В тот последний военный год происходил ускоренный выпуск на ряде факультетов Московского государственного университета. Это был курс набора 1940, а выпуск его по полной программе должен был состояться летом 1945 г. Однако учетно-плановые органы страны, хоть и предвидя близкое окончание войны и соответствующую демобилизацию, понимали, какое огромное количество квалифицированных кадров потребуется разоренной стране. Поэтому обучение во многих вузах форсировалось. Так, хотя и не на много, был сокращен курс исторического факультета.

Заблаговременно началось распределение студентов. Как положено, на факультет приезжали представители заинтересованных ведомств, предварительно знакомились с материалами, отбирали подходящие кандидатуры. Кто-то подходил для Наркоминдел (будущий неистощимый источник дипломатических кадров - МГИМО - только зарождался), кто- то отбирался для НКВД, на комсомольскую работу и т.д. и т.п. Истфак всегда поставлял кадры самым разнообразным учреждениям.

Меня вызвал для беседы (предварительной) представитель некоего высокого учреждения. Он не слишком интересовался моими желаниями, а задавал вопросы, касающиеся моей не такой уж богатой биографии, больше о моих родителях и родственниках. Свое происхождение я давно уже научился излагать социально-политически красиво - отец врач, продолжавший и в преклонном возрасте работать в военном госпитале в Самарканде, мать - работница кустарной артели, старшие братья -офицеры действующей армии. Разговор о родственниках более дальних мог бы завести совсем не в ту сторону, но я и в самом деле ни одного своего дедушки, ни одной своей бабушки никогда не видел. Дореволюционное прошлое мало интересовало моего собеседника, а из нынешних немногочисленных родственников никто во врагах народа не значился. Еврейских кровей в моих жилах не обнаруживалось - это я знал твердо (в начале 1945 г. я уже понимал, что это обстоятельство имеет определенное значение). По производственно-общественным статьям я подходил идеально - круглый отличник, молодой член партии, сталинский стипендиат, комсомольский активист, осенью 1941 г. работал на строительстве оборонительных рубежей под Москвой, в 1942-1943 гг. - на военном заводе, писал, будучи студентом, листовки для ПУГа и статейки для английской провинциальной печати через ВОКС.

Потом мне предложили заполнить весьма обстоятельные анкеты, и дело вроде заглохло.

Но, когда распределительная комиссия начала работать, мой собеседник предъявил заявку на нескольких моих однокурсников, в том числе и на меня. Согласно заявке мы поступали в распоряжение ЦК ВКП(б). До этого меня выдвигали в аспирантуру, и я, собственно говоря, уже работал младшим научным сотрудником в Секретариате Главной редакции истории гражданской войны в СССР (ИГВ). Мой научный руководитель Израиль Менделевич Разгон - заместитель начальника этого учреждения (начальником был Исаак Израилевич Минц) - считал само собой разумеющимся, что я иду работать в ИГВ. Но на комиссии по распределению прений и вопросов не было.

Поляков Юрий Александрович - академик РАН, профессор, председатель Научного совета РАН по исторической демографии и исторической географии.

(c) 2003 г.

стр. 106

Заявка еще не означала зачисления на работу. Сначала последовали вызовы - я впервые очутился в одном из зданий на Старой площади. Были новые анкеты, новые беседы - судя по всему меня как бы вели по начальнической лестнице: с каждым вызовом ступенькой выше, анкетой подробнее. На мои вопросы о характере работы мне отвечали туманно - да, по специальности - по истории и международным отношениям. Такой подход в принципе объясним - ведь я еще не принят, чего мне рассказывать об учреждении, судя по всему, закрытом.

Но вот неожиданно очередной кадровик, вероятно уже высокого ранга, сказал: "Сейчас вас примет большой начальник. Пойдемте".

Мы прошли многими коридорами в другой подъезд, мне выдали еще один пропускной листок, и я очутился в большой приемной.

- Вас ждут, - сказала женщина, сидевшая за столом с множеством телефонов. Я вошел в кабинет начальника. Из-за письменного стола, заваленного книгами и газетами, встал худощавый человек с длинными седоватыми волосами и солидными черными усами. Он сделал шаг навстречу, пожал мне руку и предложил сесть.

- Я слышал, - сказал он - что вы изучали немецкий. Вот прочтите, пожалуйста, эту заметку и переведите.

Он протянул мне газету. Я взглянул на название, и что-то екнуло в груди. Газета называлась "Фелькишер беобахтер". Это был гитлеровский орган, бесконечно поминавшийся и проклинавшийся в нашей печати.

Я начал читать вслух и переводить фразу за фразой.

- Ладно - прервал он меня минуты через три. - Значит, вы занимаетесь историей СССР. Не возражаете, если придется несколько расширить круг занятий?

Я не возражал. Понятно было, что это не экзамен, а беглый разговор, из которого собеседник мог бы сделать вывод - умею ли я хоть как-нибудь излагать свои мысли и перевести элементарную немецкую фразу на более или менее нормальный русский язык. Тем временем я вгляделся в лицо собеседника и вдруг узнал знакомые черты. Да это же Георгий Димитров!

Надо напомнить, что в 30-е годы в связи с Лейпцигским процессом Димитров был необычайно популярен в СССР. Его портреты не только печатались в газетах и журналах, но и висели в учреждениях, школах. Ненависть к фашизму у моего поколения в немалой мере воспитывалась и укреплялась на примере того, как Димитров геройски разоблачал фашистскую провокацию с поджогом рейхстага. В 1935 г. Димитров стал официальным руководителем Коминтерна, и в этой связи его известность возросла.

В СССР в 30-е годы пропаганда интернационализма оставалась еще очень значительной. Несмотря на то, что с середины 30-х годов с отрицательным отношением к старой русской истории было покончено и пропаганда русского патриотизма укреплялась и расширялась, идеи интернационализма по-прежнему активно культивировались. Это сейчас лишь историки пишут иногда о Парижской коммуне 1871 г., а после революции 1917 г. вплоть до самой войны день Парижской коммуны отмечался повсеместно торжественными собраниями, освещался в печати и т.д.

Борьба Испанской республики против итало-германской интервенции в 1936-1939 гг. породила огромный всплеск интернационалистских настроений у советской молодежи, и имя Димитрова упоминалось тогда много раз.

Отечественная война и роспуск Коминтерна в мае 1943 г. заглушили в нашем сознании эти сюжеты, но в моем мозгу они пронеслись молнией и обожгли одним словом "Димитров". Представить только: разговариваю с самим Димитровым!

Димитров - а это действительно был он - являлся главой иностранного отдела ЦК ВКП(б) ¹ и в этом качестве принимал на работу новых сотрудников.

¹ Иностранный отдел ЦК ВКП(б) был образован 27 декабря 1943 г. решением Политбюро ЦК ВКП(б) вместо созданного 13 июня 1943 г. Отдела международной информации ЦК ВКП(б). См.: Адибеков Г.М., Шахназарова Э.Н., Шириня К.К. Организационная структура Коминтерна. М., 1997, с. 232,237.

стр. 107

- Вы, конечно, знаете, - начал он, - что в условиях войны Коминтерн был распущен. Но кадры, великолепные наши кадры, сохранились. Война идет к концу. После нее коммунистическое и рабочее движение поднимется с невиданной силой. Понадобится огромное количество специалистов - образованных, толковых, преданных делу коммунизма. Вот мы и решили брать выпускников советских вузов. Пусть подучатся у стариков-коминтерновцев, пока те не разъедутся по своим странам. Если не возражаете, мы вас возьмем в эту команду.

В этих нескольких фразах суть дела была выражена предельно ясно и четко.

Я ответил, что идея мне представляется важной, нужной и я буду рад, если мне доведется участвовать в ее реализации. Димитров опять встал из-за стола и пожал мне руку. Уходя, я заметил на стене только большую географическую карту - оба полушария.

Так в феврале 1945 г. я стал сотрудником неведомого учреждения под совершенно непонятным, но явно намекающим на секретность названием "Институт N 205".

Институт был из недолговечных преемников Коминтерна и размещался в его здании, расположенном в самом центре Москвы (бывшая Сапожковская площадь): с одной стороны - Кремль, с другой - юго-западной - торец Манежа, с запада - на Моховую выходила оживленная Воздвиженка. Она и получила в 1920 г. название ул. Коминтерна (затем - Калинина, сейчас снова стала Воздвиженкой).

Это здание, ныне увешанное мемориальными досками, стало первым пристанищем Коминтерна. Коминтерновцы жили и работали в гостинице "Люкс" (Тверская, 10). Надстроенная в 30-е годы, затем реконструированная, она и ныне функционирует как гостиница "Центральная".

Однако центральное расположение коминтерновского офиса выявило много недостатков. Главный заключался в том, что здание было открыто со всех сторон, и любой входящий и выходящий мог быть зафиксирован и сфотографирован. Поскольку значительная часть компартий находилась на нелегальном положении, это обстоятельство явилось серьезным неудобством. Коминтерну пришлось не раз переселяться, пока наконец перед войной на пустынной тогда окраине Москвы за строившейся грандиозной Всесоюзной сельскохозяйственной выставкой, открывшейся в 1939 г., было возведено огромное по тем временам здание. На прилегающей территории были построены подсобные сооружения, а сама территория была окружена серьезным забором. Ныне это здание, где впоследствии долгие годы помещался Институт марксизма-ленинизма, утопает в разросшейся за 60 лет зелени. Тогда оно, высокое, темно- серое, выглядело мрачным одиноким утесом.

От гостиницы "Люкс" каждое утро специальный автобус отвозил сотрудников в институт и вечером привозил обратно.

С началом Великой Отечественной войны мощная принимающая радиостанция Коминтерна, расположенная в здании, приобрела важное стратегическое значение:

ловила голоса всего мира. В условиях, когда поступление зарубежных газет и журналов практически прекратилось (англо-американская и латиноамериканская пресса приходила нерегулярно и с огромным запозданием), радиосообщения приобретали решающее информационное значение. Коминтерновская станция - не путать с государственной радиостанцией им. Коминтерна! - была одной из немногих точек, где эту информацию принимали, оценивали, переводили.

В здании была и передающая станция, которая на разных языках работала на все европейские страны. В середине 1944 г. Институт N 205 вел 158 радиопередач в день, более 1500 страниц текста на 28 языках на 47 стран ² . Соответствующим образом использовались и коминтерновские нелегальные связи с коммунистами разных стран, развертывавшими антифашистскую борьбу. Эти функции с роспуском Коминтерна и были переданы информационно-пропагандистскому Институту N 205 (кадровой ба-

² См. История Коммунистического интернационала. 1919-1943. М., 2002, с. 252.

стр. 108

зой Института стал Отдел печати и радиовещания ИККИ), а организационно-связные -особо засекреченному Институту N 100.

Война еще шла, а институт считался - и в самом деле был - объектом стратегическим и охранялся основательно. За мощным забором с колючей проволокой, через которую был пропущен ток высокого напряжения, бегали на привязи сторожевые псы. У ворот дежурили солдаты с винтовками. Институт имел великолепную библиотеку, уникальный архив, читальные залы.

Коренные сотрудники-коминтерновцы вначале преобладали. В 1943 г. из 214 сотрудников института 204 человека перешли из аппарата ИККИ ³ . В дальнейшем соотношение постепенно менялось в пользу новых сотрудников. Среди работающих были как иностранцы - партийные, профсоюзные деятели и технические работники - переводчики, дикторы, референты, так и советские граждане. Первые почти все прошли суровую школу 1937-1938 гг., были очень сдержанны, немногословны. Впрочем, через какое-то время началось сближение, стали завязываться дружеские отношения. Ко вторым относились переводчики, секретари, референты, библиотекари.

Самой большой диаспорой была испанская. В нее входили и руководящие работники, функционеры среднего звена и простые коммунисты-трудяги - монтеры, радиотехники, печатники. Все они жили надеждой скорейшего возвращения на родину. Уверенность в том, что с окончанием войны режим Франко падет, была полной. Она сохранялась довольно долго и после победного мая 1945 г. Ледяное дыхание "холодной войны", позволившее Франко удержаться у власти, не сразу загасило свечу надежды.

Немецкая диаспора значительно поредела к концу войны. Многие немцы направлялись в освободившиеся районы Германии. Немало итальянцев также уехало в Южную и Центральную Италию. Собирались в дорогу венгры, чехи, румыны, болгары.

Директором института был 45-летний сын фабриканта из Моравской Остравы Геминдер с партийной кличкой "Фридрих" - все так его и называли. Невысокий мужчина в полувоенном "сталинском" френче, Фридрих уже с 1935 г. был ответственным редактором телеграфного агентства ИККИ, входившего в отдел пропаганды и массовых организаций. В 1937 г. он вошел в состав редкомиссии при отделе прессы и пропаганды, с конца 1940 г. стал заведовать отделом печати и пропаганды, а в 1941- 1943 гг. руководил отделом печати и радиовещания ⁴ .

Геминдер был человек деловой, энергичный. Говорили, что он одним из первых с началом мировой войны понял значение радиоперехватов, добился соответствующей организации в новом здании Коминтерна и это сделало его директором института. Его женой была секретарша Долорес Ибаррури, некая Тобоссо. Я допустил большую неосторожность, назвав ее в разговоре с товарищами Дульцинеей Тобосской. Геминдеру это, конечно, стало известно, и я заметил, как в его отношении ко мне появился холодок.

В 1946 г. Геминдер вернулся в Чехословакию, стал заведовать международным отделом ЦК КПЧ. Под именем Бедржих Геминдер-Влтавский он участвовал в создании Коминформа в 1947 г. Заметим, уже как подсудимый оказался на процессе группы Сланского ⁵ , и расстрел поставил точку в его карьере.

Заместителем Геминдера был австриец Фриц Глаубауф ⁶ - удивительно интеллигентный и блестяще образованный человек. Его, как замдиректора я помню хорошо. Особенно он запомнился по тому, что именно Глаубауф 7 мая 1945 г. (в этот день в Реймсе западные союзники приняли капитуляцию Германии) первым вбежал в чи-

³ Адибеков Г.М., Шахназарова Э.Н., Ширина К.К. Указ. соч., с. 233.

⁴ Там же, с. 196, 198, 215, 221.

⁵ В 1952 г. проходил процесс над группой руководящих деятелей Чехословацкой компартии во главе с Рудольфом Сланским, необоснованно обвиненных в антинародной деятельности.

⁶ В книге "Организационная структура Коминтерна" говорится, что заместителем Геминдера по институту был Ф. Фюрнберг (с. 233). Вероятно, это относится к 1943 г. Что касается начала 1945 г., то заместителем был Глаубауф. Это я помню хорошо. В указателе книги значится, что Глаубауф умер в 1942 г. (с. 297). Это неверно.

стр. 109

тальный зал с криком: "Победа! Фрицы подписали капитуляцию!". Бывает так в жизни - одна фраза, возвестившая о чем-то важном, запоминается навсегда и с ней - пусть случайно - также навсегда связано чье-то имя. Все целовались, обнимались, обильно лились слезы радости и восторга.

Видных деятелей Коминтерна, кроме Г. Димитрова, я не застал. Они либо уехали в уже освобожденные страны, либо перебрались поближе к передвигавшемуся к центру Европы фронту. Помню седого, коренастого, немолодого Бела Санто. Он еще в 1920 г. руководил Венским бюро ИККИ, с осени 1941 г. входил в состав комиссии при ИККИ по работе среди военнопленных, а с февраля 1943 г. стал секретарем этой комиссии ⁷ .

Появлялся в институте высокий, плотный человек, которого звали Марат. Я не знаю, был ли он в штате института или заходил в радиоредакцию по каким-либо делам. Позднее я узнал, что Марат Бостанджи, он же Исмаил Билен, был с довоенных времен представителем турецкой компартии при ИККИ ⁸ .

Помню Инкери Лехтинен - члена ЦК и загранбюро Финляндской компартии, участвовавшую в историческом закрытом заседании Президиума ИККИ 13 мая 1943 г., принявшем решение о роспуске Коминтерна ⁹ . После подписания перемирия между СССР и Финляндией она была легально направлена на родину. То ли в феврале 1945 г. она еще не уехала, то ли приезжала в Москву уже из Финляндии, но в институте я ее видел.

Еще в Институте работали видный деятель австрийской компартии Фридрих Гексман, чехословацкой - Иржи Котятко.

Но с каждым месяцем состав изменялся за счет советских граждан, главным образом выпускников вузов. В 1945-1946 гг. в институт пришла большая группа выпускниц из Института иностранных языков, а также с кафедры иностранных языков МГУ. Эти сотрудницы со знанием языка быстро нашли себя: одни стали переводчицами, другие занялись страноведением. При этом разумно выбирали сравнительно малые страны - Румынию, Венгрию, Албанию, Чехословакию, Бельгию, Голландию, Португалию, Югославию, - исходя из того, что по Англии, Франции, США, Германии, Италии знатоков немало, а специалиста, например, с венгерским языком - попробуй найди.

Старые коминтерновцы встречали новичков спокойно, внешне вполне доброжелательно. Все же порой чувствовалась некая напряженность, легко объяснимая отчужденность, может быть, ревность. Они понимали, что наступила новая эпоха, что они, прошедшие такую суровую школу и за рубежом и в Советском Союзе, передают свои знания и опыт представителям "племени младого, незнакомого". Те, кто собирался к себе на освобожденную родину, были дружелюбней, полны оптимизма. Те же, что по разным причинам оставались в СССР (а таких было немало), побаивались в душе, что молодые, образованные советские специалисты потеснят их в возрождающихся структурах международного коммунистического и рабочего движения.

Руководство института очень тонко стремилось показать, что пришла "зеленая" молодежь, из которой не скоро получатся полезные работники. Зачислили нас всех на самую низшую должность - референтами-стажерами. Запомнилась своеобразная проверка, которая была учинена мне. Геминдер поручил старому и крупному коминтерновцу (он носил псевдоним Иванов) ¹⁰ дать мне какое-нибудь конкретное задание. Иванов и надумал, чтобы я составил аналитическую записку по итогам только что прошедших муниципальных выборов во Франции. Я так и не понял: было ли это "задание на засыпку" или просто Иванов сам интересовался этими вопросами как бывший ру-

⁷ Адибеков Г.М., Шахназарова Э.Н., Шириня К.К. Указ. соч., с. 13, 226, 228.

⁸ Там же, с. 206, 223, 251.

⁹ Там же, с. 229.

¹⁰ Иванов (он же Минев) с 1928 г. был заместителем романского лендерсекретариата, с 1932 г. его заведующим, а в начале 1943 г. работал политическим референтом секретариата ИККИ. - Там же, с. 110, 154-156,221,225.

стр. 110

ководитель романского лендерсекретариата ИККИ. Я никогда не занимался Францией, не знал французского языка, но материалов было множество - выборам придавалось большое значение, и корреспонденты ТАСС буквально завалили нас статьями из различных французских, а также английских, американских, скандинавских газет, высказываниями политических деятелей и т.п.

Проблема оказалась на редкость интересной. Представьте себе Францию, только что освобожденную от немецкой оккупации. Политическая картина в сравнении с довоенным временем в корне изменилась. Старые политические силы, запятнавшие себя сотрудничеством с режимом Петэна, сошли со сцены. Коллаборационизм был опозорен и проклят. Те же силы, которые, неся большие потери, боролись с фашизмом, прежде всего коммунисты, вышли на первый план. Однако множество различных групп и политических деятелей сумели перекраситься, перестроиться. Появились новые партии, движения, новые лидеры, которые антифашистской фразеологией скрывали свое подлинное лицо. Разобраться в этой запутанной и противоречивой картине было более чем сложно.

Я работал увлеченно, дней десять не отрываясь от письменного стола. Получилась объемистая - страниц на 30 - справка. Иванов внимательно прочитал, не похвалил, но не покритиковал, сделав несколько частных замечаний о деятелях, имена которых, по-видимому, были ему хорошо известны ранее. Значительно позже я узнал, что справку отправили как рабочий материал в ЦК.

Постепенно мы входили в курс дела, узнавали, чем занимаются сотрудники, хотя рассказывать о своей работе даже коллегам было не принято. Но когда люди работают в одном коллективе, сидят по два-три человека в одном кабинете, вместе обедают, выходят покурить, вместе занимаются в читальном зале, то, естественно, появляется взаимное доверие и многое, известное одному, становится известно другому.

Институт продолжал радиопропаганду. С редакторами и дикторами - испанцами, французами, немцами и русскими - перезнакомились быстро. По радиоперехватам направлялась оперативная информация, прежде всего в ЦК. Институт выпускал рассылавшийся по списку бюллетень, в котором печатались отдельные материалы из радиоперехватов, из поступавшей нерегулярно прессы, справки, составлявшиеся сотрудниками. Тематика была совершенно определенная - печатать все, связанное с рабочим и коммунистическим движением в различных странах. Готовились и специальные справки.

В институте стали формироваться группы, сектора, которые комплектовались по страноведческому принципу. Все отделы были малочисленны и слабы. Китайским отделом руководил советский гражданин Коган. Там работал сотрудник на уровне переводчика - Ли Тунго.

Заметной фигурой был болгарин Л. Валев. Другой болгарин Э. Разлогов занялся Албанией, выпускница истфака Е. Гущина - Италией. Отделом Латинской Америки ведала советская научная сотрудница М. Данилевич. Все они в меру своих сил изучали языки, страну, становясь специалистами, кто с большим, кто с меньшим успехом. Я, не желая отступать от отечественной истории (к тому времени я поступил в заочную аспирантуру Института истории АН СССР), не избрал себе какую-либо страну, а взялся за молодежное движение. К этому меня подталкивало и начальство. О молодежном движении в Европе, Азии, Латинской Америке мы ничего не знали. Что произошло с различными юношескими организациями во время войны? Раньше этим худо-бедно занимался Коммунистический интернационал молодежи, существовавший практически как секция Коминтерна. Естественно, после ликвидации Коминтерна об изучении молодежного движения стали думать в последнюю очередь.

Однако существовал Антифашистский комитет советской молодежи (АКСМ), созданный после начала войны и призванный представлять молодое поколение СССР на международной арене. Я поехал в большой дом на Кропоткинской, где разместились аналогичные комитеты - Славянский, добросовестно и на первый взгляд успешно боровшийся за единство славян. Еврейский, который еще и не подозревал, какая судьба

стр. 111

его ожидает, АКСМ и др. Туда приходили разными (большей частью случайными) путями зарубежные газеты и журналы. Среди скаутских изданий попадались отдельные номера органа английского комсомола с боевым названием "Challenge" ("Вызов"),

В АКСМ работали две толковые девушки, составившие небольшую, но полезную картотеку. Сразу после окончания войны внимание во всем мире к молодежному движению усилилось. В быстром темпе был проведен молодежный конгресс в Лондоне и создана Всемирная федерация демократической молодежи (ВФДМ). На конгресс поехали, конечно, комсомольские лидеры, молодые (и не очень) таланты, герои войны и киногерои. Заправилой была небезызвестная по довоенному косаревскому делу Ольга Мишакова ¹¹ .

Я, разумеется, в Лондон не ездил, но с 1946 г. стал печататься на молодежные темы в "Комсомольской правде" и выпустил брошюру "Борьба молодежи Востока и Юго-Востока Европы за свободу и демократию".

У меня тем временем возникли серьезные разногласия с руководством по поводу международного юношеского движения. У нас не было сомнений в актуальности и правильности лозунгов и цели движения: "Единство молодежи" и "Борьба против фашизма". Однако после окончания войны ситуация в молодежном движении стала меняться. Борьба за политическое влияние, за электорат усилилась, приняла иной характер. Во время войны представители различных молодежных групп, различных по своей политической направленности, объединялись для борьбы с фашизмом. Слово "антифашист" объединяло всех - коммунистов, социалистов, монархистов, республиканцев. Курс на единство молодежи, на создание единых молодежных антифашистских фронтов, союзов, блоков был правилен.

Однако, когда антигитлеровская война закончилась, единство молодежи на антифашистской основе в значительной мере потеряло свою актуальность. Опасность остатков фашизма сильно преувеличивалась. На первый план выходили социально-политические и экономические интересы молодежи. А они понимались по-разному различными политическими партиями. Все крупные политические партии стали создавать свои молодежные союзы, вроде комсомола. Борьба за единство на антифашистской основе превращалась в формальность. Инерционная сила многих лозунгов очень велика. Кто же возразит против единства молодежи за свои требования? Правда, разница в требованиях становилась все острее. Кто возразит против искоренения остатков фашизма? Но эти остатки в разных странах разными слоями понимались по-разному.

Конечно, все было не так просто: Франко и Салазар еще оставались - и не слабыми осколками фашизма в Европе, в Индонезии колониализм отстаивал свои редуты. Но так или иначе в европейском движении надо было вести более гибкую политику. По этому поводу у меня с руководством происходили неоднократные споры, большей частью с неблагоприятным для меня исходом. Не знаю, доходили ли и в каком виде эти соображения до того руководства, которое решало, но политика постепенно менялась. За единство молодежи снова боролись, но не против разбитого фашизма, а против поджигателей новой войны.

В институте, как в любом советском учреждении, действовали партийная, профсоюзная, комсомольская организации, проводились собрания. Секретарем парторганизации был молодой советский функционер, присланный из МК.

Раз в неделю для всех работающих демонстрировались кинофильмы, на праздники приглашались артисты, писатели. Помню выступление Сергея Михалкова. Сильно заикаясь, он острил: "Извините, я не брит, но вы, я вижу, тоже в шубах". (Концерт был 8 марта, и в здании уже не топили.) Устроили волейбольную площадку, увлекались играми, появились соревнующиеся команды. Да, все было как в обычном советском учреждении. Сейчас территория, на которой располагался институт, густо заросла дере-

¹¹ Мишакова Ольга - комсомольский работник, сыграла неблаговидную роль в апреле 1939 г., когда было дискредитировано и снято руководство ЦК ВЛКСМ во главе с А.В. Косаревым.

стр. 112

вьями, кустарником. В 1945 г. зелени почти не было. Поскольку все понимали, что первая послевоенная зима не будет сытной, кто-то предложил: "Давайте посадим картошку - вон сколько пустой земли". Устроили субботник, вскопали лопатами землю, посадили картошку. Но урожай 1945 г. почему-то не удался.

Расскажу о нескольких сотрудниках института, которые мне запомнились. Эти характеристики показывают пестроту состава и то, как по-разному складывались человеческие судьбы.

Поколение тех, кто остался от Коминтерна, начало иссякать в ходе войны. Находить тогда нужные, тем более такие специфичные кадры было нелегко. Команда по обкомам - людей искать - была дана, но дело оказалось не таким простым, и в институт попадали иногда люди случайные, как говорится: "Не по профилю". Порой прикомандирование к институту портило или во всяком случае искривляло их жизненный путь. Для других, напротив, оказывалось удачей.

Я подружился с ленинградцем Юрой Писаревым. Он окончил перед войной истфак Ленинградского университета, в военные годы работал на оборонном заводе в Свердловске, и в эвакуационных далях партийные органы отыскали его, поддержали, прочие органы не нашли каких-либо "пятен" в его биографии и Писарев появился в институте. Он избрал тему по душе, по Югославии, начал работать над диссертацией. После ликвидации Института N 205, перешел в Академию наук, поднимался ступенька за ступенькой по иерархической научной лестнице, стал действительным членом Академии наук, написал немало книг и статей. Скончался в марте 1993 г.

Другого моего друга привела в институт фамилия. Кому-то показалось, что опытного партийного работника с фамилией Попандопуло ждала блестящая карьера в солнечной Элладе. Его начали оформлять в 1944 г., когда вопрос о "мягком подбрюшье" Европы был предметом переговоров между великими державами. Победа прокоммунистических сил в Греции была вполне возможной. До этого партработник районного масштаба мало задумывался о своей этнической принадлежности. Хороший организатор и хозяйственник, он после освобождения Орловщины был переброшен в Орел на должность второго секретаря горкома. Тут, казалось, и венец желаний. Однако ротация кадров стремительна, в особенности в освобожденных районах. При немыслимом кадровом верчении того и гляди можно было сесть и в кресло первого секретаря обкома.

Но такая фамилия не прошла мимо инструкторского глаза. Фому Семеновича Попандопуло вызвали в Москву и там решили, что из него выйдет идеальный деятель греческого рабочего движения. Партработник со стажем, грек, в преданности делу коммунизма сомнений нет. Но, конечно, выковывать из него борца международного комдвижения было поздновато. Греческого языка он не знал, к тому же оказалось, что в Греции в ходу и народный, и официальный языки. Обстановка в стране была запутанной и неясной, появились новые деятели, организации, движения. Фома Семенович добросовестно учил язык, с интересом рассматривал непонятные газеты (война кончилась, газеты стали появляться), но его не тянуло к составлению аналитических обзоров. Душа тосковала по любимым партийно-советским делам, их и в Институте N 205 было предостаточно - распределение полученной дополнительно картошки или капусты, решение вопроса об освободившейся жилплощади, а нуждающихся было - не сосчитать, выдача ордеров на шапки, галоши и т.п.

И представителен внешне Фома Семенович был до невозможности - бекеша с белым каракулевым воротником, ослепительной белизны бурки, являвшиеся тогда верхом щегольства, и, конечно, отличного сукна защитного цвета "сталинская" гимнастерка и галифе. Главное - человек он был хороший: доброжелательный, отзывчивый, спокойный, разумный. Дружно избрали его председателем месткома. Секретарем обкома или горкома был бы Фома Семенович Попандопуло вполне достойным. Но с анализом социально- политического положения в Греции не заладилось, его все больше выносило на профсоюзную стезю. После закрытия института он стал учителем средней школы.

Интересной среди судеб других коминтерновцев была жизнь Гарри Айзмана. Попавший в раннем детстве в Америку - он родился в Кишиневе в 1916 г. - Айзман одинако-

стр. 113

во говорил и писал по-русски, по-английски и на идиш так, как говорит и пишет портовый рабочий из Одессы или Нью-Йорка. Не получив образования, он рано связался с американскими коммунистами, став как бы американским пионером. Охотно вступал в драки с полицией, возглавлял немногочисленные молодежные демонстрации. Советская печать с восторгом рассказывала о его деятельности. Американские коммунисты решили отправить его в СССР. Как его здесь приняли! Айзмана в конце 20-х - начале 30-х годов возили по заводам и фабрикам, воинским частям, он стал почетным красноармейцем нескольких полков. Кроме многочисленных интервью появилась книга "Красный галстук в стране капитала". Иными словами, его известность, слава были такими, что достаются людям крайне редко, людям в юном возрасте - в порядке исключения, а людям его уровня - никогда. Тем временем началась война. Гарри предложил послать его в Америку, агитировать за скорейшее открытие второго фронта. Он наивно предполагал, что его известность и популярность настолько велики, что ему удастся склонить общественное мнение США к решительному требованию открытия второго фронта. Это могло изменить ход войны, убежденно говорил он, вспоминая об этом.

Но Раймон Гюйо, курировавший работу КИМа, оценивал обстановку в США и возможную роль Гарри более трезво. В конечном счете Гарри был призван в Красную Армию.

После войны он очутился в Институте N 205. Ему трудно было найти подходящий род деятельности. Но вундеркиндский задел, заложенный в его психологию в начале 30-х годов, не мог пройти бесследно. К забытой славе американского пионера добавилось новое обстоятельство - участник войны. Американский коммунист, ставший советским офицером - таких людей по пальцам перечесть. Он считал, что его заслуги не оценены по достоинству, искал встреч с американскими делегациями, рассказывая свою удивительную историю. После упразднения института Гарри работал в ВОКСе. В 1948 г. или 1949 г. его арестовали. Он излагал мне потом довольно красочную версию своего дела.

Такие организации, как КГБ, разумеется, не могли сидеть без чего-нибудь эффектного. Чтобы убедить в своей "нужности", требовалось доказывать, что в стране полно врагов режима, что плетутся заговоры, устанавливаются связи с империалистическими спецслужбами. Если заговоров нет - зачем тогда тайная полиция? Чтобы оправдать свое существование, нужно ловить и показывать руководству врагов, врачей-отравителей, раскрывать заговоры и т.д.

Так, по словам Айзмана, готовилась грандиозная инсценировка - раскрытие заговора с участием генералов, министров, членов ЦК и т.д. Министр иностранных дел есть - знаменитый И.М. Майский - лучше не подберешь (соответствующим образом Майский примерно в это же время или несколько позже был арестован). Нашелся и идеальный связник - Гарри Айзман, советский офицер, не столько известный в Америке, сколько знающий Америку.

Я не знаком ни с какими документами по этому делу. Излагаю лишь версию Айзмана, которая, конечно, может быть на 50 или 99% недостоверной. Но я привел ее лишь для того, чтобы показать, какие судьбы были у сотрудников Института N 205. Разумеется, после 1953 г. Айзман был освобожден и реабилитирован.

Вскоре после окончания войны в институте появился человек лет около 50, крепкого телосложения с широким плоским лицом, человек явно азиатского происхождения. Он был общителен, охотно разговаривал с сотрудниками на смеси английского, французского и русского языков. В 1947 г. он исчез так же неожиданно, как и появился. Лишь через год, работая в "Комсомолке", я узнал о героической и трагической его судьбе. Это был известный индонезийский коммунист Манавар Муссо. Уже в 1928 г. на VI Конгрессе Коминтерна его избрали членом ИККИ, в 1930 г. - членом Президиума ИККИ ¹² . В 1947 г. он возвратился на родину и стал генеральным секретарем ин-

¹² Там же, с. 140, 143.

стр. 114

донезийской компартии. В Индонезии царила на редкость запутанная обстановка. Независимая республика рождалась в трудной борьбе против голландских колонизаторов. Правые и левые силы самой Индонезии боролись между собой за власть. В сентябре 1948 г. левые силы подняли восстание в районе Мадиуна. Восстание было подавлено. Муссо был взят в плен на поле боя и тут же расстрелян.

Очень интересным человеком был редактор бюллетеня и руководитель работ по Британской империи, англичанин, носивший псевдоним Декстер. Он был умен, спокоен, выдержан, высказывал оригинальные мысли, давал глубокие оценки положения в Великобритании. Никогда ни одним словом он не обмолвился, ни тени намека не сделал о своем прошлом.

Лишь однажды он принес книгу, вышедшую в Лондоне в 1945 г., сказав, что она написана его родственником, и добавил, что было бы полезно рассказать о ней советским читателям. Книга, живо написанная, содержала воспоминания молодого безработного о годах Великой депрессии, страданиях от голода, нищеты, беспросветности. Она так и называлась: "Я был одним из безработных", автор - Макс Кохен. Я написал и опубликовал на нее рецензию в "Комсомолке" ¹³ .

Жизнь института оказалась непродолжительной. С окончанием войны его существование перестало оправдывать себя. Появились новые разнообразные источники информации, и роль радиоперехватов снижалась. Отпала нужда в информационной радиопропаганде, которая была необходима в военных условиях. Старых коминтерновских кадров, способных передавать свои знания и опыт, практически не осталось. Все крупные деятели коминтерновской закваски уехали в свои страны, кроме испанцев. Руководить институтом стали советские функционеры - Н.Н. Пухлов (после оказался в Институте славяноведения АН СССР), П.К. Романов (позже был руководителем Главлита). Оперативной работы по связи с иностранными компартиями институт не вел. Между тем расширились возможности контактов с иностранными профсоюзами через ВЦСПС, с молодежными организациями через ЦК ВЛКСМ - АКСМ. Все это замыкалось на иностранном отделе ЦК КПСС. Убедительным показателем падения престижа института, или точнее его агонии, стали территориальные перемещения.

Роскошное здание было лакомым куском. Сначала здание со всей огороженной территорией предоставили некоему суперзакрытому учреждению (ведал выселением института Я. Малик). Через какое-то время после различных, мне неизвестных, пертурбаций все хозяйство перешло в ведение Института Маркса-Энгельса-Ленина. Нас переместили на задворки ЦК, старый дом во дворе Ипатьевского переулка. Позднее это старое строение было снесено, а Ипатьевский переулок превратился во внутренний двор ЦК с современными зданиями. Затем нас переселили в Черкасский переулок, где позднее разместились кассы Аэрофлота.

Здесь и закончилась формально история последней организации Коминтерна. Институт не мог стать самостоятельным учебным или научным учреждением - для этого он был слишком слаб. Как придаток иностранного отдела ЦК КПСС он, видимо, был не нужен. Новые силы стали сосредотачиваться при газете "За прочный мир, за народную демократию" сначала в Белграде, затем в Бухаресте. Сотрудников института трудоустраивали: несколько человек перешли непосредственно в иностранный отдел ЦК ВКП(б), другие - в МИД, а кто-то в различные институты АН СССР, на радио. Я оказался в "Комсомольской правде" заместителем заведующего международным отделом. Был апрель 1948 г.

В момент создания, в 1943 г., институт являлся одним из главных преемников ИККИ. Но ближе к окончанию войны происходила переориентация его деятельности в том плане, в каком формулировал, принимая меня, Г.М. Димитров - подготовка новых специалистов по международному рабочему движению.

¹³ Комсомольская правда, 26.VI.1946.

стр. 115

Авторы документальных очерков "Истории Коммунистического интернационала. 1919-1943" в интересной главе "Роспуск Коминтерна и создание Отдела международной информации ЦК ВКП(б)", приводя многочисленные факты контактов Отдела международной информации (ОМИ), и прежде всего Г.М. Димитрова, с зарубежными компартиями, делают важный вывод: "Работа, которую до мая 1943 г. вел Коминтерн, не только не была свернута, но и приобрела еще больший размах" ¹⁴ .

Авторы забывают сказать, что эта работа вся была направлена на организацию и сплочение сил, боровшихся против фашизма. Я не могу, разумеется, говорить о всей деятельности ОМИ. Кстати, 27 декабря 1943 г. Политбюро вместо ОМИ образовало иностранный отдел ЦК ВКП(б) во главе с Г.М. Димитровым ¹⁵ . Приведенные в главе материалы свидетельствуют о том, что Димитров, Молотов, Сталин и другие руководящие деятели продолжали поддерживать тесные контакты с лидерами европейских компартий. Однако авторы делают упор на "геополитические интересы кремлевского вождя" и на "безоговорочную поддержку сталинизма" европейскими компартиями ¹⁶ .

При этом на втором плане оказывается то обстоятельство, что вся деятельность преемников Коминтерна была подчинена задачам антифашистской борьбы.

В этом смысле был особенно важен курс на сплочение всех антифашистских сил, соблюдение гибкости в отношениях компартий с другими прогрессивными организациями. Так, Сталин и Молотов в ночь с 3 на 4 марта 1944 г. встретились с Тольятти и высказались за то, чтобы не требовать немедленного отречения короля, а "сконцентрировать свои главные усилия на создании и укреплении единства в борьбе против немцев". Сталин говорил: "Главное - единство итальянского народа в борьбе против немцев, за независимую сильную Италию" ¹⁷ . Но авторский вывод сводится только к выделению стремления Сталина "не допустить укрепления британских позиций в Средиземноморье" ¹⁸ . Геополитическая сторона важна, но в оценке авторов заметна односторонность. Содержит преувеличение и мысль о том, что "ОМИ руководил антифашистской борьбой и в Югославии, Чехословакии, Венгрии, Румынии, Болгарии" ¹⁹ .

История антифашистской борьбы в Югославии, например, изучена основательно, и самостоятельность югославских коммунистов вполне очевидна. А советы, в которых рекомендовалось "проявить гибкость в пропаганде против короля", в национальном и других вопросах ²⁰ , также говорили о последовательном стратегическом курсе преемников ИККИ.

Отвечая на вопрос, усилилась ли работа, которая велась преемниками Коминтерна после его роспуска, следует, мне кажется, иметь в виду коренное изменение военно- политической обстановки. Если до мая 1943 г. вся Европа была оккупирована фашистскими войсками, коммунисты находились в глубоком подполье и открыто действовали лишь в отдельных очагах вооруженного сопротивления (Югославия), то уже к концу 1943 г. была освобождена большая часть Италии, в 1944 - начале 1945 г. вся Европа освободилась от фашистского гнета. Коммунисты стали в большинстве европейских стран легальными партиями. Новая обстановка требовала выработки новой стратегии и тактики. Руководители европейских компартий обращались в Москву не как в командно-руководящую инстанцию, а как к самой сильной, опытной братской партии. Несомненно, играли свою роль личный авторитет Сталина и Димитрова, старые коминтерновские связи и традиции.

Что же касается Института N 205, то его деятельность в качестве одного из преемников Коминтерна, как говорилось выше, была еще в ходе войны переориентирована (за исключением радиослужбы) и постепенно угасала.

¹⁴ История Коммунистического интернационала, с. 257.

¹⁵ Адибеков Г.М., Шахназарова Э.Н., Шириня К.К. Указ. соч., с. 237.

¹⁶ История Коммунистического интернационала, с. 249, 253.

¹⁷ Там же, с. 248-249.

¹⁸ Там же.

¹⁹ Там же, с. 242.

²⁰ Там же, с. 246.

Постоянный адрес данной публикации: