При этом приходилось принять во внимание следующее. На Уфимском совещании было несколько членов Центрального комитета партии. Один из них, Коган-Берн штейн, в знак протеста против партийной капитуляции на совещании демонстративно вернулся в Советскую Россию, где был захвачен и расстрелян большевиками. Другой, Чайкин, подписать Уфимское совещание отказался¹ . Кворума для формального функционирования Центрального комитета, правда, еще не было, однако большинство наличных его членов Уфимское совещание подписало. Но главное, соглашение было подписано, - правда, скрепя сердце, "со стиснутыми зубами", но все же подписано - всеми, кроме одного, членами Учредительного собрания - почти сотней людей.

Всеми, кроме Чайкина, было признано, что так принятое соглашение обязывает всю партию. Большинство Центрального комитета признало теперь принятие соглашения несомненною тактическою ошибкою, от последствий которой, однако, было бы теперь нелояльно уклониться путем простой измены данному слову. Момент был критический. Вопрос приходилось решать. Обязательства были даны. Формальных неправильностей не было. Ясно, что большинство членов Учредительного собрания, под знаком которого произошло свержение большевиков, как это ни прискорбно, совершенно сознательно заключило определенный договор, к которому в большинстве присоединялись и наличные члены Центрального комитета. Ясно, что они лояльно должны были поддерживать Директорию, требуя лишь от нее лояльности в исполнении своих обязательств.

Но здесь-то и возник вопрос: стоит ли сама Директория твердо на почве Уфимского соглашения? Принуждает ли она своих "союзников справа" строго его держаться? "Левый центр" ПСР, с Черновым во главе, усматривал, что Директория в Омске, в сущности, уже "переобсуждает" с сибиряками условия того самого Уфимского соглашения, которое они подписали. Но от партии социалистов-революционеров можно требовать лояльного его выполнения лишь до тех пор, пока его не нарушает противоположная сторона.

Справедливы ли были эти подозрения? Аргунов впоследствии признал, что, действительно, сибиряки "заняли позицию не безусловного подчинения, а как равная сторона, с которой надо договариваться". Вся Уфимская согласительная лаборатория повторилась сначала: "Началась длинная процедура переговоров, торговли, с требованиями, переходящими в ультимату-

Продолжение. Начало см. Вопросы истории, 2006, N 2.

стр. 3

мы...". "В конце концов Всероссийское правительство, скрепя сердце, согласилось на домогательства Сибирского правительства, и в том числе согласилось даже включить в состав Всероссийского совета министров И. Михайлова² , несмотря на то, что с его именем связаны все последние события, вплоть до убийства министра Новоселова³ " ("Между двумя большевизмами", Париж, 1919, стр. 30). Иными словами, оно не решилось быть правительством. Оно начало с капитуляции. И стало неизвестным, для чего же его избирали?

Другой "директор", В. Зензинов, записывал в свой дневник того времени про Сибирский административный совет: он "решил нас взять измором и, взяв практически в свои руки всероссийскую власть, превратить нас в декорацию". И Зензинов поставил себе после этого "трагический вопрос": "Какой смысл имеет нахождение в составе всероссийской власти представителей демократии?" И хотя было ясно, что красивых декораций, скрывающих некрасивую действительность, демократии не нужно, и соглашаться на такую роль представителям ее - не только бессмысленно, но и преступно, но Директория, раз встав на наклонную плоскость, продолжала неудержимо по ней катиться. Демократия была прямо ошеломлена, узнав, что Директория берет в свои министры Ивана Михайлова. Из дневника Зензинова потом узнали, что члены Директории сделали это, "хотя и понимали прекрасно, что Михайлов окажется для Всероссийского правительства роковым человеком, что он погубит всероссийскую власть"⁴ .

Итак, это было почти сознательное самоубийство. Но если и считать, что каждый человек имеет на него право сам за себя, то на него не имеет права уполномоченный демократии, чье политическое самоубийство есть убийство врученной ему миссии. Человек должен сначала взвесить, способен ли он на эту миссию, и уж потом браться за нее. Слабые люди сначала берутся, потом ставят себе "трагические вопросы" и, признав их неразрешимыми, пасуют.

Но в момент споров в Центральном комитете о резолюции вся глубина будущей капитуляции Директории еще не была известна: ее история только начиналась. И основным мотивом было чувство тревоги за будущее.

Таким образом, резолюция Центрального комитета встала не на позицию аннулирования сверху Уфимского соглашения, как оно ни было для партии невыгодным. Она считалась со сделанной несчастной ошибкой, которую устранить было уже поздно: она искала способов воспрепятствовать тем гибельным для демократии последствиям, которые могла за собою повлечь эта ошибка.

Таким образом, не лишая Директорию полноты партийной поддержки, Центральный комитет счел нужным в то же время стремиться к выпрямлению линии ее поведения. Обещая Директории поддержку, партия не отказалась от своего права критики. Поэтому Центральный комитет счел необходимым перечислить все те меры, которыми дебютировала Директория и в которых уже выразилась ее тяга к дальнейшим капитуляциям перед правыми. Решено было самым категорическим и недвусмысленным образом указать, что этими мерами новая власть демонстрирует свою слабость, попадает в плен к контрреволюционным элементам и подрывает ту связь с рабоче-крестьянскими массами, без которой она обречена на поражение. Решено было предостеречь Директорию против политики, которая неминуемо должна будет отбросить крестьян и рабочих, вчера свергавших большевистскую диктатуру, снова в объятия большевистской демагогии.

Частные вопросы, в которых деятельность Директории настоятельно требовала скорейшего корректирования, в прениях намечались по указаниям самой жизни.

Для судеб Директории в значительной степени решающим являлся уже самый выбор места резиденции: по ту или по сю сторону Уральского хребта. Европейская сторона была ближе к фронту, она вовлекала бы правительство в самое непосредственное соприкосновение с трудами и заботами "Народной армии". Здесь были четыре центра: Самара, самый авангардный и самый

стр. 4

леворадикальный по традициям Екатеринбург, по настроению скорее кадетско-буржуазная Уфа, неопределенный Челябинск, город без окраски, резиденция чехословацкого национального совета⁵ . Левые уже изначала требовали избрать в качестве резиденции Самару, что предполагало определенную военную политику: защиту этого пункта во что бы то ни стало, сбор всех военных сил тыла для наступательной стратегии из этого опорного пункта в сторону Саратовской, Тамбовской, Пензенской губ[ерний] с перспективой направления удара по линии Рязань-Москва. Это означало - пополнение военных кадров за счет крестьянства среднеприволжских губерний, где как раз в это время продразверстка, реквизиции, набор в Красную армию и учреждение "комбедов" поднимали широкую волну местных восстаний.

Но это вместе с тем требовало в тылу самой решительной борьбы против "правого пораженчества", для которого эвакуация Самары была событием радостным, уменьшавшим удельный вес Комитета членов Учредительного собрания, лишавшим его точки опоры и заставлявшим его перейти на "чужие" территории, где местные правительства были не особенно дружелюбны или даже прямо враждебны Учредительному собранию вообще, а особенно Учредительному собранию прежнего состава, с его антибольшевистским, но социалистическим большинством.

Ни на такую энергическую политику в тылу, ни на такую героическую попытку наступления на фронте Директория того состава, увы, не была способна. Форсированная попытка героического наступления на фронте означала бы ставку не на регулярные военные силы, собранные и вымуштрованные глубоко в "тылу" военных действий, а на то, что организованные ударные воинские части, прорываясь на территорию противника, должны играть роль снежного кома, неудержимо растущего за счет поднимаемого населения находящихся под большевистским гнетом районов. Этот род войны с большевиками был бы войной-восстанием, он требовал боевых лозунгов, популярных в народной массе. Одним из главных технических средств такой войны была бы пропаганда, взрыв противников изнутри. Это означало широчайшую защиту принципов демократии, их противопоставление принципам диктатуры, защиту рабочего от крепостной большевистской милитаризации труда, защиту крестьянства от поборов, от продразверстки, защиту земельной реформы министерства Чернова от ее превращения в большевистскую чиновничью "национализацию", с единственным собственником - государством и с крестьянством в качестве не то арендатора, не то приказчика государства на "казенной" земле.

Этот, по мнению группы Чернова, единственный путь к победе над большевиками претил элементам, блок которых одержал над эсерами большую дипломатическую победу на Уфимском совещании.

Собиравшийся вокруг них старый генералитет царского времени и позднейшего кирилловского окружения⁶ ни к какой "войне-восстанию" способен не был. Он представлял себе гражданскую войну по аналогии с войною внешнею: правильно организованный тыл, коммуникации, сплошной фронт. Что гражданская война на три четверти решается постановкой политической пропаганды как в своих собственных рядах (поднятие энтузиазма и веры в свое социально-политическое знамя), так и в чужих (подрыв веры в справедливость дела, за которое борется армия противника, популяризация в населении освободительной миссии наступающей на его территории военной силы), было для него китайской грамотой. Старый генералитет никак не мог отрешиться от старой, в условиях гражданской войны более чем нелепой догмы "армия вне политики", которая означала: политику делает командный состав, солдаты воспитаны в дисциплине старого типа: "не рассуждать, а повиноваться".

Директория должна была все это исправить. Вместо этого, по свидетельству Зензинова, оказалось: "У генерала Болдырева были свои взгляды на постановку военного дела. Так, например, он отрицал целесообразность в армии культурно-просветительной работы, полагая, что всякая политичес-

стр. 5

кая работа среди армии действует на нее разлагающе. И когда от группы лиц было сделано правительству предложение об организации при армии культурно-просветительного отдела, ген. Болдырев ответил на это предложение решительным отказом; этот отказ был затем подкреплен и правительством" (Зензинов. "Государственный переворот адм[ирала] Колчака в Омске". Париж, 1919, стр. 189.). И эти люди думали победить большевиков, чьи ротационные машины обстреливали армии противника еще действеннее, чем пулеметы, чей агитационный подкоп под дух этих армий был еще глубже и конспиративнее, чем мины и контрмины саперов. И чья пропаганда в тылу была опаснее для базы и коммуникаций противника, чем все кавалерийские прорывы и партизанские рейды. Директория хотела духовно обезоруженную, политически выхолощенную армию вести на противника, заряженного социально-политическим энтузиазмом. Никакой самый злостный пораженец не мог бы продиктовать для гражданской войны тактики более самоубийственной. С такими людьми во главе - движение было заранее разбито наголову, и колчаковский заговор только спас Директорию от естественных последствий ее военной негодности, использовав ее негодность штатскую. Спас только в том смысле, что ее неминуемое поражение перенял на свои собственные плечи.

Знатоки революции всегда говорили, что выжидательная или оборонительная тактика есть самоубийство всякого народного восстания. Существующее правительство всегда богаче техническими средствами, аппаратом, регулярностью военных сил, чем восставшая область. Правильная война между ними неравна. Если чем могут восставшие одолеть - это быстротою действий, энергией проникновения повсюду, развитием движения вширь - всем тем, что не позволяет власти воспользоваться своим преимуществом в централизованности, в способности сосредоточивать свои силы и обладать перевесом сил в необходимый момент в необходимом месте. Только быстрота расширения движения, только внезапность его проявления в самых различных местах заставляет власть рассредоточивать силы и часть их иммобилизовать из опасения новых ударов в новых местах. Локализованное властью восстание - наполовину побежденное восстание. Старый же генералитет не мыслил иной борьбы с большевиками, кроме ведомой из благоустроенной территории, с вполне "верноподданным" тылом, с вымуштрованной в этом спокойном тылу, подобранной из зеленых новобранцев армией.

Война-восстание, начатая в Самаре, в фабрично-заводском Ижевско-Воткинском районе, на землях свободолюбивого староверческого уральского войска и заволжского крестьянства, была использована сибирским генералитетом в качестве завесы, за которой они не торопясь создавали путем рекрутских наборов новую вышколенную армию старого образца. Оглядываясь все время на Сибирское областное правительство, ставшее магнитом для бежавшего от большевиков и озлобленного на революцию командного состава, стремясь соглашением с ним обеспечить его поддержку, зачинатели войны-восстания, "учредиловцы", оставляли неиспользованными свойственные им методы, суживали размах собственной работы, приспособлялись к тактике своих ожидаемых союзников и с каждым днем теряли шансы на успех. Единственная смелая наступательная попытка полковника Махина ⁷ в сторону Самарской губернии - исконного центра аграрных движений, была обессилена тем, что назначенные для его усиления воинские части были самовольно захвачены Лебедевым⁸ и Степановым⁹ для улыбавшейся им, скороспело задуманной военной авантюры. Эти люди, правда, выгодно отличались от старого генералитета большим пониманием природы гражданской войны, законным пренебрежением к догме правильного фронта, наступательным порывом, но, притянутые магнитом золотого запаса, эвакуированного большевиками в Казань, и подбодренные случайным перевесом в речных судах, они сочли кружной путь по всем изгибам Волги - через Симбирск, Казань и Нижний Новгород - тем путем, который скорее всего приведет их к Москве. Их движению было суждено захлебнуться в относительно спокойных губерниях Верхнего Поволжья, зато овладение там золотым запасом и его пере-

стр. 6

броска на восток¹⁰ , где к нему с вожделением устремились завистливые взоры всех и без того ненавидевших "учредилку" элементов, [- это] поглотило все внимание людей и создало иллюзию удара по самому чувствительному месту большевистской власти.

На Уфимское совещание "учредиловцы" пошли потому, что Сибирь отказывала им в поддержке, пряталась за их спиной, подготовляла собственные войска, без эвакуации за Уральский хребет золотого запаса не пропускала в Заволжье из Сибири продовольствия и в Сибирь из Заволжья - беженцев. Она грозила своеобразной таможенной войной, почти блокадой. Она не хотела воевать за учредиловцев и ждала их разгрома, чтобы перенять всю борьбу в свои руки под другим знаменем и с другими лозунгами. Всего этого она впоследствии и добилась путем колчаковского переворота¹¹ .

Директория была для "учредиловцев" последней попыткой спасти дело демократии уступками его врагам справа. Они надеялись, что Директория овладеет всеми ресурсами освобожденных территорий и двинет их в новом порыве под освободительными демократическими лозунгами. Их враги, наоборот, видели в Директории средство ликвидировать "учредиловскую" эпоху безболезненно, без вооруженного столкновения. Директория для них была полустанком на пути к военной диктатуре. А что думала сама Директория? Она думала лавировать, нейтрализовать одних другими и на этом неустойчивом равновесии сил держаться.

После Уфимского совещания естественно открывалась, таким образом, эпоха "борьбы за Директорию". В этом отношении и приобретал особенную важность вопрос о резиденции ее. Кучка честолюбцев, прикрывшаяся лозунгами "сибирского областничества" и быстро обросшая разными политическими и военными неудачниками, озлобленными на демократию беженцами гражданской смуты, делала все возможное и невозможное, чтобы перетянуть Директорию в Омск.

Среди главных городов добайкальской Сибири город этот занимал особое положение. Его конкурентами были Томск с его университетом, центр научно-культурный, облюбованный, естественно, для своей резиденции Областною думой - зародышем Сибирского парламента, и Иркутск, большой промышленный центр, с обширными рабочими предместьями, авангардный город всех сибирских общественно-политических движений. В отличие от них Омск был центром административным и торговым; здесь служили Карьере и Барышу. В эпоху после изгнания большевиков Омск стал землею обетованною для ищущей применения своим силам пестрой толпы беглецов. Город был набит "до отказу" офицерами, у которых солдаты на фронте сорвали погоны, фабрикантами, которых рабочие вывезли на тачке, помещиками, у которых мир разделил их землю, бюрократами, угодившими в заштат, и всякого рода людьми, не угодившими по ту сторону Уральского хребта "самодержавному народу". В этой бытовой и политической тесноте и давке деклассированная "чернь высшего класса" создала спертую атмосферу лихорадочной борьбы разочарованных честолюбий, горечи обманутых надежд, атмосферу схваток, взаимных интриг и подвохов разных котерий и камарилий и карьеристских потуг непризнанных гениев, у каждого из которых был свой план спасения и даже "воскрешения" России, плюс неутолимая жажда вскарабкаться выше всех. Здесь потерпевшие от большевиков спешили реваншировать себя за лишения, здесь шел "пир во время чумы", здесь кишмя кишели спекулянты просто вперемежку со спекулянтами политическими, бандиты просто и бандиты официальные, жаждущие денег и чинов и готовые в обмен за них вознести как можно выше своего "патрона". Здесь царили "мексиканские" нравы, здесь неудобные люди исчезали среди бела дня бесследно, похищенные или убитые неизвестно кем. Учредиловцы инстинктивно чувствовали внутреннее отталкивание от этого города-ловушки, в качестве компромисса готовы были идти на полукадетский Екатеринбург, куда и начал уже перебираться съезд членов Учредительного собрания в расчете на непосредственное соседство Директории.

стр. 7

Прекрасно осведомленные о внутренней разладице, волновавшей и население и фронт Учредительного собрания, и успевшие, благодаря переходу Народной армии к оборонительной тактике, сосредоточить на Востоке крупные военные силы, большевики именно в эпоху, непосредственно последовавшую за Уфимским совещанием, перешли в самое энергичное наступление. Делу демократии одновременно угрожали натиск извне и угроза заговорщического удара с тыла.

Неудивительно, что Центральный комитет избрал такую крайнюю меру, как всеобщая мобилизация членов партии, прежде - чтобы отстоять от большевистского натиска территорию Учредительного собрания. Неудивительно, что в то же время он предупреждал всех членов партии и верящих ей, что их общий священный долг - суметь дать отпор и покушениям на демократию, заговорщически подготовляемым в тылу героями атаманщины и союзного с ними политического карьеризма и авантюризма справа.

С пораженчеством надо не заводить переговоры и не заключать компромиссы, заявляла группа Чернова, а властно его ликвидировать, хотя бы временно для этого пришлось взять воинские части с фронта. Их временное отсутствие можно будет немедленно сквитать переброской на фронт всех сил, консервируемых, а часто и развращаемых бездействием в тылу.

Важность вопроса о резиденции Директории. Сибиряки тянули в Омск, центр их влияния и силы, где только что двух левых министров под револьверами заставили подать в отставку, а третьего, несговорчивого, убили. Учредиловцы, в качестве компромисса, шли на Екатеринбург, куда перебирался съезд членов Учредительного собрания. Был еще Челябинск, резиденция "Национального совета" чехословаков, выбранного на войсковом съезде, тем более что "Национальный совет" предложил Авксентьеву силами чешских легионов предварительно произвести полную "расчистку" Омска от всяких заговорщиков, переворотчиков, атаманов и их высоких покровителей. Авксентьев отказался, к тому же еще сопроводив свой отказ бестактною фразой: "Я не хочу заводить собственных латышей" (латышские полки в то время играли роль преторианцев Кремля¹² и были ненавидимы населением, особенно сельским).

Смертельно обиженные чехи, разумеется, с тех пор повернулись к нему спиной. Выбор Директорией Екатеринбурга или Челябинска с их непосредственным окружением заводских центров имел бы еще смысл при намерении опереться на левую демократию, на рабоче-крестьянскую массу и на союзных с ними чешских национальных революционеров. Но как раз этого намерения и не было. Авксентьев и Зензинов, от которых в этот момент зависело решение, после некоторых колебаний решили в пользу Омска. Авксентьев не мог забыть, что члены его партии приняли его кандидатуру в правительство лишь скрепя сердце, уступая давлению со стороны. Он не чувствовал себя в силах издали сломить пораженческие и бойкотистско-саботажнические настроения справа. И он решил "двинуться прямо в логовище зверя", чтобы обезоружить его доверчивостью, уступчивостью и психологическим тактом, чтобы "заговорить" его своим помпезным, театральным красноречием французского жанра. Свою тактику он называл тактикой политического "обволакивания" опасных для демократии элементов.

В Центральном комитете все считали этот шаг легкомысленным, "прыжком в неизвестное", а большиниство считало его просто роковым, отдающим Директорию в плен - добровольный, а в противном случае, быть может, и насильственный. Вообще, идея переворота справа уже носилась в воздухе. Уфимское совещание в этом смысле походило на Московское государственное совещание эпохи Керенского, когда его группа и корниловская настороженно присматривались друг к другу, опасаясь нападения и стараясь потихоньку стянуть поближе и иметь под рукой "надежные" ударные воинские отряды. В случае, если бы Уфимское совещание не кончилось компромиссом, все ждали попытки одной стороны арестовать другую и обратно. Поскольку инициатива чехов была отметена, в Омске арестовывать могла только одна сторона.

стр. 8

В связи с этим вопросом Центральный комитет партии социалистов-революционеров осветил и другой: о характере дисциплины в противобольшевистской армии.

"Народная армия" Комитета членов Учредительного собрания в отношениях своего командного состава к рядовым старалась приблизиться к распорядкам чехословацких легионов. Легионы являлись "боевым братством", соответственно чему командиры и солдаты обращались друг к другу с подчеркнутою простотой: "брат генерал", "брат полковник", "брат легионер". Тем не менее дисциплина там была строгая, и за предательство, дезертирство или самовольный уход с позиции, подвергающий опасности соседние части, "брат генерал" мог "брата легионера" расстрелять. В Народной армии также стремились, хотя и не везде с одинаковой энергией и готовностью, наряду с боевой субординацией, развивать близость и дух товарищеского равенства между командующими и командуемыми.

Поэтому даже во внешней форме Народная армия постаралась оторваться от прежней пышности эполет, аксельбантов, лампасов, заменяя все это простыми нарукавными нашивками. Солдат не обязан был вне службы обязательно "есть глазами начальство", выстаивая перед ним навытяжку, а офицерству внушалось во внешнем обращении с солдатами быть чуждыми суетного высокомерия и избегать затрагивания их человеческого достоинства. Напротив, у офицерства Сибирского правительства и ему подобных возврат к порядкам старой армии был всюду подчеркнут. Более того, при встрече с офицерами Народной армии оно третировало их как отщепенцев офицерской среды, унижающих ее высокое звание, "лакеев демократии", "продавших" свои эполеты, ставшие, вместе с погонами, после уничтожения их в Красной армии, как бы священным и неприкосновенным символом неумаленных офицерских прав. В дни Уфимского совещания часть офицеров демонстративно сменяла "демократические" нарукавные нашивки на бело-зеленые цвета Сибирской армии.

Центральный комитет счел необходимым отметить, что Директория, вместо того чтобы положить конец этой офицерской демагогии, сама уступчиво качнулась в сторону сибирской реакции и тем способствовала внесению деморализации в среду офицерства Народной армии. Мало того, уступая суетной приверженности кастового офицерства к блестящим погремушкам, снискавшей им среди солдат ненавистную и умело использованную большевиками кличку "золотопогонников", Директория способствовала обострению их отношений также и с офицерством чешских легионов, что совсем не способствовало единству армии, но разлагало его перманентными трениями и конфликтами.

Наконец, уже во время пребывания в Уфе Центральный комитет ПСР получил сведения, что, во-первых, в видах централизации власти Директория решила объявить распущенными все областные правительства. Это означало прежде всего умерщвление остатков Комуча, а также конец трех других, равно глубоко народных демократических, лево настроенных башкирского, киргизского и формировавшегося туркестанского правительства, а затем и кадетского екатеринбургского. Что же касается Сибирского правительства, то его формальная ликвидация наделе оказывалась лишь "деноминацией", и притом с крупным повышением: оно становилось "деловым министерством" при Директории, которая, таким образом, "властвовала, но не управляла". Мало того: т[ак] называемый] административный совет Сибирского правительства, из которого исходили все интриги и происки против демократии, из которого вдохновлялись все заговоры, все перевороты и все насилия над левыми членами правительства и который находился в перманентном конфликте с краевым народным представительством - Сибирской областной думой - еще требовал от Директории подтверждения произведенного им самовольного роспуска этой Думы без назначения новых выборов, то есть насилия над единственным органом народоправства. Что же касается Директории, то ничто не могло лучше характеризовать ее угодливой бесхарак-

стр. 9

терности, как решение: областную думу собрать, но лишь для того, чтобы уговорить ее немедленно же "самораспуститься". Скрепя сердце, дума подчинилась - охладев и разочаровавшись в Директории, утратив заряд энергии, которым обладала, и рассыпавшись на отдельные людские атомы, недоумевающие и дезориентированные.

Таким образом, свившая свое главное "осиное гнездо" в Омске местная сибирская и пришлая беженская реакция военных, спекулянтских и бюрократически-карьеристских кругов через Директорию получала без серьезной борьбы и без жертв все, чего ей хотелось и чего она не только собственными силами не могла завоевать, но погоня за чем уже не раз ставила ее под дамоклов меч то экзекуции со стороны раздраженных чехов, то партизанской войны со стороны крестьянской и рабочей массы. На прениях в Центральном комитете говорили, что реакция принимает Директорию в свои распростертые объятия и так крепко сжимает в них, что из нее скоро будет дух вон.

Вот почему группа Чернова и считала, что на практике на Уфимском совещании все выиграла лишь реакция, а ее склонение перед Учредительным собранием было лишь маневром - чтобы выиграть время.

Кто был прав - жизнь показала очень быстро. Один из видных деятелей лагеря, враждебного Учредительному собранию, Г. К. Гинс¹³ , впоследствии цинично признавался: "Компромисс состоялся. Было решено признать Учредительное собрание, если к 1 января соберется кворум его, и сложить перед ним власть. Это решение было лицемерно. Те, кто предлагал такой выход, надеялись, что фактически Учредительное собрание не соберется" ([Гинс Г. К.] Сибирь, союзники и Колчак. Пекин, 1921, т. 1, стр. 225). Здесь и заключается разгадка всего дальнейшего течения событий. Для тех, кто соглашался на компромиссные кворумы и сроки "лицемерно", - для тех вскоре оказался источником вечной тревоги насчитывавший уже около 100 человек "съезд членов Учредительного собрания, во главе с Черновым, который уже появился на горизонте и начал действовать" (Гинс, там же). Вопрос для встревоженных контрреволюционеров был лишь в том, удастся ли сделать соучастницей своих планов и Директорию, чтобы с ее помощью тем или другим путем воспрепятствовать Учредительному собранию съехаться, или же предстояло смахнуть вместе с этим последним и Директорию.

Министр иностранных дел Директории (потом колчаковский министр, а после окончательной победы большевиков в гражданской войне - т[ак] н[называемый] "сменовеховец", подлаживавшийся под большевиков) Ключников¹⁴ за несколько дней до переворота подал Авксентьеву записку, в которой доказывал, со ссылкой на союзников, "что Временное правительство держится лишь на равнодействии борющихся противоположных сил, не имея за собой самостоятельной реальной силы, и что оно окажется не в состоянии охранять себя, когда одна из двух сил получит резкий перевес над другой". Поэтому "осуществить обещание собрать Учредительное собрание в составе 250 или 170 членов к 1 января или 1 февраля и заставить Россию подчиниться ему" - для него "становится чрезвычайно трудным", а кроме того, "несправедливым по отношению к остальной России". "Быть может, даже более того: вообще теперь нельзя ставить вопрос об Учредительном собрании таким образом, как он ставился раньше, потому что первой задачей должно теперь явиться не Учредительное собрание, а объединение отдельных правительств в России". Иными словами, союз с белогвардейскими властями Добровольческой армии, с Деникиными¹⁵ , Миллерами¹⁶ , Юденичами¹⁷ , ценою отказа от ненавистной правым "Учредиловки".

Коротко говоря, Авксентьеву и товарищам предлагалось нарушить все торжественно данные при своем избрании им и всею Директорией обещания и вдохновиться примером Николая II, который, присягнув на верность финляндской конституции и затем грубо нарушив ее, снискал себе прозвище " Царя - клятво преступника".

Очень возможно, что, пойди Авксентьев на такой обман своих избирателей, колчаковского переворота 18 ноября не было бы. Но зато был бы

стр. 10

ничем не лучший замаскированный coup d'etat¹⁸ против Учредительного собрания. Авксентьев и Зензинов на него не пошли и были арестованы заговорщиками. Но их собрат по Директории Вологодский вместе со всем "деловым кабинетом" переворот "узаконил", а двое других - Виноградов¹⁹ и Болдырев - "сложили на пустой груди бесполезные руки" и ушли в сторону.

Соблазнять, однако, пробовали не одного Авксентьева. Когда однажды дошедшие в своих капитуляциях до геркулесовых столбов Авксентьев и Зензинов "не могли больше" и заявили, что уходят в отставку, то Болдырев в своем "дневнике" того времени последовательно записывал: "Таким образом - распад Временного Всероссийского правительства, и распад бесславный... По окончании заседаний Виноградов заявил мне, что в случае выхода всех четырех членов из Директории он советует мне сохранить власть в связи с сохранением военного главнокомандования... В общественных и военных кругах все больше и больше крепнет мысль о диктатуре. Я имею намеки с разных сторон". Но и Болдырев не решался пойти на циничный захват, после уфимских торжественных обещаний, абсолютной власти и без труда догадался: "Теперь идея эта, вероятно, будет связана с Колчаком" (В. Г. Болдырев, "Директория, Колчак, интервенты", Сибкрайиздат, 1925, стр. 86 - 87).

Стоит здесь отметить, мимоходом, еще один штрих. На следующий день, 29 октября, Болдырев записал про еще один демарш перед ним лидера местных правых кадетов Жардецкого²⁰ и других: "Идут ва-банк, намекая на упразднение Директории и сохранение одного Верховного главнокомандования... "Знаете ли вы, что Чернов ведет переговоры с большевиками?.." - яростно задает вопрос неистовый Жардецкий. Я заметил ему, что до меня слухов и сплетен доходит гораздо больше, чем он думает, что Чернову мы знаем цену, но одни слухи ничего не доказывают" (там же, стр. 87). А 22 июня 1922 г. "знающий цену Чернову" Болдырев из большевистской тюрьмы отправил ВЦИКу "покаянку", в которой признавал, что только советская власть способна к государственному строительству, что всякая борьба против нее вредна, и потому ходатайствовал о помиловании и предлагал ей свои "посильные услуги". Дальнейшие события полностью оправдали и два других упрека, обращенных "Черновскою грамотой" Директории: в "длящейся безнаказанности вдохновителей и руководителей омского контрреволюционного заговора" и в передаче омскому "Административному совету" Сибирского правительства всех важнейших общегосударственных функций.

История с ликвидацией первого Омского заговора представляла собой необыкновенно яркую иллюстрацию припадка "бледной немочи", овладевшей новой властью с рождения. 21 сентября от омского уполномоченного Чехсовета Рихтера Болдыреву было передано известие, что в Омск приехали два члена Омского правительства, Шатилов и Крутовский²¹ , и один из членов другой - дальневосточной - половины Сибирского правительства, Новоселов, вместе с Якушевым²² , председателем Сибирской областной Думы, некогда это Сибирское правительство избравшей. Все они арестованы какими-то офицерами и пропали без вести; одновременно в Томске произведены аресты многих членов областной думы.

Краем в это время управлял единолично, вместе с подобранным деловым "Административным советом", единственный бывший на месте член правительства Иван Михайлов - "штатский Наполеон", как его прозвали. Вместе с другим уехавшим на восток членом правительства, Вологодским, он составил план сделать свое произвольно сколоченное Сибирское правительство - Всероссийским, добившись его признания союзниками и затормозив, через т[ак] называемую] Сибирскую делегацию, выбор в Уфе какого-либо по соглашению всех местных правительств образованного "общепризнанного" правительства. Избранный в Уфе в Директорию, своевременно об этом извещенный и не отказавшийся от избрания Вологодский без конца тянул с положительным ответом, извещая в то же время своего соучастника, что появление Директории есть "досадное осложнение". Прибытие в Омск еще трех членов правительства грозило разрушить все замыслы заговорщиков.

стр. 11

Четыре человека - считая и Михайлова - уже составляли обладавший полнотою власти пленум. Был на лицо и еще один, Патушинский, подавший было в отставку, но решивший тотчас же взять ее обратно, тем более, что она еще не была принята всем составом правительства. Вологодский ему телеграфировал, что удовлетворить его просьбы не может и считает отставку совершившимся фактом. Было еще шесть членов Сибирского правительства на Дальнем Востоке, и все маневры Вологодского клонились к тому, чтобы вынудить у них их отставки; застигнутые врасплох и на момент согласившиеся, они, получив лучшую информацию, хотели взять отставки назад, но Вологодский объявил, что "уже поздно". В Омске, однако, было известно, что трое приехавших твердо намерены сменить саботирующую в Уфе все работы "делегацию Сибирского правительства". Тогда Михайлов пустил в ход простой маневр: он отказался явиться на заседание правительства, одним из членов которого он был, и продолжал управлять во главе Административного совета. Следом за этим и произошел арест трех мешавших ему коллег. Двое из них, Шатилов и Крутовской, под наведенными револьверами должны были написать прошение об отставке; прошения эти были доставлены тотчас же в Административный совет, который под председательством Михайлова отставки эти немедленно принял. Так из 13 избранных областною думою членов Сибирского правительства "выбыло" уже девять. За ними последовал и десятый - талантливый и популярный сибирский писатель Новоселов. Отказавшись исполнить требование офицеров, он, якобы "при попытке к бегству", был убит. Эта история стоила Ивану Михайлову навеки утвердившейся за ним мрачной клички "Ваньки Каина".

Член Чехосовета Рихтер сообщал, что Михайлов немедленно "издал распоряжение, согласно которому никто без его разрешения не может говорить по прямому проводу".

В своей книге "Между двумя большевизмами" Аргунов впоследствии задавал Ивану Михайлову вопросы: "Что же сделал он? Освободил арестованных? Арестовал Волкова²³ и всех, кто был с ним? Отнюдь нет". Но второй вопрос мог бы быть обращен им и к себе самому с товарищами.

Что же сделал Болдырев? Что сделали Авксентьев, Аргунов и все прочие будущие "всероссийские правители"? И что сделала Директория в целом, когда она была, наконец, сконструирована?

Во-первых, будущие "директора" скрыли от Уфимского государственного совещания происшедшие в Омске события. Почему? Объявление о них взрывало бы всю "сибирскую делегацию" и делало бы выбор Вологодского невозможным. Но вместе с этим шаталась вся комбинация - составления Директории сплошь из членов "Союза возрождения". Состав Директории неминуемо передвинулся бы влево. Таким образом, кандидаты возрожденцев в Директорию сделали то, чего Омск не достиг перерывом прямого провода: помогли Михайлову - правда, лишь на время - в деле сокрытия его деяний.

Во-вторых, когда председатель Чехосовета Павлу²⁴ заявил, что "следует Михайлова арестовать", и предложил для этого чешскую воинскую часть, расквартированную в Омске, то Болдырев не пошел на это, объяснив позднее это так: "Я был озабочен необходимостью подчинения чехов будущему русскому верховному главнокомандованию и не хотел сразу становиться в зависимое от них положение" (цит. соч., стр. 50). Зависимость от омских заговорщиков была ему приемлемее.

В-третьих, Болдырев вместо этого "поговорил" с военным министром Омского правительства, Ивановым-Риновым²⁵ , который заявил, "что им отдан приказ начальнику гарнизона Омска о ликвидации этой авантюры и что вопрос там будет безболезненно улажен". Трое офицеров, произведших аресты, были адъютантами этого самого "начальника гарнизона Омска", полковника Волкова, и действовали по его прямому приказанию. Иванов-Ринов, таким образом, обещал Болдыреву направить грозой Понтия на Пилата. Ген. Болдырев этим вполне удовлетворился.

стр. 12

В-четвертых, Директория нарядила строгое следствие о событиях, и верховным следователем "с чрезвычайными полномочиями" назначила А. А. Аргунова. Этот последний не обманул надежд своих доверителей и действовал вполне в их духе, заботясь свести игру к "ничьей". "Не без труда преодолевая сопротивление агентов Сибирского правительства, и особенно военных кругов, мне удалось прекратить преследование против думы... Крутовский и Шатилов были освобождены от всяких ограничений и восстановлены в правах министров, которыми они потом не пожелали воспользоваться" (то есть не пожелали заседать вместе с убийцами Новоселова). "Чехословаки отменили свое распоряжение об арестах и освободили Грацианова²⁶ " (Аргунов. "Между двумя большевизмами", Париж, 1919, стр. 29). Речь идет о правой руке Ивана Михайлова в Административном совете, которого чехи считали также ответственным за события. Аргунов не сообщает еще об одном из своих "освобожденных", прямом организаторе убийства. "Чехи, - читаем мы у Болдырева, - по инициативе некоторых демократических групп, арестовали начальника Омского гарнизона, полковника Волкова" ("Директория, Колчак, интервенты", стр. 51). Иванов-Ринов, в свое время успокаивавший Болдырева, что он приказал тому же Волкову "принять меры", по свидетельству того же Болдырева, не зевал и, благоразумно уезжая экстренно в далекую командировку, кстати уж Волкова "прихватил с собой на Дальний Восток, с целью спасти его от Чрезвычайной следственной комиссии Аргунова". Болдырев, правда, категорически приказал его вернуть назад, что Иванов-Ринов и выполнил; он при этом, однако, сделал представление, что выступление Волкова "может быть, юридически и преступно, но, в результате, несомненно, спасло положение", почему "широкая общественность" и считает Волкова только "исполнившим свой государственный долг"; а потому репрессия против него "может вызвать новую смуту". Болдырев от себя прибавляет: "Комиссия Аргунова в чрезвычайно запутанной обстановке Омска оказалась гораздо более мягкой, чем предполагал Иванов-Ринов". Волков остался безнаказанным и через месяц с небольшим участвовал в аресте уже самой Директории" (цит. соч., стр. 71).

Ознакомясь с инструкцией ЦК, Зензинов объявил, что находит "по меньшей мере бестактным призывать к поддержке правительства, подвергая его действия критике" (Зензинов, цит. соч., стр. 190).

Директория могла сколько угодно обижаться на то, что ее критикуют; но дело обстояло так, что ее надо спасать от ее собственной "абулии"²⁷ . И если бы она понимала, что сущность демократической власти в умении не только выносить критику, но и вслушиваться в нее, меньше обижалась и больше вдумывалась в сущность обращаемых к ней упреков, она, быть может, воздержалась бы хотя от таких карикатурных подробностей, как это распоряжение о доставлении в Омск того, кто должен будет ее арестовать.

Что касается упрека "грамоты" в сдаче всех правительственных функций в руки все того же Административного совета, настоящее место которого было на скамье подсудимых, то бесконечно возмущенная этим упреком Директория сама впоследствии подтвердила фактическое содержание упрека на все сто процентов.

Авксентьев, Зензинов, Аргунов и Роговский 15 декабря 1918 г. в Харбине официально заявили, что этот собственный их "всероссийский совет министров" - "с самых первых шагов Директории в Омске оказывал упорное сопротивление в ее стремлении к осуществлению суверенных прав"; а затем - 2 марта 1919 г. в г. Нью-Йорке - что с самого начала "этот деловой аппарат, в лице его наиболее энергичных членов, уже конспирировал против Директории и создавал обстановку будущего переворота", который затем и "был произведен по расписанию"; что и вообще "вся его политика была пропитана духом партийной нетерпимости и борьбы за власть, не останавливающейся перед всякого рода интригами и перед прямым насилием", перед "беспрерывными заговорами и переворотами".

стр. 13

Болдырев признал даже большее: он признал, что тот самый человек, ради включения которого в Директорию для безболезненного подчинения "сибиряков от Уфимского совещания [он] до конца скрывал омский "переворот Ивана Михайлова"", то есть П. Вологодский, "заседал в Директории исключительно для того, чтобы получать свежую информацию для своего совета о действиях и намерениях Директории. Все, даже секретные, заседания немедленно становились известными Совету и, конечно, облегчали его борьбу с Директорией" (цит. соч., стр. 84).

В те смутные времена, как увидим, это было не вовсе ново: важнейшие документы внутренней жизни партии социалистов-революционеров ее оппозицией тоже выносились наружу и превращались в оружие против нее в руках правых.

Точно так же и ген. Болдырев потом признал, что в то самое время, когда он грозил Центральному комитету партии социалистов-революционеров арестом²⁸ , "ближайший и самый опасный враг был... рядом, под боком и в тылу", и что сам он "к сожалению, несколько поздно понял, что достигнутое в Уфе соглашение надо было закреплять штыками" ("Директория, Колчак, интервенты", стр. 61).

Иными словами, он постфактум сообразил, насколько прав был Центральный комитет партии социалистов-революционеров, когда призывал всех членов партии к поголовной мобилизации и вступлению в Народную армию, указывая, что они должны быть готовы при необходимости повернуть штыки и в противоположную сторону, против "удара кинжалом в спину", нацеливаемого монархически-диктаторскою контрреволюцией.

Центральный комитет упрекал Директорию в том, что она отдает военные силы в руки реакционного генералитета. А в чем впоследствии признавался "директор" военных дел Директории, ген. Болдырев? Своим начальником штаба он назначил ген. Розанова²⁹ - будущего палача сибирского крестьянства; он говорит в свое оправдание, что тогда "не допускал совершенно, чтобы он мог сделаться тем Розановым, каким он оказался в бытность его в Красноярске, а затем и на Дальнем Востоке".

"Политическая его физиономия была мне почти неизвестна", - уверяет ген. Болдырев, тут же, однако, прибавляя: "Говорили, что он оказался слишком черным даже для Национального центра". Но это уже мало оставляет от "неизвестности". Болдырев упоминает, кроме того, что Розанов сам рекомендовался "убежденным монархистом" (стр. 117) и что ему передавали по поводу этого назначения неудовольствие Комуча; что он имел даже по этому поводу объяснения, "но решение осталось неизменным" (цит. соч., стр. 59). Протесты Комуча тогда только продвигали вперед назначение им опороченного. Тогда же появился на омском горизонте полковник Лебедев. Даже самому Болдыреву кидались в глаза маневры этого довольно прозрачного заговорщика еще в Уфе: "Шептался собиравшийся по близости кружок таинственного полковника Лебедева, являвшегося, по имевшимся при нем документам, посланцем юга, от ген. Алексеева" (там же, стр. 44). Имя Лебедева было давно известно как одного из главных заговорщиков, подготовлявшего корниловский мятеж и заведовавшего оперативной его частью. Начальник английского экспедиционного отряда в Сибири, полк. Джон Уорд³⁰ , бывший очень в курсе многих закулисных махинаций правых заговорщиков, писал о нем: "Как все должно было произойти, откуда исходили директивы, на кого должно было все обрушиться - было секретом..." Полковник (теперь генерал) Лебедев мог бы рассказать всю эту историю, хотя его имя даже и не упоминалось. "Посланный Деникиным с депешами в Омск, он стал центром группы отчаянных людей, которым недоставало только холодного рассудка, чтобы сделаться страшными" (Джон Уорд, "Союзная интервенция в Сибири, Госиздат, 1923, стр. 78 - 79). Болдырев делал грозные глаза в сторону ЦК ПСР, а заговорщики были с ним рядом. При Колчаке, разумеется, этот "доселе малоизвестный офицер генштаба" в политической суматохе "из полковников проскочил в наштаверхи". Генералу Розанову было доверено

стр. 14

формирование "особой бригады с артиллерией и конницей, которая должна была составить личную охрану Директории". Ее начальником был назначен некий "полковник Б." Он, как и Розанов, "как оказалось потом, сразу же попал в орбиту влияния диктатуры" (там же, стр. 62). По народной поговорке, козлов поставили стеречь капусту. "Я положил в основу моей деятельности доверие", - глубокомысленно объяснил впоследствии Болдырев.

Неудивительно, что при таких условиях заговорщикам мало самим что оставалось и делать: все уже было Директорией "разжевано и даже в рот положено". Человек, взявшийся потом легально оформить переворот, член Директории Вологодский, впоследствии словоохотливо рассказывал: "Те, которые лелеяли мысль о неограниченной диктатуре, знали, что стоит только сделать напор, и Директория падет" (интервью 6 декабря с сотрудниками омских газет).

Что же нужно было еще заговорщикам? Им недоставало человека, который бы мог послужить, так сказать, "живым знаменем" русского бонапартизма. Директория и тут объективно пришла им на помощь. Через Омск проезжал адм[ирал] Колчак, движимый, по его словам, "желанием пробраться на юг к ген. Алексееву". У ген. Болдырева "никакого предубеждения" и против него, разумеется, не было (ведь он "положил в основу своей деятельности доверие"), и он "вполне искренне стремился задержать его для работы в Сибири" (стр. 72). Коллеги от него не отставали, и Аргунов пишет: "На пост министра военного был приглашен г. Колчак, как лицо... чуждое, казалось бы, местных интриг" (стр. 30). Авксентьев на банкете 6 ноября провозгласил тост: "Предлагаю выпить за наше блестящее прошлое и, надеюсь, блестящее будущее - за адмирала Колчака" (Гинс, т. 1, стр. 283).

Узнав об этом назначении, вся съездовская демократия так и ахнула. Прежде чем летом 1917 г. русские "наци"³¹ , русские "бонапартисты" обрели себе главу в лице ген. Корнилова, их надеждой был фрондировавший против Временного правительства адм[ирал] Колчак. Его кандидатура в диктаторы так муссировалась тогда желто-демагогической прессой, и сам он так был обращен "лицом к демагогии", что Временное правительство, во избежание необходимости его арестовать, поспешило отправить его в дальнюю заграничную командировку. Только правительство, которому наскучило жить, могло в условиях Омска обзавестись таким военным министром. Но на все возражения людей из ЦК два самоуверенных "директора", Авксентьев и Зензинов, отвечали, что Колчак был бы действительно опасен вне правительства, но перестает быть опасным втянутый в него. Тактика "обволакивания" имела свою логику.

Характерна была встреча, которую Директории уготовил Омск. Ей не было даже сначала в городе места, и она жила в вагонах, отведенных к станции Ветка. О ней издевательски говорили как об "усевшемся на ветке воробьином правительстве", на которое можно "дунуть - и оно слетит" (рассказ Авксентьева о выходке атамана Красильникова³² ). А Директория с самоубийственным усердием отталкивала всех союзников; она частью формально распустила, раскассировала, частью дезорганизовала и деморализовала все организации, на которые могла бы опереться. А в речах, обращенных налево, Директория все еще вставала на ходули, поддерживая видимость чуть ли не "коллегиального абсолютизма". Зензинов вычислял в своем дневнике, что каждый директор представляет собою "1/5 Величества". Они даже не замечали, что "смешное убивает".

[Директория] поставила ставку на собственных злейших врагов и дала им в руки все козыри в игре. В конце концов партия социалистов-революционеров, более всех имевшая оснований быть удрученной личным составом Директории, одна попробовала при ее гибели встать на ее защиту. Но и она к этому моменту была глубоко расстроена. Н. П. Огановский³³ , член ультраправого крыла партии, уже говорил Авксентьеву, что ему "раскол в фракции кажется неизбежным" и что их группа хочет поднять знамя бунта против Центрального комитета. Но пропущенного уфимскими представителями ЦК

стр. 15

в "директора" Авксентьева опасения раскола не остановили; он с легким сердцем отвечал: "Раскол, по-видимому, при таких условиях, рано или поздно неизбежен, и скорее рано, чем поздно", и благодарил протестантов за их "мужество". А на противоположном полюсе партии откликалось эхо: готовность уйти из партии, мириться с большевиками. Партия трещала по швам. Биться за такую Директорию в народных низах ни у кого не было охоты, и все призывы Центрального комитета прозвучали, как холостой выстрел. Полковник Уорд про Директорию написал жестокие слова: "Члены его были самыми отчаянными банкротами, которых когда либо производила Россия" (цит. соч., стр. 79). Это суждение фабулярно-невежественного³⁴ в русских делах англичанина - едва ли не единственное, которое в унисон с ним могла бы на основании горького опыта произнести и вся левая общественность Приуралья и Сибири. Хотя, конечно, на этом примере оправдывается известная фраза: когда совершенно разные люди говорят одно и то же, то это одно и то же означает не одно и то же.

(Продолжение следует)

Примечания

1. Так в тексте. Имеется в виду Уфимское соглашение.

2. Михайлов Иван Адрианович (1890 - 1946) - один из организаторов колчаковского переворота в ноябре 1918 г., бывший эсер. Министр финансов Временного Сибирского правительства, затем Директории и правительства Колчака. С мая 1919 г. являлся также министром торговли и промышленности. Его подозревали в организации убийств политических противников. В 1920 г. эмигрировал в Китай. Впоследствии сотрудничал с японской разведкой. В 1945 г. захвачен советскими властями, увезен в Москву и казнен.

3. Новоселов Александр Ефимович - писатель, эсер, министр внутренних дел Временного Сибирского правительства.

4. Авксентьев, Аргунов и Зензинов впоследствии сами говорили о самих себе, "вышедших из рядов ПСР", как о членах Директории, "кандидатура которых была выдвинута и принята на Уфимском совещании правым крылом его, в том числе делегацией сибирского правительства" (см. декларацию их в харбинской газете "Маньчжурия" от 15 декабря 1918 г. и в Нью-Йоркском "Русском слове" от 27 февраля 1919 г.). - Примеч. Чернова.

5. Чехословацкий национальный совет (Национальный совет чешских и словацких земель) - политическая организация чехословацкой либеральной эмиграции. Основан в Париже в 1916 г.; председатель Т. Масарик. В октябре 1918 г. объявил себя Временным правительством Чехословакии. Богдан Павлу был председателем российского филиала совета с лета 1918 года.

6. Имеется в виду окружение великого князя Кирилла Владимировича, соперничавшего в эмиграции с великим князем Николаем Николаевичем в претензиях на российский престол.

7. Махин Федор Евдокимович (1882 - 1945) - полковник, член ПСР с 1906 года. Окончил академию Генерального штаба в 1914 году. По решению ЦК ПСР весной 1918 г. поступил на службу в Красную армию. В июле 1918 г. перешел на сторону Народной армии Комуча. В сентябре 1918 г. назначен главнокомандующим этой армией. С 1920 г. эмигрант. Жил в Югославии. В годы второй мировой войны участвовал в партизанском движении, затем служил в Народно-освободительной армии Югославии. Генерал-лейтенант (1944 г.).

8. Лебедев - офицер в штабе Корнилова в 1917 году. Был представителем Деникина в Сибири в 1918 году. Участник переворота Колчака. Был произведен в генеральское звание и назначен начальником штаба верховного главнокомандующего, затем военным министром.

9. Степанов Р. П. (?-1922) - генерал. Помощник командующего Оребургской армией ген. А. С. Бакича. В марте 1920 г. перешел китайскую границу и был интернирован. Позже совместно с Бакичем пытался организовать вооруженное выступление против большевистской власти. В 1921 г. захвачен Красной армией.

10. В 1917 г. золотой запас России был вывезен по решению Временного правительства в Казань. После занятия ее антибольшевистскими силами в 1918 г. он был перевезен в Омск, а затем в Иркутск. После ареста Колчака остатки золотого запаса были переданы в Иркутске Сибревкому (2200 пудов золота и платины). Часть золотого запаса перед этим была передана зарубежным банкам в обеспечение кредитов на закупку оружия для антибольшевистских армий. В 1925 г. 325 млн. франков были переданы из французских банков советским органам. Судьба остальной части золотого запаса остается неизвестной. По поводу ее в литературе появляются всевозможные мнения и домыслы.

стр. 16

11. В ночь на 18 ноября 1918 г. в Омске была свергнута власть Директории, адмирал Колчак (1873 - 1920) провозглашен Верховным правителем России. В результате был установлен режим военной диктатуры в Сибири, на Урале и Дальнем Востоке. 6 января 1920 г. Колчак передал звание Верховного правителя генералу А. И. Деникину (см. ДРОКОВ С. В. Александр Васильевич Колчак. - Вопросы истории, 1991, N 1).

12. Имеется в виду дивизия латышских стрелков, созданная в 1916 г. и с весны 1918 г. активно участвовавшая в гражданской войне на стороне красных. Латышские стрелки использовались для охранных и карательных задач, для массового террора.

13. Гинс Георгий Константинович (1887 - 1971) - профессор Омского политехнического института. В 1918 - 1919 гг. управляющий делами правительства Колчака в Омске, член Совета Верховного правления России. С 1920 г. эмигрант в Китае. В 1921 г. опубликовал в Пекине мемуары "Сибирь, союзники и Колчак". Затем находился на советской службе. До 1926 г. работал начальником канцелярии и главным государственным контролером Китайско-Восточной железной дороги. В 1941 г. переехал в США.

14. Ключников Юрий Вениаминович (1896 - 1938) - специалист в области международного права, приват-доцент Московского университета. Член партии кадетов. В 1918 г. министр иностранных дел правительства Уфимской Директории, затем в правительстве Колчака. В 1919 г. уехал за границу. Жил в Париже. Был одним из инициаторов движения сменовеховства, в 1923 г. возвратился на родину. Работал в Коммунистической академии, был консультантом Наркомата иностранных дел. В 1934 г. выслан в Карелию. Расстрелян во время "большого террора".

15. Деникин Антон Иванович (1872 - 1947) - генерал. Во время первой мировой войны командовал бригадой, дивизией, корпусом. В 1917 г. командующий Западным, а затем Юго-Западным фронтами. В 1918 г. главнокомандующий Добровольческой армией, в 1919 г. - главнокомандующий Вооруженными силами Юга России. С января 1920 г. Верховный правитель Российского государства. В апреле 1920 г. эмигрировал. Жил во Франции, после второй мировой войны - в США (см.: КОЗЛОВ А. И. Антон Иванович Деникин. - Вопросы истории, 1995, N 10). Автор воспоминаний "Очерки русской смуты" (тт. 1 - 5, 1921 - 1923; Вопросы истории, 1990 - 1993, 1995).

16. Миллер Евгений Карлович (1867 - 1939) - генерал-лейтенант. В мае 1919 г. был назначен Колчаком командующим войсками Северной области, в сентябре 1919 г. начальником края. В 1920 г. эмигрировал. Жил во Франции. В 1930 г. возглавил Русский общевоинский союз. В 1937 г. был похищен советскими агентами, вывезен в Москву и расстрелян.

17. Юденич Николай Николаевич (1862 - 1923) - генерал. В 1919 г. главнокомандующий войсками Северо-Западного фронта. В декабре 1919 г. отступил в Эстонию, где был интернирован. С 1920 г. эмигрант (см.: ЦВЕТКОВ В. Ж. Николай Николаевич Юденич. - Вопросы истории, 2002, N 9).

18. Coup d'etat (фр.) - государственный переворот.

19. Виноградов Владимир Александрович (1874-?) - омский общественный деятель, кадет. Член Уфимской Директории.

20. Жардецкий В. А. - юрист, один из лидеров сибирских кадетов. Стоял на правых позициях. В 1918 г. участвовал в подготовке переворота Колчака и поддержал его правительство.

21. Шатилов Михаил Бонифатьевич - эсер, в 1918 г. член Временного Сибирского правительства в Омске; Крутовский Владимир Михайлович - врач, член партии народных социалистов. В 1918 г. министр здравоохранения Временного Сибирского правительства. Оба были принуждены правыми офицерами подать в отставку и эмигрировать.

22. Якушев Иван Александрович (1882 - 1935) - эсер, председатель Сибирской областной думы в 1918 году. В 1921 г. исключен из ПСР за нарушение решений партийного руководства. Находясь в эмиграции в Западной Европе, продолжал выступать в качестве эсера.

23. Волков Николай Константинович (1875-?) - кадет. После Октябрьского переворота один из руководителей московского Национального центра. С весны 1919 г. находился в Омске, был начальником гарнизона и одним из руководителей Восточного отдела кадетской партии. С 1920 г. в эмиграции.

24. Павлу Богдан - председатель российского филиала Чехословацкого национального совета в 1918 году. В декабре 1918 г. филиал был ликвидирован и заменен специальной коллегией во главе с Павлу. В 1919 г. ее возглавил В. Гирса. Резиденцией коллегии был Челябинск, но часть ее членов находилась в Екатеринбурге.

25. Иванов-Ринов Павел Павлович (1869-?) - подполковник, затем генерал. Военный министр Временного Сибирского правительства в Омске. Атаман Сибирского казачьего войска.

26. Грацианов Александр Александрович - управляющий Министерством внутренних дел Временного Сибирского правительства в 1918 году.

27. Абулия - психопатологический синдром. Характеризуется вялостью, нарушением волевого импульса, отсутствием желания деятельности. Может рассматриваться как начало психического заболевания.

стр. 17

28. Особый вид благодарности: вывезенный из Советской России и благополучно перевезенный через фронт Болдырев был Центральным комитетом ПСР в лице его члена Д. Д. Донского [ Так в тексте].

Зензинов пишет: "Вологодский и ген. Болдырев высказались за немедленный арест ЦК". Впрочем - при условии, что будут арестованы поющие "Боже царя храни" и что противо-государственность ПСР установят судебные власти (самодельные судебные власти реакционного Сибирского правительства!). Зензинов дал обещание высказаться "не только за арест ЦК, но и всех членов ПСР" ("Государственный переворот адм. Колчака", стр. 192.) - Примеч. Чернова.

29. Розанов Сергей Николаевич (1869 - 1937) - генерал-лейтенант. Начальник штаба главнокомандующего вооруженными силами Временного Всероссийского правительства в Омске. Затем командовал Канско-Тайшетским фронтом белых и был главным начальником Приамурского края. Позже находился в эмиграции.

30. Уорд Джон (1866 - 1934) - начальник английского экспедиционного отряда в Сибири в 1918 году. Политический советник Колчака. Автор книги "Союзная интервенция в Сибири", переведенной и изданной в Москве в 1923 году.

31. Чернов проводит сопоставление правых российских деятелей, в частности генерала Корнилова, с членами Национал-социалистической рабочей партии Германии, используя это сопоставление не для анализа по существу, а для того, чтобы опорочить этих деятелей.

32. Красильников И. Н. (?-1920) - войсковой старшина (полковник) Сибирского казачьего войска. Участник переворота Колчака. Затем генерал. Умер от сыпного тифа.

33. Огановский Николай Петрович (1874 - 1938) - экономист, участвовал в создании Крестьянского союза (1905 - 1907 гг.). Один из руководителей Народно-социалистической партии. В 1918 г. участвовал в деятельности Комуча, Уфимской Директории и правительства Колчака. Затем пошел на примирение с большевистской властью. С 1921 г. работал в Наркомате земледелия. Расстрелян во время "большого террора".

34. Фабулярно-невежественный - фантастически, потрясающе невежественный.

Постоянный адрес данной публикации: