиционное, принимающее к концу века в работах Радищева открыто революционный характер. Автор поступил совершенно правильно, сосредоточив внимание на этом направлении. Он подробно и обстоятельно охарактеризовал научные издания Академии наук, сатирические журналы Новикова, фонвизинский "Стародум", "Беседующий гражданин", "Санкт-Петербургский журнал" Пнина. Характеризуя эти журналы, автор указывает наиболее важные статьи, помещённые в них, выясняет их политическую направленность и их взаимоотношения, определяет круг сотрудников, сообщает тираж журналов и ряд других важных" и интересных фактов.

Большинство глав книги П. Н. Беркова два года назад было опубликовано в сокращённом виде в изданных Ленинградским университетом "Очерках по истории русской журналистики и критики" (XVIII в. и первая половина XIX в.) и подверглось справедливой критике в нашей печати¹ . Подготовляя настоящее издание, автор учёл эту критику и подверг серьёзной переработке раздел, посвященный "Ежемесячным сочинениям" (стр. 77 - 107), по существу, заново написал раздел о "Санкт-Петербургском журнале" (стр. 377 - 387). Автором внесены изменения и в другие разделы книги.

Однако и после этого в книге П. Н. Беркова остались существенные недостатки и ошибки, а ряд её положений вызывает серьёзные возражения.

В книге П. Н. Беркова, которая посвящена истории русской журналистики, не хватает именно историзма. Правильно заявив во "Введении", что изучение журналистики XVIII века "должно быть связано теснейшим образом с историческими событиями - политическими и экономическими - изучаемого времени", что журналистика должна рассматриваться "как отражение и в то же время активный фактор исторической жизни, а значит, конкретной, т. е. классовой борьбы" (стр. 11), автор только декларирует это требование и в ходе изложения забывает о нём. Те несколько страничек, которые отведены для характеристики эпохи, слишком поверхностны. В книге отсутствует чёткая социально-экономическая характеристика тогдашней России, самодержавно-крепостнического строя, который в послепетровское время становился основным тормозом в ликвидации отсталости страны "и реакционной роли дворянства, активно боровшегося за сохранение феодально-крепостнических отношений. Не нашёл отражения в книге П. Н. Беркова и вопрос о формировании русской национальной культуры и зарождении в ней двух направлений. Крайне бегло и нечётко говорит автор о расстановке классовых сил в стране и о классовой борьбе. Он совершает ошибку, даже не попытавшись поставить вопрос о сущности и классовых корнях русского просветительства XVIII века.

Прямым результатом этого является упрощённая трактовка П. Н. Берковым событий в истории журналистики. Так, объяснение начала издательской деятельности Екатерины II он в значительной степени сводит к её стремлению объяснить причины роспуска Комиссии' по составлению нового Уложения (стр. 161, 166). Издание "Собеседника любителей российского слова" также объясняется стремлением Екатерины II успокоить общественное мнение в связи с отставкой "панинской группы" (стр. 332). В связи с этим и сатирическая журналистика Новикова в значительной степени рассматривается как его личная борьба против Екатерины II (стр. 171 - 172, 182). В одном из наиболее содержательных и интересных разделов книги - о сатирических журналах 1769 - 1774 гг. - автор преувеличивает значение вопроса "о сатире на лица" и подменяет им основной вопрос - о политической линии журналов и отдельных статей. Дело совсем не в том, что "Всякая всячина" и другие журналы правого направления шли по линии сатиры "на порок", а журналы радикального направления - по линии сатиры "на лица", как это утверждает автор (стр. 167 - 172). Ведь известны злобные выпады Екатерины против Новикова, Фонвизина и других прогрессивных деятелей как в её журнальных статьях, так и в комедиях.

На самом деле за спором о праве существования сатиры "на лица" стоял несравненно более важный вопрос: Екатерина пыталась направить русскую журналистику по пути отвлечённой, морализирующей сатиры, не затрагивающей основы социально-эконо-

¹ См. "Советская книга". 1951, N 2; "Новый мир". 1951, N 6.

мического и политического строя и не касающейся лиц, возглавляющих и олицетворяющих существующий правопорядок. Новиков, Фонвизин, Крылов и другие представители прогрессивной журналистики, выступая против сатиры "на порок", в действительности отстаивали право писателя и журналиста выступать с критикой как общественных явлений и учреждений, которые они считали вредными, так и отдельных лиц, которых они считали носителями и выразителями этих вредных явлений, учреждений и идей. Общеизвестно, что наиболее важные статьи, вошедшие в золотой фонд русской журналистики, как "Путешествие в ***", "Копия с отписок", "Письма к Фалалею", "Каиб", "Беседа о том, что есть сын отечества" и другие, направлены не против отдельных лиц, а против общественно-политического порядка в целом. Именно это было сильной стороной прогрессивного направления в журналистике XVIII века. Обходя и подменяя этот вопрос вопросом о "сатире на лица", автор делает серьёзную ошибку.

Серьёзным упущением автора является то" что Ой, по существу, почти не касается вопроса о философских позициях журналов. Между тем в журналистике XVIII в. находит отчётливое выражение начало формирований материалистической традиции русской общественно-политической мысли, о которой говорил В. И. Ленин. В журналистике XVIII в. ярко отражалась борьба материализма с идеализмом, особенно обострившаяся в конце века. Забвение этого значительно обедняет историю русской журналистики.

Этот недостаток особенно чувствуется в разделах, посвященных "Беседующему гражданину", "Санкт-Петербургскому журналу" и масонским журналам. Последним автор отвёл всего несколько весьма невразумительных строк. Автор заявляет, что он "не чувствует интереса к масонству" и "не разделяет взгляда, преувеличивающего реальное значение масонства и его литературного проявления в русской жизни" (стр. 543). Однако при всём этом ему необходимо было показать причины появления масонства, раскрыть его политические и философские цели. Нельзя забывать, что масонство выступало как одна из важнейших форм идеологической реакций в условиях разгрома крестьянского восстания, возглавленного Пугачёвым, и нарастания революционного движения в Европе. За проповедью нравственного самоусовершенствования у масонов скрывался отказ от всякой общественной борьбы, оголтелая проповедь идеализма, мистики и мракобесия, проповедь незыблемости самодержавия, крепостничества, борьба за то, чтобы подчинить науку религии. В этом плане автор и должен был дать чёткую характеристику масонской журналистики. Автор указывает, что после восстания Пугачёва часть оппозиционно настроенных литературных деятелей "обращается к масонству, в теориях и практике которого находят известный выход из положения" (стр. 310), что "масонские издания Новикова... представляли, так сказать, левый фланг масонской журналистики" (стр. 314). Но все эти положения не касаются главного и не вскрывают сущности масонства.

Нельзя согласиться с автором и в оценке деятельности Новикова. П. Н. Берков не только решительно отрицает за Новиковым авторство опубликованных в его сатирических журналах наиболее радикальных произведений, но объявляет их далёкими от его истинных взглядов, обвиняет его в двойственности, нерешительности и в том, что он своими примечаниями, исправлениями и т. п. парализовал действенность наиболее радикальных статей других авторов (стр. 188, 191, 198, 202 - 209 и др.). Но как бы ни решался вопрос об авторстве Новикова, остаётся фактом, что, несмотря на непрерывные репрессии, о которых сам П. Н. Берков говорит очень убедительно, журналы Новикова были в 60- 70-х годах единственными журналами, в которых печатались антикрепостнические и радикальные статьи. При этом не следует забывать, что печатались они накануне крестьянской войны, в 1772 - 1773 годах. Мало того, они были полностью переизданы Новиковым и после крестьянской войны - в 1775 и 1781 годах. Один этот факт опровергает утверждения автора о том, что Новиков не разделял идей авторов наиболее радикальных статей "Живописца" и "Трутня". Автору в своё время уже указывали на эту ошибку, но в новом издании он не исправил её.

Характеризуя московский период деятельности Новикова и его московские журналы, П. Н. Берков впадает в противоположную крайность и, повторяя ошибку Г. П. Макогоненко² , пытается доказать, что собственно настоящим масоном Новиков не был. П. Н. Берков соглашается с Макогоненко,

² Г. П. Макогоненко. Николай Новиков и русское просвещение XVIII века М. -Л. 1951.

который пишет, что вступление Новикова в масонскую организацию было "смелым и удачным почином", имеющим целью "использовать и организационную форму масонства, и денежные средства ордена для объединения многих десятков передовых людей вокруг патриотического, большого, общественного, просветительского дела" (стр. 390). Он рассматривает московские издания Новикова "как новое и более широкое наступление на самодержавие и отчасти крепостничество" (там же). Подобные утверждения смазывают ошибки и слабые стороны деятельности Новикова и косвенно реабилитируют масонство.

Автору следовало показать, что Новиков, не поняв крестьянской войны и не найдя правильного пути, попал под влияние мистических идей и оказался в рядах масонов. От издания боевых сатирических журналов он перешёл к проповеди морального самоусовершенствования, издавал и распространял масонские книги. Это было проявлением непоследовательности и идейного кризиса Новикова. Но, даже став масоном, Новиков остался просветителем. Реакции так и не удалось сделать его своим писателем. Благородная просветительская деятельность Новикова развёртывалась в Москве не благодаря и не с помощью масонских организаций, а вопреки им.

Совершенно неправильную характеристику П. Н. Берков даёт Радищеву. Автор отрывает творчество Радищева от всего предшествующего развития русской журналистики, не показывает, что его выступление было подготовлено деятельностью Ломоносова, Новикова, Фонвизина и других русских просветителей XVIII века, что он использовал и обогатил лучшие традиции русской журналистики, подняв их на новую ступень. В разделах о Радищеве (стр. 365 - 377, 532 - 542) П. Н. Берков и не ставит вопроса о предшественниках этого замечательного русского революционера. Достаточно вспомнить "Путешествие из Петербурга в Москву" и замечательное "Слово о Ломоносове", чтобы увидеть всю неправильность такого представления о Радищеве. П. Н. Берков делает ещё более грубую ошибку: он изображает Радищева как изолированного одиночку, у которого не было последователей и продолжателей. Автор решительно заявляет, что "декабристы представляли шаг назад по сравнению с Радищевым" (стр. 380), что "Радищев как подлинный революционер стоит на таком высоком пьедестале, что до Чернышевского никого нельзя поставить рядом с ним, даже в качестве ученика, последователя, продолжателя традиций" (стр. 381. Разрядка моя. - М. Б .). Для "подтверждения" этого неправильного, антиисторического утверждения автор ссылается на известное положение И. В. Сталина о России революционной, России Радищевых и Чернышевских³ , и заявляет, что поскольку И. В. Сталин употребил только эти две фамилии, то "это значит, что между Радищевым и Чернышевским не было в истории России ни отдельных лиц, ни групп лиц, которые стояли бы на революционных в полном смысле слова позициях" (стр. 380. Разрядка моя. - М. Б .). Этот вывод П. Н. Беркова является ярким примером начётничества.

Следует отметить, что, характеризуя журналистскую деятельность Радищева и определяя его место в истории русской журналистики, автор говорит лишь о его журнальных статьях и совсем обходит вопрос о влиянии и значении "Путешествия из Петербурга в Москву" на том основании, что оно не было напечатано в журналах. Подобную ошибку делает автор и в отношении Ломоносова и Фонвизина. Автор слишком упрощённо понимает вопрос о Радищеве как демократе и первом русском революционере, полностью отождествляя его позиции с позициями революционного демократа Н. Г. Чернышевского. Он явно принижает значение русского революционного движения первой половины XIX в., революционной деятельности декабристов, В. Г. Белинского, А. И. Герцена, Н. П. Огарёва, петрашевцев и других русских революционеров.

Ошибки П. Н. Беркова в определении места и значения деятельности Радищева сказываются в разделе о "Санкт-Петербургском журнале" Пнина. Автор всячески подчёркивает различие позиций Пнина и Радищева и на основании этого доказывает, что журнал никак не может быть назван органом радищевцев (стр. 379 - 386). Конечно, нельзя ставить на одну доску Радищева и Пнина, но не следует забывать и того, что в условиях жестокой реакции и сурового цензурного гнёта журнал Пнина, хотя и не всегда последовательно, пропагандировал идеи Радищева.

П. Н. Берковым даётся неоправданно высокая оценка Карамзину и его журналам.

³ См. И. В. Сталин. Соч. Т. 13, стр. 25.

Мы не отрицаем видной роли Карамзина в истории русской журналистики. Но нельзя, как это делает П. Н. Берков, замалчивать то обстоятельство, что Карамзин выступал с пропагандой идеалистических воззрений, ;что в отличие от передовой журналистики XVIII в. Карамзин всячески стремился сгладить социальные противоречия, идеализировал крепостническую действительность, был защитником самодержавно-крепостнического строя. По своей политической и философской направленности, по художественным приёмам, по своему языку журнальные произведения Карамзина были диаметрально противоположны радищевскому "Путешествию" и являлись ярким выражением его боязни революции. В ряде мест и в "Заключении" книги автор делает правильные замечания о Карамзине (стр. 532, 556), но для всего обширного раздела о журналистике Карамзина характерна идеализация мировоззрения Карамзина, замалчивание консервативности его взглядов.

Серьёзным недостатком книги П. Н. Беркова является отсутствие историографического раздела. Немногие страницы, в которых говорится о работах по истории журналистики, носят библиографический характер и не отличаются необходимой чёткостью (стр. 7 - 8, 162 - 165 и др.).

Автору следовало дать список литературы и источников. Этот список особенно необходим, поскольку автор рассматривает свою книгу как пособие для изучающих историю русской журналистики.

Вызывает недоумение и то, что в своей обширной книге автор не нашёл места, чтобы остановиться на ошибках, допущенных им в его прежних работах по этому вопросу, скажем, в книге "Ломоносов и литературная полемика его времени", являющейся одним из примеров вульгарного социологизма и имеющей ошибки космополитического характера.

Несколько замечаний по частным вопросам. Автор положительно оценивает Рейхеля и его роль в истории русской журналистики (стр. 147 - 148). Между тем Рейхель был отъявленным реакционером и злейшим врагом материалистического ломоносовского направления в Московском университете. П. Н. Берков в данном случае слепо следует за таким "авторитетом", как Шевырёв.

Недопустимо признавать какие бы то ни было заслуги перед русской журналистикой у безграмотного проходимца и врага русского народа И. Тауберта, как это делает П. Н. Берков (стр. 72), или заявлять, что отдел истории в академическом журнале "Ежемесячные сочинения" был лучшим "по количеству и качеству статей" (стр. 87 - 88), и хвалить эти статьи. Известно, что эти статьи принадлежали Миллеру и являлись пропагандой антинаучной и клеветнической норманской теории. Подобную ошибку делает Берков и говоря о статьях Байера.

Нам кажется, что научные периодические издания Академии заслуживали большего внимания, чем те несколько регистраторских строчек, которые им отвёл автор (стр. 76). Ошибкой является и то, что автор даже не упомянул о "Трудах Вольного Экономического общества". Они, были не одним из "специальных" изданий, а органом, отражавшим общественно-политические и экономические воззрения и интересы определённых кругов.

В книге П. Н. Беркова есть нечёткие и неряшливые формулировки. Так, на стр. 116 у автора получается, что Сумароков и его группа под влиянием Ломоносова превращаются в идеологов дворянства. Едва ли можно рассматривать указы Екатерины о борьбе с взяточничеством и ростовщичеством, её "Наказ" Комиссии по составлению нового Уложения как уступки, имеющие своей целью приспособление "к слагавшимся буржуазным отношениям" (стр. 158). Совершенно не ясно, почему братья Орловы и Потёмкин оказываются выразителями интересов "мелкопоместного, малокультурного, грубого(?) и хищнически-крепостнического"(?!) дворянства (стр. 158). У автора получается, что причиной усиления цензуры, а затем и закрытия сатирических журналов был "теоретический спор о характере сатиры" (стр. 173). Число подобных примеров можно было бы умножить.

Подводя итоги, приходится констатировать, что хотя автор и проделал большую и важную работу, собрал ценный фактический материал, сделал ряд правильных и интересных наблюдений, но он не всегда сумел обобщить его и сделать правильные выводы. Книга перегружена второстепенным фактическим материалом, который мешает выяснению главных вопросов. К сожалению, редакторы книги (проф. Томашевский и проф. Любименко) не помогли автору исправить ошибки, которые он допустил при рассмотрении принципиальных вопросов истории русской журналистики. М. Т. Белявский

Публикатор:

Постоянная ссылка для научных работ (для цитирования):

Найденный поисковым роботом источник:

Автор(ы) публикации - М. Т. БЕЛЯВСКИЙ:

Комментарии: