Объектом данного исследования стали взаимоотношения российской армии с пестрым по этноконфессиональному составу населением северо-западных губерний империи.

The article is devoted to the interaction between the Russian army with the ethnically and confessionally variegated population of the North-Western territories.

Ключевые слова: Крымская война, расквартирование войск, северо-западные губернии.

До начала XX в. повседневную жизнь военнослужащих во многом определяло направление их расквартирования. Быт армейских частей напрямую зависел от этноконфессиональной принадлежности автохтонного населения. Существовавшая в то время квартирная (или постойная) повинность сближала его с военнослужащими, буквально, до метра: не имея возможности за свой счет построить казармы, муниципалитет был обязан селить постояльцев в приватных домах. В осенне-зимний период солдаты и офицеры, освободившись от занятий по службе, долгие месяцы проводили в окружении своих "домочадцев". Длительное присутствие войск существенно влияло на занятия местных жителей, их общественно-политические настроения.

"В воображении молодых офицеров, - вспоминал В. Крестовский о пребывании в северо-западных губерниях с белорусско-литовским населением, - Западный край представлялся в стародавних образах златокудрых разбитных паненок, в грохоте размашистых фигур лихой мазурки, в раздолье поэтических "маювок", в "романсованьи" с миловидными польками, а также в образе услужливых евреев-факторов, которых иногда можно для острастки потаскать за пейсы; представлялся этот заветный край и в виде прекрасных охот на "сарн" и "дзиков" в девственных пущах, и в виде веселых поездок в гости по помещикам, по местечковым ярмаркам, и, наконец, кроме всех этих прелестей, мелькала в умах приятная надежда на возможность новых военных экспедиций, то есть, иными словами, на возможность подраться с какими-то там повстанцами, отличиться, получить крестик и т.п. Вообще, представления нашей молодежи о новом для нее крае были розово-поэтичны" [1.С. 197]. Именно сюда с началом Крымской войны предстояло отправиться отборным частям императорской гвардии для усиления охраны границы и предотвращения высадки возможного десанта.

Арлукевич Александр Брониславович аспирант Гродненского государственного университета им. Я. Купалы.

"Положение, переживаемое войсками Петербурга в первой половине 1854 года, - вспоминал Гулевич, - было весьма беспокойным: каждую минуту можно было ожидать тревоги, каждую минуту войска могли быть двинуты в поход; при этом полнейшая неизвестность о направлении похода еще более увеличивала трудности тогдашнего положения. И лишь август принес долгожданные вести. "Наступило время, - писал Государь, - двинуть гвардию к границе, постепенно и без торопливости. Движение начать со 2-й гвардейской дивизии, направив ее на Динабург, для дальнейшего следования, ежели приказано будет, или для расположения под Вильной, быть может на зиму". Первую гвардейскую дивизию предполагалось оставить в Петербург до выяснения дел с десантом в Финляндии, после чего направить ее в Брест или Гродно. Третьей дивизии были назначены зимние квартиры в Риге. Отбыв инспекторский смотр Наследника Цесаревича Александра Николаевича, лейб-гвардии Финляндский полк выступил из Петербурга 9 сентября в 5,5 часов утра и направился к западным границам, в числе прочих полков гвардии. 12-го сентября полк проходил через Гатчину, где в 9 часов утра приветствовал Государя Императора Николая Павловича и получил от Его Величества напутственное благословение" [2. С. 317 - 325]. "С радостью услышали в сентябре приказ о выступлении в поход к западным границам (также солдаты и офицеры лейб-гвардии Казачьего полка. - А. А.). В Гатчине, на дворцовой площади произведен был полку в четырехэскадронном составе Высочайший смотр. Государь Император выехал перед полком в лейб-казачьем мундире. Проехав по фронту и милостиво поблагодарив за службу, Он стал на средину площади и, сняв кивер преклонил чело свое, читая молитву [...] Потом, Государь, осенив себя крестным знамением, благословил лейб-казаков в путь" [3. С. 476].

Уже в июле 1854 г. военное министерство сообщило гродненскому губернатору барону Ховену о предстоящем движении войск гвардии к западной границе. Их правая колонна, должна была пройти по территории края в период между 20 сентября и 14 октября 1854 г. через Волковыск, Свислочь, Рудню, Беловеж, Каменки, Каменец-Литовский, Черновцы и Брест-Литовск. Средней колонне предстояло двигаться в период между 10 и 23 сентября через Дзенциол, Задворже, Слоним, Мижевичи, Считно, Селец, Пружаны, Терешев, Чимеры, Черновцы и Брест-Литовск; левой колонне - между 14 и 25 сентября - через Моловиды, Чемелы, Михновичи, Березу, Сватбичи, Запруды, Кобрин, Ракитницу и Брест-Литовск [4. Оп. 3. Л. 3 - 3об.]. В сентябре 1854 г. по Ковенскому шоссе из Санкт-Петербурга к Ди-набургу и Вильно маршеровали: 2-я лейб-гвардии пехотная дивизия, лейб-гвардии 2-я артиллерийская бригада, лейб-гвардии саперный батальон, два дивизиона лейб-гвардии Казачьего полка и лейб-гвардии Донская батарея. Не один раз командующие гвардейскими войсками просили местных уездных чиновников о предварительном ремонте дорог и мостов на своем пути [4. Оп. 13. Д. 794. Л. 57об.].

Губернатор, получая "выписки из маршрута с показанием когда именно в каких местах будут проходить войска" (эти документы назывались "маршрутными картами"), "делал зависящие распоряжения о командировании гражданских чиновников для встречи и сопровождения, приготовления квартир, улучшенной пищи и обывательских подвод, обязав чиновников сих засвидетельствовать статьи по шнуровым книгам в расходе за продовольствие и покупку горячего вина и взятые подводы" [4. Оп. 29. Д. 846. Л. 80 - 80об.]. Местные органы полиции также активно содействовали передвижению гвардии в границах контролируемых ими уездов что осуществлялось во многом благодаря привлечению подвижных средств населения (лошадей и подвод). В среднем, четвертая часть подвод, двигавшихся в составе армейских обозов, принадлежала "обывателям" [4. Оп. 29. Д. 846. Л. 6 - 6об.]. Как правило, по приходу в деревню, лежащую в конце перегона (прогона), кто-либо из унтер-офицеров договаривался о выставлении обывательской подводы с представителями сельской общины (сотским или десятским) [1. С. 42]. Обыватели получали за это в лице

своих представителей (сельских старост) так называемые контрамарки или расписки, которые в последствии обналичивались [4. Оп. 1. Д. 879. Л. 15об.]. Ответ на вопрос, почему прогоны не оплачивали наличными деньгами на месте, можно найти в одном из посланий на имя гродненского губернатора: "Как при выборе даже самых лучших нижних чинов (в данном случае имеются в виду, вероятно, унтер офицеры. - А. А.) трудно ручаться, чтобы кто-либо из них не растратил денег, которые были даны им на уплату прогонов, а по неграмотности, не были бы в состоянии вести отчетности, что по сим уважениям не предвидится другого средства, как только то, чтобы прогонные деньги за подводы были уплачены жителям по распоряжению гражданского начальства" [4. Оп. 29. Д. 846. Л. 223об.].

Передвигались армейские обозы медленно, в день проходя в среднем от 15 до 30 верст. К примеру, дорога для Финляндского полка из Петербурга в Вильно осенью 1854 г. заняла долгих два месяца [2. С. 317 - 325]. Передвигавшиеся на подводах части, могли задержать в дороге дождь, распутица, метель и т.п. [4. Оп. 29. Д. 846. Л. 42об]. Начальник 3-й пехотной дивизии писал Гродненскому губернатору от 3 февраля 1855 г.: "По случаю постигшей в настоящее время метели обывательских подвод на станциях к назначенному в маршрутах сроку заготовлено не было. Поэтому войска выступят из Гродно только по наступлению хорошей погоды" [4. Оп. 29. Д. 846. Л. 54]. Солдаты пехотных полков шли пешком, офицеры - в нанятых на почтовых станциях повозках, за ними тянулись подводы с полковым хозяйством. Так, полковой обоз Московского полка выглядел следующим образом: 26 ротных повозок, 24 провиантские телеги, 17 офицерских повозок, две телеги для лазаретных вещей, церковная фура, инструментальная повозка, казначейская телега, шесть телег для перевозки больных, аптечный вьюк, "ящик для казны и дел", 13 патронных ящиков, 94 полковые подъемные лошади, 72 фурштатские лошади. Полк был обеспечен четырехдневным провиантом, для полковых тяжестей было взято 42 обывательские подводы и еще 30 для "слабосильных" нижних чинов [4. Оп. 29. Д. 846. Л. 70об. -71]. Во время маршей каждой повозке определялось ее место самым строжайшим образом. С. Гулевич вспоминал: "В походе гвардейские полки должны выступать по ротно до особого приказания. Для каждой роты было определено свое место в строю, который замыкался караулом. При караульной роте следовали: знамена, обоз, лазарет, музыканты и нестроевые нижние чины. Караульные роты сменялись после дневки на первом привале. При дежурной роте постоянно следовала штуцерная команда. Каждую колонну войск в пути сопровождал колонный офицер, отвечавший за правильную организацию ее движений [4. Оп. 29. Д. 834. Л. 8об.]. Колонны также сопровождали провиантмейстеры, назначенные обер-провиантмейстером гвардейских корпусов. По словам последнего, малейшая "остановка в продовольствии войск гвардии" должна была лечь на его ответственность, "а равно на те лица, от коих произойдет остановка или замедление в доставлении нужных сведений или в оказании содействия", т. е. местных чиновников [4. Оп. 13. Д. 794. Л. 7об.]. Генерал-провиантмейстер свиты его императорского величества генерал-майор князь Долгоруков по случаю предстоящего похода писал Виленскому генерал-губернатору Бибикову: "Долгом считаю покорнейше просить Вас, Милостивый Государь, о сделании распоряжения, чтобы местные гражданские чиновники вверенной вам губернии оказывали со своей стороны означенным лицам всевозможные содействия по заготовлению провианта, фуража, мяса, соли, и вина, чтобы они сообщали без замедления справочные цены, указывая промышленников и места, где купить продукты с большей выгодой будет сложно, а также способы к перевозке, где она требуется" [4. Оп. 13. Д. 794. Л. 1 - 1 об.]. Это не значит, что войска совсем не брали с собой никаких продуктов. Они имели небольшой запас муки, крупы, хлеба или сухарей, пополняя его в пути следования из провиантских магазинов или покупая на местных рынках по тем же ценам, по которым приобретали продукты и местные жители.

Проблема заключалась в том, что армейские колонны должны были следовать достаточно быстро, а остановка в местах торговли, которых в то время было не так уж много и которые зачастую лежали на значительном удалении от прямого пути их следования, могла занять слишком много времени. Поэтому местные чиновники, по возможности, должны были заранее заготовить продукты и доставить их по маршруту следования войск. Заготовка дров для кухонь гвардейских дивизий была возложена на дворянство губернии [4. Оп. 29. Ф. 834. Л. 38].

Земские суды и городничие, в ведении которых находились населенные пункты, лежащие на пути следования гвардии, на местах заботились об отводе "денных и ночных" квартир [4. Оп. 29. Д. 846. Л. 40]. Гвардия двигалась по территории края на ощупь, не зная, что ее ждет в соседней волости. Маршрутными картами обозначались лишь центральные "ночлежные пункты", вокруг которых армейские подразделения могли размещаться на удалении пяти верст. Покидая очередную стоянку, гвардейцы заручались квитанцией, подтверждавшей, что "во время дневки или ночевки в деревне обывателям обид и притеснений от воинских чинов сделано не было, а равно безденежно, или же за деньги насильным образом ни у кого ничего не требовалось" [4. Оп. 29. Д. 124. Л. 38]. "Крестьяне, иногда справедливо, а иногда и облыжно, непременно заявляли кляузные претензии: у Ясюка, мол, огород потоптали, а у Мацея шлея да два куля соломы из сарая пропали, а у Криштофа из-под хмелю тычины не весть куда повыдерганы - все это суть претензии, которые следует удовлетворить, потому что не наряжать же формального следствия из-за Мацеевых кулей да из-за Криштофовых тычин, когда завтра на рассвете эскадрону выступать из деревни. Значит, вахмистру надо помириться, чтобы получить квитанцию. А как помириться - дело известное. И староста с сотским, и Мацей с Ясюком очень хорошо уже, из долгого житейского опыта, знают способ этого мира. Они знают, что вахмистр любезно и дружелюбно зазовет их в корчму, поставит им две или три кварты водки; Мацей с Ясюками напьются, покалякают, посчитаются кто чем, прослезятся и скажут: "А бувайце здоровеньки, брацики! Вертайтесь до нас, да каб паскарейш!.. Дай вам Боже вяселы пуць! Пращавайце!" - и эскадрон расстается приятелем со всеми Ясюками и Криштофами, все претензии которых, настоящие или мнимые, в сущности заключаются лишь в получении дарового угощения двумя-тремя квартами водки" [1.С. 10 - 11].

Никаких строгих требований к качеству и количеству хозяйского приварка, которым те обязаны были почивать постояльцев, не существовало - кормили "чем были богаты": "Накормят его (солдата в крестьянской хате. - А. А) чем Бог послал, но уж, конечно, тем, что и сами едят, и не их вина, если едят они испокон веку плохо, кроме картошки да гороха ничего не смакуючи; разве что когда к Рождеству да к Святой "кабаны поколят" - то тогда и борщ со свининой, и кашу с салом на стол подадут, а в обыкновенное время все больше картофельного "затиркою" да кулешиком пробавляются. Литовско-русский крестьянин просто поражает глаз непривычного человека своим хилым, болезненно-бледным, робко-забитым и как бы отощалым видом. В этой курной хате солдат - свой человек, особенно если полюбился хозяйке или хозяйской дочке. Крестьянская женка или дочка непременно моет его белье и к празднику - гляди - сошьет ему сорочку, или по-здешнему "кошулю"; а постоялец чем может помогает по хозяйству: дров нарубит, лучин для светца надерет, воды наносит - и живет таким образом хлоп с солдатом весьма дружелюбно, уделяя ему и место за столом, и угол на печке, и часто "прощает", т.е. дарит солдату его паек казенный" [1. С. 57]. В городах и местечках отношение мещан, большинство из которых составляли евреи, к приготовлению приварка разительно отличалось от ситуации в деревне: "Еврейская семья могла довольствоваться неимоверно малой долей самой неприхотливой пищи: фунта два хлеба, селедка да несколько цибулек (луковиц. - А. А.) - вот и все дневное пропитание. Только к шабату готовили они себе пищу получше: щуку маринованную или фаршированную с перцем, кутель запекут; но

это пища "коширная", т. е. чистая, и солдату ее не дадут отведать. Вообще, солдату еврей не дозволит сесть за тот стол, за которым сам он сидит с чадами и домочадцами: солдат ест "трефное", и все, что ни исходит от него, есть "треф", поэтому прикосновение к коширному столу, к коширной ложке, тарелке, к коширной посудине неизбежно "потрефит" их, т.е. осквернит и сделает негодными к употреблению. Для солдата евреи заводят особый горшок, в котором особо варят ему пищу, избегая по возможности даже в самой печи ближайшего соседства горшка трефного с горшками коширными. Когда солдат ест, то свою посудину он должен поставить либо на лавку, либо на какое-нибудь особое приспособление, вроде скамейки, табурета, чурбана, но никак не на тот стол, за которым едят сами евреи; исключение допускается только в корчмах, где непременно имеются трефные столы, предназначенные для нечистых "гоев", к числу которых относятся все, кто не суть евреи. В местечках живут иногда и не совсем-то бедные евреи, которые держат свои лавки, занимаются каким-нибудь более или менее определенного свойства "гандлом" и потому имеют возможность питаться чем-нибудь лучшим, нежели селедки и цибульки; и действительно, они несравненно менее отказывают себе в более лакомом и питательном куске; но опять-таки этот кусок никак не для солдата" [1. С. 57]. Таким образом, при очевидной бедности края, сытность солдатского обеда полностью зависела от состоятельности и нравственно-религиозных традиций хозяина. "К весне 1845 г. продовольствие гвардии от жителей было найдено несоответствующим: уплачивая квартирохозяевам деньгами, получаемыми от казны, солдат частенько голодал, как вследствие невозможности достать необходимые продукты по бедности края, так и вследствие плохого приготовления варки - обычного среди тамошнего населения. Хлебопечение в большей части рот производится по квартирам; оттого нередко попадался хлеб сырой и недопеченный. Вследствие этого, приказано было производить довольствие исключительно из котла, причем отпуск припасов производился не деньгами, а натурою; варку приказано было готовить в каждой деревне отдельно" [1.С. 324]. Что касается питания офицеров, то они за счет своего жалования самостоятельно в индивидуальном порядке закупали продукты у местного населения. В городах они заводили одного-двух поставщиков из еврейской среды, которые обслуживали сразу всех офицеров полка: скупали все необходимые продукты у местных торговцев и перепродавали офицерам, имея с этого небольшую прибыль.

Генеральный штаб, отправляя полки, дивизии и целые корпуса к очередному месту дислокации, вообще не заботился о том, где и как разместятся последние по прибытию: он лишь указывал районы расквартирования на карте, а дальнейшая судьба солдат и офицеров переходила в руки местной администрации. Сегодня применительно к событиям исследуемого периода можно часто слышать: "Здесь стоял такой-то полк, а там такой". Но полки в то время насчитывали в своих рядах, в среднем, до двух тысяч солдат и офицеров, и держать их постоянно в одном месте не представлялось возможным. О современных стереотипах казарменного довольствия и панорамах аракчеевских военных поселений нужно забыть. В одном месте, что встречалось не часто, особенно в уездных городах, могла квартировать (или как мы говорим в обыденной жизни, "стояла") в лучшем случае отдельная рота. Почти всегда его отдельные части были разделены расстоянием в десятки километров.

Как хозяин указывает в своем доме гостю место для ночлега, так и местные власти (магистрат, сельские старосты) определяли места для расквартирования императорских войск в своем городе или деревне. Квартирные комиссии, сформированные из состава местных жителей, достаточно свободно меняли места расположения отдельных подразделений в черте города. При этом последним отводилась роль безмолвной жертвы, вынужденной терпеть, порой, нечеловеческие условия [4. Оп. 5. Д. 1023. Л. 157]. Это важно для понимания культуры административных отношений исследуемого периода. Казалось, что мешало полковнику или генералу в принудительном порядке занять для подчиненного ему подраз-

деления понравившийся городской дом. Однако, напротив, военное руководство покорно ожидало решения проблемы местными чиновниками. В отношении исполнения постойной повинности органы местного самоуправления ставили перед собой три основные задачи: 1) свести затраты на расквартирование войск до минимума, переложив эту обязанность на государство (при этом они отстаивали каждый клочок земли, каждое строение, не желая безвозмездно передавать что-либо в пользование войск); 2) заставить государство заплатить за используемые войсками строение как можно больше денег; 3) полностью исключить случайные затраты по разного рода довольствию войск, идти на которые их не обязывало законодательство. Местные государственные чиновники также старались избавиться от хлопот, связанных с расквартированием войск. Этим в пределах уездов помимо квартирных комиссий занималась полиция и уездные комитеты по натуральным земским повинностям, которые в своей работе придерживались тех же принципов. Местные власти, решая проблему военного постоя, не подчинялись распоряжениям военного командования. Это парадоксально, но последнее никак не могло в этом отношении повлиять на судьбу своих подчиненных.

Местные жители предоставляли в распоряжение гвардии самые непригодные, а, иногда, бесхозные, полуразрушенные здания на краю города или местечка (делалось это исключительно в соображениях экономии и не являлось выражением неприязни). При этом утверждали, что других, лучших, помещений они отвести не могут или их нет. Войска, заняв новую квартиру, в большинстве случаев сырую, холодную и неустроенную, пытались заставить местных чиновников найти лучшее здание, активно привлекая на свою сторону губернатора. Начиналась бесконечная переписка, которая ни к чему в итоге не приводила. Решения бесчисленных комиссий "для освидетельствовании пригодности здания", тут же оспаривались. В итоге, если жители и находили другое помещение, то оно было ничем не лучше первого. К этому времени войска могли покинуть район дислокации. Каждая из сторон упрямо стояла на своем, составляя встречные жалобы и "претензии", а губернские чиновники в равной степени уважали позицию одних и других. Красноречиво об этом свидетельствует личный пример генерала Паткуля (командира Павловского полка), который в ветхом доме, выделенном ему Волковысской квартирной комиссией, "ни днем, ни ночью не снимал шинели". Квартировал генерал в этом более чем скромном жилище вместе с женой и детьми. При этом, Волковыск был достаточно крупным уездным центром, где проживало достаточное количество состоятельной публики [5. С. 317 - 325].

Командиры гвардейских подразделений не имели права предъявлять населению никаких требований напрямую, и прибегали в этих случаях к посредничеству гражданских властей. При этом законодательство загоняло постояльца в отношении "квартиродателя" в очень тесные рамки, так что попытки какого-либо насилия или хамства с его стороны могли иметь тяжелые последствия (начиная от дисциплинарного взыскания, заканчивая уголовным наказанием).

Очередная схема расквартирования дивизии составлялась обычно ее непосредственным командованием (дивизионным квартирмейстером) при посредничестве Генерального штаба. В ее разработке также активно участвовал губернатор - он как человек, хорошо знавший местные условия, иногда составлял собственную модель расположения войск в губернии. Полки, квартировавшие в районе уездных городов или местечек, оставляли в самом городе лишь полковой штаб с небольшим числом нижних чинов (до одной роты), лазарет и самые необходимые хозяйственные заведения. "Через каждые шесть-восемь недель взводы переходили из волости в волость на новые квартиры для того, чтобы не слишком обременять обывателей одной какой-либо довольно ограниченной местности" [1. С. 59 - 60]. "Вследствие этого люди не имели возможности устроиться сколько-нибудь прочно на одном месте, что тоже весьма неблагоприятно сказывалось на состоя-

нии их здоровья. Число людей заболевавших разными болезнями, преимущественно заразными, было очень значительно в гвардейском корпусе и особенно в лейб-гвардии Финляндском полку. Так, в 1855 г. там от одной только холеры умер 81 человек. Кроме холеры в то время были распространены: тиф, "горячки и перемежающиеся лихорадки". Для предупреждения развития цинготной болезни из Петербурга сотнями пудов выписывался листовой табак" [2. С. 317 - 325].

В конце августа 1855 г. губернскому Гродно и его окрестностям предстояло стать местом проведения летних сборов 2-й гвардейской пехотной дивизии. На это же время были назначены сборы 1-й легкой кавалерийской дивизии близ Брест-Литовска (до начала августа сборы кавалерийской дивизии планировалось проводить в районе Пружан). Проведение сборов было одобрено императором [4. Оп. 29. Д. 834. Л. 34 - 36]. В июле в Гродно был командирован дивизионный квартирмейстер капитан Обручев, как писал командир дивизии губернатору, "для выбора учебного места и составления дислокации на тесных квартирах в ближайших окрестностях". Здесь частям дивизии предстояло пройти ряд тактических занятий [4. Оп. 29. Д. 834. Л. 1]. Командующий гвардейским корпусом просил губернатора позаботиться "об отводе для дивизии учебного места в возможно скорейшем времени, чтобы жалонерные учения могли начаться тотчас по сборе в Гродно 8 августа, а также об отводе помещений для желонеров всех частей дивизии в числе 5 обер-офицеров и около 100 нижних чинов" [4. Оп. 29. Д. 834. Л. 1об.]. Обручевым для предстоящих учений в окрестностях Гродно лучшими местами были признаны "пространства по правую сторону р. Немана между селениями Стани-славовым, Пршеселками и Грандичами, а по левую - между мытой Августовкой и городом". "Но так как с полей помянутых пространств, - докладывал губернатору Обручев в середине августа 1855 г., - хлеб еще не снят, то я имею честь почтительнейше просить Ваше превосходительство о распоряжении дабы хлеб сей был убран в возможно скорейшем времени и не позже как к 19 числу сего августа месяца". Обручев также просил несколько теснее поставить людей местного гарнизонного батальона, расквартированного в городе [4. Оп. 29. Д. 834. Л. 23 - 23об.]. Сбор войск 2-й гвардейской пехотной дивизии должен был посетить командующий западной армией генерал-адъютант Сумароков. Его сопровождали "исправляющий должность" начальника штаба западной армии - генерал-майор Фактон де Верайон, генерал-квартирмейстер полковник Семена, начальник артиллерии генерал-майор Лутновский [4. Оп. 29. Д. 834. Л. 12]. К приезду генералов, а также возможному посещению города императором в Гродно готовились. Гродненский губернатор писал местному полицмейстеру: "На случай приезда Его Императорского Величества Государя Императора и по поводу ожидаемого прибытия в Гродно Его Светлости генерала-фельдмаршала, а также командующего западной армии генерал-адъютанта Сумарокова, я уже предписал Вашему Высокоблагородию вчерашнего числа о приведении города в благовидное состояние и в дополнение к тому предписанию считаю необходимым указать вам, что мостовая в г. Гродно очень дурна. Предписываю своевременно распорядиться о ее исправлении" [4. Оп. 29. Д. 834. Л. 15]. Гостей-генералов было решено разместить в губернаторском доме. Сам губернатор вынужден был остановиться у князя Четвертинского, которому по требованию его поверенного платил по 150 р. в месяц [4. Оп. 29. Д. 834. Л. 91 - 91 об.]. Генералов готовы были приютить местные чиновники [4. Оп. 29. Д. 834. Л. 12]. Еще до начала сборов активно заготавливались подводы, дрова, солома, "содержалось в совершенной готовности нужное число экипажей с лошадьми для доставления к сборным местам войск высоких гостей" [4. Оп. 29. Д. 834. Л. 45^16]. Однако все приготовления оказались напрасными - ужасная эпидемия холеры встала на пути как гвардейских частей так и высоких гостей. Сегодня трудно установить, каким путем болезнь проникла в северо-западные губернии Российской империи, однако доподлинно известно, что во многих местах

она свирепствовала еще до прихода гвардии (например в Бельске-Подляском и Гродно) [2. С. 317 - 325].

Не смотря на все трудности и лишения, стоянка императорской гвардии стала памятным событием для жителей края. Считая ее символом всего русского воинства, осознавая приближенность гвардии к государю, население встречало ее с большим радушием - в тяжелые годы Крымской войны оно любыми доступными средствами старалось выразить свою причастность к делу защиты Отечества. Генерал-губернатор 13 декабря 1854 г. писал в Гродно: "В военном министерстве получены следующие сведения о радушии и пожертвованиях, оказанных войскам: при следовании 1-й легкой гвардейской кавалерийской дивизии через Гродненскую губернию выказано самое похвальное радушие при содействии исправников уездов: Кобринского титулярного советника Разводовского, Пружанского коллежского асессора Загоранского, и Брест-Литовского коллежского асессора Маслова. Помещик Кобринского уезда, отставной генерал-лейтенант Ховен, оказывая постоянное внимание расположенному в его имении эскадрону лейб-гвардии Уланского полка принес в дар сему эскадрону серебряный образ и неоднократно угощал нижних чинов. Государь Император по всеподданнейшему о сем докладу, а также и отношению моему о радушии оказанному некоторыми лицами гродненской губернии батальонам лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков, высочайше повелеть соизволил поблагодарить за оказанные пожертвования и радушие" [4. Оп. 1. Д. 879. Л. 20]. Накануне выступления в апреле 1856 г. лейб-гвардии Павловского полка из Волковыска "главноуправляющий акцизным откупом по Гродненской губернии" еврей Рюшин отпустил всем без исключения нижним чинам полка по чарке водки на человека. Волковысское еврейское общество пожертвовало "на каждого человека полка по булке, в каждую роту 3-го батальона по 80 сельдей, в стрелковую роту- 60 сельдей, а в команды сельдей по числу людей" [4. Оп. 1. Д. 879. Л. 35]. "При прохождении лейб-гвардии Московским полком Слонима купец 3-й гильдии Миллер отпустил по чарке водки всем без исключения нижним чинам" [4. Оп. 1. Д. 879. Л. Збоб.]. Государь сердечно благодарил Рюшина и Миллера [4. Оп. 1. Д. 879. Л. 60] Из донесения Гродненского земского исправника: "В местечке Мосты два отделения 4-й фузелярной роты лейб-гвардии Павловского полка 15 февраля 1856 г. размещены с оказанием возможного радушия, дворовое управление при первой необходимости отпускает им подводы, дрова и котлы для варки пищи" [4. Оп. 1. Д. 879. Л. 40]. "В день тезоименинства Его Императорского Высочества и ротного праздника 4-й саперной роты лейб-гвардии Саперного батальона владельцем имения Езеры, крупным помещиком Леопольдом Валицким (поляком и католиком. -А. А.) было пожертвовано нижним чинам как сей так и 3-й роты по пять ведер вина в каждую и по булке на человека. Государь Император по всеподданнейшему о сем докладу поблагодарил за означенные пожертвования" [4. Оп. 1. Д. 879. Л. 12].

"18 марта 1856 года был подписан Парижский мир между Россией и Турцией с ее союзниками. Вследствие этого пребывание гвардии в Северо-Западном крае стало излишним. Во второй половине апреля были сделаны распоряжения о выступлении гвардии с занимаемого ею расположения. Сначала было предписано движение к Петербургу, но потом это было изменено и вся действующая гвардия двинулась в Москву для присутствия при священном короновании Их Императорских Величеств" [2. С. 324].

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Крестовский В. В. Очерки кавалерийской жизни. СПб., 1873.

2. Гулевич С. История лейб-гвардии Финляндского полка 1806 - 1906 гг. (часть вторая, 1825 1855 гг.). СПб., 1906.

3. История лейб-гвардии Казачьего его величества полка. СПб., 1876.

4. Национальный исторический архив Белоруссии, г. Гродно. Ф. 1.

5. История лейб-гвардии Павловского полка 1790 1890. СПб., 1890.

Постоянный адрес данной публикации: