Своеобразие социально-экономического развития Сибири во многом определило специфику ее административного устройства, сложность управленческих проблем, обострившихся в конце XVIII - начале XIX века. Более свободное от бюрократической опеки, чем в великорусских губерниях, сибирское население, и прежде всего сибирское купечество, нередко становилось в оппозицию к бюрократии, стремившейся укрепить свою власть в крае. Значение крупного сибирского купечества, особенно иркутского, занявшего ведущее положение в органах городского самоуправления, было столь велико, что, по словам А. П. Щапова, в Иркутске сложилась "маленькая республика" ¹ . В таких условиях в Сибири образовался кубок противоречий между нарождающейся сибирской буржуазией в лице местного купечества, претендовавшего на руководящую роль в крае, "старого" сибирского чиновничества, уже сроднившегося, в прямом и переносном смысле, с верхушкой купечества и представителями высшей местной администрации, с новым, не менее хищническом, слоем чиновников, устремившихся на службу в Сибирь из Европейской России и получивших позднее у сибиряков презрительное наименование "навозных".

Полем развернувшейся борьбы за преимущественное право эксплуатации стало русское крестьянство и коренные народы Сибири. На сторону набиравшей силу бюрократии становилась и часть купечества, недовольная установившейся монополией в сибирской торговле, откупах и подрядах. Основным же орудием в этой борьбе стали доносы в столицу, что привело к отставке, отдаче под суд и даже казни ряда высших сибирских администраторов. Такого рода оппозиция к действиям представителей центральной власти на долгие годы породила недоверие к сибирскому обществу как средоточию "ябедников", стяжателей и даже сепаратистов.

Кроме того, положение осложнялось начавшейся в конце XVIII - первой четверти XIX в. общей перестройкой всей административной системы государства, что также не могло не сказаться на состоянии сибирского управления. Губернская реформа 1775 г., павловские преобразования местных учреждений и, наконец, министерская реформа 1802 г., плохо согласованные между собой, исходившие из разных начал, внесли хаос в административное устройство Сибири, породили длительную ведомственную вражду на региональном уровне управления. Генерал- губернаторская власть в Сибири усиленная специальным императорским наказом 1803 г., неизбежно должна была столкнуться с фактически от нее не зависимыми военными, финансовыми, судебными и тому подобными учреждениями, имевшими поддержку в соответствующих министерствах.

При таком неустройстве местного управления, интригах купеческой верхушки, опирающейся не только на свое экономическое могущество, но и использующей распри в самой бюрократической среде, положение сибирского генерал-губернатора несмотря на его видимое

Ремнев Анатолий Викторович - кандидат исторических наук, доцент Омского государственного университета.

стр. 141

всевластие становилось весьма уязвимыми. И это ясно продемонстрировала отставка генерал- губернатора И. О. Селифонтова, который был удален из Сибири с запрещением въезжать в столицы. На его место по личному выбору царя в 1806 г. был назначен И. Б. Пестель, имя которого, наряду с его креатурой иркутским губернатором Н. И. Трескиным, надолго запечатлелось в памяти сибиряков. А. И. Герцен писал в "Былом и думах", что И. Б. Пестель "был настоящий римский проконсул, да еще из самых яростных" ² .

Иван Борисович Пестель (1765 - 1843), саксонец по происхождению, поступил на службу в русскую армию в 1770 г., а затем перешел в гражданское ведомство, в Московский почтамт. Его отец к тому времени был московским почт-директором, и служба по почтовому ведомству стала у Пестелей как бы делом семейным. Известно, что при Екатерине II И. Б. Пестель перлюстрировал масонские письма и был, как указывал В. И. Штейнгейль, причастен к аресту Н. И. Новикова ³ . В царствование Павла I он уже президент Главного почтового правления, руководит секретной экспедицией и цензурой иностранных газет и юридических сочинений. Как и многих, его коснулась не только милость, но и гнев Павла I. В 1799 г. Пестель был отставлен с причислением к департаменту герольдии Сената и вынужден был жить в Москве в крайне стесненных материальных обстоятельствах. Александр I вернул Пестеля к активной служебной деятельности, и он поспешил оправдать монаршее доверие ревностными ревизиями в 1802 и 1804 гг. Вятской и Казанской губернии.

Пестель - честный служака, искренне преданный своему новому отечеству и его монарху, но этого слишком мало, чтобы сделать карьеру в стране, где у него нет ни богатых поместий, ни аристократического происхождения. В глазах общества Пестель, как и его будущий соперник по сибирским делам M. M. Сперанский, все-таки выглядел выскочкой. Как бы следуя известной максиме лорда Честерфилда, призывающей молодого человека, чтобы возвыситься, подобно плющу, "обвиваться вокруг некоего власть имущего или влиятельного человека", Пестель неустанно искал могущественных покровителей. Сначала он пытался найти поддержку у графа П. А. Палена, министра полиции А. Д. Балашова, а затем - у графа А. А. Аракчеева. Не чуждался и весьма сомнительной протекции у фаворитки Аракчеева В. П. Пукаловой.

Пестель много внимания уделял воспитанию своих детей. Особо пространные письма он писал своему любимцу, старшему сыну Павлу. Однако в этих письмах куда меньше благородства, чем в знаменитых наставлениях уже упомянутого английского лорда. Он советует сыну войти в доверие к Аракчееву ("достойный человек, которого так мало знают, потому что он, в сущности, добрый и чувствительный"), фельдмаршалу графу П. X. Витгенштейну, сблизиться с начальником штаба 2-й армии П. Д. Киселевым, с графом Жозефом де Местром и даже поддерживать добрые отношения с баронессой В. Ю. Крюденер, имевшей большое влияние на императора. Советы житейской мудрости, подкрепленные ссылками на собственный опыт, как казалось И. Б. Пестелю, должны были обеспечить его старшему сыну быструю карьеру. В письме 21 марта 1814 г., он откровенно пишет: "Есть средства очень благородные, которые могут быть нам полезны. Не надо пренебрегать этими средствами, мой друг. Служба прежде всего, но маленькие одолжения, которые может себе позволить честный человек, не должны быть забываемы... Такой человек, как я, никогда не упускал случая оказывать любезность и внимание моим начальникам, что не входило в мою обязанность как подчиненного".

Заботливые родители пытаются предостеречь своего сына не только от невыгодной женитьбы, но и от либеральных идей и масонских увлечений, на которые, как писал в 1822 г. И. Б. Пестель, он всегда смотрел как на "плутовство" ⁴ . Впрочем, эпистолярное наследие позволяет взглянуть на жизненные принципы в большей степени Пестеля-отца, чем сына, будущего лидера декабристского движения.

В духе своего времени И. Б. Пестель являл собой удивительную смесь идей Просвещения, чувствительного сентиментализма, истовой религиозности, хитрого маккиавелизма и безудержного российского деспотизма аракчеевского типа. Впрочем, религиозность Пестеля носила несколько демонстративный характер, и он ею пользовался, чтобы лишний раз подчеркнуть свое благонравие и патриотизм. Будучи лютеранином, Пестель в Тобольске и Иркутске регулярно посещал православный храм, где в присутствии всех чиновников молился за царя и отечество. Ему не было чуждо чувство сострадания к угнетенным, желание творить добро и защищать справедливость, но методы, которыми все это достигалось, совершенно извращали, казалось бы, благородные цели. Неслучайно Н. И. Греч характеризовал Пестеля столь противоречиво: это "был человек очень умный, хорошо образованный, может быть, и честный, но суровый, жестокий, неумолимый" ⁵ .

Однако более всего у Пестеля было развито чувство самосохранения - весьма необходимое качество для успешной служебной карьеры. Свое назначение на высокий пост сибирского генерал-губернатора он воспринял настороженно. Судя по автобиографическим запис-

стр. 142

кам, он первоначально даже пытался отказаться от этого назначения, ссылаясь на бедность, слабое здоровье, суровый сибирский климат и т. п. Но была и другая, более веская, причина. Пестель хорошо знал о печальной участи многих своих предшественников. Поэтому его совершенно не устроила инструкция 1803 г., которая налагала на генерал-губернатора большую ответственность, но вместе с тем не давала полной возможности серьезно влиять на отдельные отрасли управления. По мнению Пестеля, в самой инструкции "заключались все семена неудовольствий и несогласий между генерал-губернатором и министрами, от коих зависели отдельные части Сибирского управления" ⁶ . Впоследствии он писал, что инструкция вышла из министерских сфер, ее составителем был министр внутренних дел граф В. П. Кочубей, а фактически - его помощник, будущий сибирский ревизор Сперанский.

При таких неблагоприятных обстоятельствах Пестелю потребовалось много изворотливости, чтобы нейтрализовать своих недоброжелателей в Сибири и Петербруге, а также обрести поддержку в высших столичных кругах. Прежде всего ему удалось заменить всех сибирских губернаторов своими ставленниками. Более всего Пестеля заботило положение в Иркутской губ., которая, по его оценке, "всем моим предшественникам, так сказать, шею сломила". Уже при первом знакомстве с иркутскими чиновниками он с нескрываемой угрозой заявил: "Когда государю императору угодно было назначить меня в Сибирь генерал-губернатором, то первая моя всеподданнейшая просьба была, чтобы переменить здесь белые воротники. Я был в Вятке на следствии: там тоже белые воротники, и все наголо ябедники!" И при этом язвительно засмеялся. Присутствовавшие серьезно задумались. Это было прелюдией той драмы, вспоминал Штейнгейль, "которую готовились разыграть на сибирской сцене". Пестель настоял на назначении иркутским губернатором лично ему преданного и весьма расторопного Н. И. Трескина. По словам В. И. Вагина, Трескин стал "правою рукой Пестеля, главным деятелем во все его управление Сибирью, образцом для других сибирских губернаторов, их учителем". Это был человек чрезвычайно деятельный, "гениальнейший администратор", как его называли современники. И несмотря на то, что он управлял деспотически, по-аракчеевски жестко и мелочно, сибиряки еще долго с благодарностью вспоминали о нем. Свидетельства иркутян, записанные в 1869 г. Вагиным (заметим, поклонником Сперанского), буквально пестрят дифирамбами в честь Трескина. Он "добрый человек и бедным помогал", "прекрасный распорядительный начальник", "истинный хозяин края", который его "населил", "заставил" бурят заниматься хлебопашеством, устроил казенные поселения для ссыльных, улучшил дороги, уменьшил воровство и бродяжничество, заполнил хлебом запасные магазины, "ввел" в Иркутске чистоту и порядок и т. п. ⁷ . Даже Штейнгейль, автор знаменитого очерка "Сибирские сатрапы", характеризовал его как умного и деятельнейшего среди чуть ли не всех тогдашних губернаторов.

После выхода в 1861 г. книги М. А. Корфа о Сперанском Штейнгейль писал Г. С. Батенькову: "Не могу от тебя скрыть, что одно в этом сочинении Корфа мне не понравилось, это совершенное лишение Трескина всякой справедливости и явно намеренное обречение его на жертву - для личного своего рельефа ...Сперанский отменил систему поселений особенных и, приняв размещение всякого отребья России между старожилами, более Сибири сделал зла, нежели Трескин с Пестелем - своими гонениями некоторых лиц". Один из первых сибирских писателей М. А. Александров приводит слова просвещенного иркутского купца Дудоровского, как и многие, пострадавшие в трескинские времена: "Если же вольные и невольные грехи или поступки помрачили навсегда блеск полезных дел, которыми Трескин мог увековечить имя свое в летописях Сибири, то будьте уверены, что в этом более виновны исполнители его начальственных распоряжений, его так называемые сотрудники, даже смутные обстоятельства того времени, нежели сам он" ⁸ .

Сам Трескин, уже попав под суд, искренне недоумевал, почему его "вместо справедливого одобрения и удостоения заслуженных наград", его, "которого высшее начальство поставляло в пример отличной распорядительности и усердия всем прочим сверстникам", судят как преступника. Тем более, что подобные методы управления процветали в Сибири и в последующие годы. Так, по поводу одного из основных обвинений - в закупке хлеба не с торгов, а через земских чиновников, он объяснял, что это было и есть "при моих как предместниках, так и преемниках". Тот же Дудоровский видел даже преемственность в действиях Трескина и Сперанского: "В новейшее время Соймонов и Трескин образовали по возможности в Иркутской губернии гражданский порядок, цивилизацию, земледелие, сельскую промышленность, а бессмертный Сперанский докончил это колоссальное здание местной администрации составлением известного ...Сибирского устава" ⁹ . Отчасти в этом Дудоровский прав, именно после Пестеля, Трескина и Сперанского можно говорить о полной победе бюрократического начала

стр. 143

в сибирском управлении. Больше уже местное купечество никогда не имело такой силы и влияния.

Трескину Пестель отводил роль главного борца с купеческой оппозицией. В отчете об управлении Иркутской губ. за 1806 - 1812 гг. Трескин не жалел мрачных красок в описании сложившегося положения: "Расстройство и совершенный хаос во всех частях губернского управления, несогласие и устарелая вражда между чиновниками и гражданами, разделившимися на партии, - утонченнейшее в многоразличных видах зло, неизъяснимое распутство - и вообще растление в нравах". Пестель также доносил царю об убыточной для казны купеческой монополии в продовольственном деле, о неповиновении иркутского городового магистрата и городской думы губернскому начальству. Пестель и Трескин, разумеется, не могли терпеть независимого положения иркутского купечества, гордость которого, по свидетельству И. Т. Калашникова, "нередко доходила до дерзости" ¹⁰ .

Им удалось сфабриковать ряд дел (что было нетрудно - иркутские купцы не были безгрешными) против наиболее влиятельных представителей купечества. Городской голова М. К. Сибиряков и его тесть купец Н. П. Мыльников как главные возмутители общественного спокойствия были высланы соответственно в Нерчинск и Баргузин, а откупщик Передовщиков осужден "за обычные деяния откупщиков того времени: обсчитыванье казны, разбавку водой водки и прибавки к ней для крепости купороса, от которой умерло несколько человек". Пострадало и несколько чиновников, попытавшихся вступиться за купеческих тузов. На смену купеческой монополии пришла монополия чиновничья, важной фигурой в системе местной администрации стали так называемые земские чиновники (исправники и земские заседатели), в руках которых концентрировалась вся полнота полицейской, судебной и хозяйственной власти и уезде. О победе бюрократии свидетельствовало повышение ее социальной роли. Если раньше, по сравнению с купцами, иркутское служилое сословие влачило жалкое существование ("загнанные, невольные орудия самовластия" - по определению Калашникова), то теперь их положение начало заметно меняться. "Земские" в основном состояли из чиновников, привлеченных за Урал сибирскими льготами и привилегиями, и сибиряк Калашников рано почувствовал нарастающее предубеждение к ним со стороны местных жителей. Он вспоминал, "что земские были почти все приезжие, учившиеся в университетах, люди цивилизованные. Они свысока смотрели на уроженцев иркутских, и те сами чувствовали, что им равняться нельзя с этими великими людьми" ¹¹ .

Если в оценке уровня образованности приезжих чиновников можно сомневаться, то нельзя не признать, что от пытливого взора современника не ускользнуло нараставшее отчуждение между сибирским обществом и чуждой интересам края бюрократией. В установившейся же чиновничьей монополии, как полагал В. А. Ватин-Быстрянский, было, по крайней мере, одно полезное следствие - снижение на некоторое время цен на хлеб и другие продукты питания. Впрочем, как оценивал впоследствии подобный метод принудительных хлебозаготовок декабрист Г. С. Батеньков, это могло дать эффект лишь на очень короткий срок. Пестель же не преминул поставить себе в заслугу снижение цен, указывая на нее как на главную причину враждебных настроений среди части купечества и связанного с ним сибирского чиновничества. И в своем желании сместить Пестеля и Трескина их противники не останавливались ни перед чем, используя связи в министерствах и Сенате, уделяя столичным чиновникам "значительную часть того, что приобретали в Сибири столь неправедным образом". Так что за купеческими жалобами о справедливости стоял вполне понятный корыстный расчет. С купеческой монополией в торговле и претензиями на власть в крае Пестель и Трескин боролись, совершенно не заботясь о законности своих действий, но, как вспоминал один из чиновников того времени, "деспотический образ действия был в тогдашних нравах" ¹² .

На первых порах Пестелю удалось парировать купеческие доносы. Однако ситуация осложнилась новым противоборством, в которое вступили Пестель и Трескин, и на этот раз их противник был более опасен. Усиление генерал-губернаторской и губернаторской власти наталкивалось на противодействие министерств в лице их губернских чиновников. Если генерал-губернаторская инструкция прямо указывала на необходимость борьбы с "ябедничеством", то в ней практически ничего не говорилось о правах высшей местной власти по отношению к министерским органам в сибирских губерниях. Все попытки Пестеля получить новую инструкцию, разъяснявшую это положение, наталкивались на несогласие министров, и прежде всего министра внутренних дел В. П. Кочубея. Только со сменой последнего А. Б. Куракиным Пестель получил разрешение прибыть в столицу. В феврале 1809 г. он приехал в Петербург и еще в течение 12 лет управлял Сибирью издалека, ни разу больше ее не посетив. По этому поводу Герцен заметил, "что и проконсулы живали в Риме" ¹³ . Появился даже анекдот, что Пестель обладает чудесными очками, при помощи которых из Петербурга

стр. 144

видит все, что делается в Сибири. Но в этом затянувшемся пребывании в столице империи был и свой резон.

При сложившейся централизации власти, бесплодности многих представлений в министерствах сибирскую политику оказывалось удобнее всего делать в Петербурге. Не добившись новой инструкции и не получив поддержки у министров, Пестель нашел более могущественных покровителей в лице Аракчеева и самого Александра I. Именно этому обстоятельству следует приписать столь долгое пребывание Пестеля на посту сибирского генерал-губернатора. По словам самого Пестеля, Александр I предоставил ему право личного обращения по всем сибирским делам. Он часто приглашается на обеды к императору и императрице, назначается в Сенат и Государственный совет, а в 1814 г. становится членом особого комитета по откупным делам, где проявляет себя решительным противником откупщиков. Ходили даже слухи, что Пестеля прочат в министры финансов.

Но собственно сибирские дела для Пестеля складывались не вполне благоприятно. Сибирь была взбудоражена рекрутскими наборами, рядом волнений в Забайкалье, Тобольский губ., на Колыванских казенных заводах, а в 1814 г. в Томске был раскрыт заговор, во главе которого стояли ссыльные поляки. Большую сложность представляла организация закупки хлеба для винокуренных заводов, армии и оказания продовольственной помощи в случае голода крестьянскому населению и северным народам Сибири. По существовавшему законодательству, заготовка хлеба была поручена казенным экспедициям во главе с вице-губернаторами, подчинявшимися Министерству финансов, провиантским чиновникам военного ведомства и даже служащим учреждений путем сообщения. Таким образом, в вопросе о хлебозаготовках сосредоточивались не всегда бескорыстные интересы чиновников ряда ведомств. Особо острый конфликт возник у Трескина с иркутским вице-губернатором Левицким. Пользуясь тем, что Пестель передал ему фактически генерал-губернаторские права, Трескин потребовал от казенной экспедиции "безмолвного исполнения распоряжений губернатора". В защиту действий казенной экспедиции, которая, по словам Трескина, "отложилась... от всякой зависимости и уважения к начальству губернии", выступил министр финансов Д. А. Гурьев. Дело разбиралось несколько лет в Петербурге, и Пестель не переставал обвинять казенную экспедицию в связи с держателями иркутского винного откупа и даже в подрыве авторитета власти, что может повлечь за собой "в столь отдаленном крае весьма вредные последствия безначалия" ¹⁴ .

Не менее сложно складывались отношения генерал-губернаторской власти с местными представителями Военного и Морского министерств. Зависимые от Морского министерства камчатские и охотские начальники по сути перестали подчиняться распоряжениям из Иркутска. Первые же попытки поставить военных и морских чиновников под местный контроль вызвали недовольство со стороны их столичного начальства. Вследствие донесения Пестеля о злоупотреблениях провиантских чиновников при заготовлении хлеба для нужд армии Александр I включил в сферу непосредственного ведения вице-губернатора всю организацию хлебозаготовок. Кроме того, генерал-губернатору было предоставлено право предавать суду провиантских чиновников, на которых, как писал Штейнгейль, открыли гонения, пока "на все места, как говорится, не посадили своих". Было образовано три следственные комиссии, которые выдвинули обвинения против 112 человек ¹⁵ .

Жестокую расправу учинили по отношению к начальнику тобольского провиантского депо генерал-майору Ф. Т. Куткину. Разбирательство его дела длилось 12 лет, семейство его было разорено, жена разродилась мертвым ребенком, взрослый сын умер, а самого главу семьи до самой смерти в 1815 г. держали под стражей. Куткин был оправдан уже в ходе ревизии Сперанского. Но дело не сводилось только к истинному или мнимому лихоимству Куткина - в основе всего лежала все та же борьба за власть. Один из современников описываемых событий сообщал биографу Сперанского Корфу, что Куткин при генерал-губернаторе Селифонтове "имел большую силу" и намеревался сохранить свое влияние и при его преемнике. Но отношения с Пестелем не сложились, и он тогда начал везде жаловаться на действия генерал-губернатора, нелестно о нем отзываться, пререкаться, хвастаться покровительством в Петербурге и открыто заявлял: "что этот веник обмелется и будет голик, тогда мы возьмем его в свои руки". Почувствовав, что дело клонится не в его пользу, Куткин хотел покинуть Сибирь, но Пестель, действуя через Аракчеева, вернул его в Тобольск, где и содержал под стражей, но, как вспоминает автор записки, довольно свободно, так что Куткин мог спокойно гулять и даже выезжать за город ¹⁶ .

В открытый конфликт с Пестелем вступил командующий войсками, расквартированными в Сибири, генерал-лейтенант Г. И. Глазенап. Неопределенность в субординации генерал- губернаторской и военной властей в крае породила затяжную вражду. С. Б. Броневский вспоминал,

стр. 145

что Пестель хотя и имел чин тайного советника, но "по странному заблуждению к старому и заслуженному генералу-лейтенанту писал: "Милостивый Государь мой", в одну строку, что по тогдашнему обычаю имело вид повеления". Глазенап отвечал ему тем же и даже, как жаловался Пестель Аракчееву, "объявил, что не обязан ни в чем слушаться, и не только не посылал мне никаких рапортов, но не принимал от меня никаких предписаний". Более того, Глазенап восстановил против сибирского генерал-губернатора военного министра М. Б. Барклая де Толли, и Пестель, таким образом, "приобрел еще одного сильного врага". Столкновение с Глазенапом достигло апогея, когда ему было поручено выяснить причины голода в Туруханском крае. Отправленный туда в 1817 г. обер-аудитор обнаружил чудовищные упущения томского губернатора Д. В. Илличевского в заготовке хлеба, что и привело к голоду и даже к случаям людоедства. Пестель вынужден был писать в Комитет министров пространные объяснения. Он безапелляционно заявлял, что хлеба было достаточно, а "случившееся же между двух семейств остяков злодеяние (людоедство,- А. Р.) произошло единственно от зверской их жизни" ¹⁷ . На этот раз Комитет министров принял объяснения Пестеля, но настоятельно рекомендовал ему вернуться в Сибирь, чтобы лично наблюдать за управлением вверенного ему края.

Существовали у Пестеля и его фактотума Трескина серьезные разногласия и с представителями других ведомств. Был отрешен от должности и отдан под суд иркутский губернский прокурор С. А. Горновский, которого Пестель обвинял в потворстве Сибирякову, Мельникову и Передовщикову. По заключению генерал-губернатора, Горновский есть "тайный предводитель иркутской беспокойной и недовольной новым начальством партии". Ходатайствовал Пестель об удалении из Сибири начальника X округа путей сообщения Ф. Ф. Риддера, обвиняя его в присвоении "не принадлежащей ему власти" и требуя "положить конец сим неустройствам, чувствительно обеспокоивающим губернское начальство". Не избежал гонений со стороны Пестеля и служивший в то время в Сибири по ведомству путей сообщения будущий близкий сотрудник Сперанского Г. С. Батеньков. Даже духовные власти жаловались на притеснения Трескина. Чашу терпения иркутского епископа Михаила переполнило возмущение поступком нижнеудинского исправника Лоскутова, который высек протоиерея Орлова.

Непрекращающиеся конфликты разных сибирских властей, поток жалоб на произвол, о котором стало известно столичному начальству, несмотря на все предосторожности Пестеля и Трескина, вынуждали правительство принимать меры. Уже в октябре 1813 г. для разбора донесений вице- губернатора Левицкого и других неурядиц в сибирском управлении был создан особый комитет по делам сибирского края. В его состав под председательством В. П. Кочубея вошли, по определению Пестеля, "мои величайшие враги" государственный контролер Б. Б. Кампенгаузен и князь А. Н. Голицын. Подозревал Пестель в пристрастности к себе и начальника канцелярии комитета Михайлова, который "был подкуплен приверженцами Левицкого" ¹⁹ . Появление такого высшего территориального комитета являлось отражением определенного кризиса в системе государственного управления, когда полномочия министерских властей плохо сочетались с прерогативами генерал-губернаторов и губернаторов, также назначаемых непосредственно царем.

Пестель в противовес устремлениям министерств сохранить ведомственную автономию на местах пытался подчинить генерал-губернаторской власти все учреждения, имевшиеся в крае. В основе возникшего конфликта лежало противоречие отраслевого и территориального принципов управления, и порожденная этим неразбериха требовала найти способ объединить разрозненные местные учреждения. А так как Пестелю было отказано в разрешении этого вопроса официальным порядком в новой инструкции сибирскому генерал-губернатору, то он и предпринял энергичные меры к тому, чтобы реально поставить под свой контроль весь сибирский бюрократический аппарат. Это было своеобразной попыткой разрешить на региональном уровне сложную для самодержавия проблему "объединенного правительства".

В одной из записок к Аракчееву, которая может быть датирована не ранее 1810 г., он писал по этому поводу: "Трудно удержать благоустройство в той государственной части, которая управляется несколькими лицами. Точно так, как в частном быту, если в одном доме находится несколько хозяев, один от другого независящих, никогда почти не бывает доброго устройства... Управляемый мною Сибирский край, к несчастию, обретается точно в сем состоянии. Край сей не только по качеству населения своего и по отдаленности от верховного правительства, но даже по самому натуральному положению долженствует иметь единого главного правителя или хозяина (выделено в оригинале.- А. Р.), не подверженного опасению, чтобы частные тамошние правители или его помощники могли противопоставлять ему действия свои, а тем паче вовсе отделяться от целого". Не случайно Пестель активно поддержал идею Аракчеева придать большее единство действиям министров путем усиления роли

стр. 146

председателя Комитета министров. В 1816 г. Пестель представил свои соображения, содержащие резкую критику организации министерской власти ²⁰ .

Но карьера Пестеля уже клонилась к закату. Слишком многих он сумел восстановить против себя. Комитет по делам сибирского края по настоянию министра финансов Гурьева оправдал Левицкого и вообще занял неблагожелательную позицию по отношению к сибирскому генерал-губернатору. Уже в апреле 1817 г. Александр I хотел отдать под суд Сената томского губернатора Илличевского, а вместо Пестеля назначить генерал-губернатором его соперника Глазенапа. Правда, на этот раз Пестелю при помощи Аракчеева удалось оправдаться. Пестель даже предпринял в этих условиях рискованный ход и потребовал проведения ревизии, угрожая отставкой своей и Трескина. Но этот демарш не дал результатов. Утрата доверия императора, а затем и охлаждение к нему Аракчеева, который к этому времени разошелся с Пукаловыми, сделали положение Пестеля весьма шатким. Довершил все, как считал сам Пестель, очередной донос Горновского. В ноябре 1818 г. на заседании Комитета министров было решено назначить нового генерал-губернатора, которому и поручить на месте во всем разобраться. Ревизором и одновременно сибирским генерал-губернатором был избран опальный Сперанский, занимавший должность пензенского губернатора. ²¹ За небольшой срок своего пребывания в Сибири, всего три года, Сперанский не только провел ревизию сибирского управления, но и составил фактически кодекс законов для Сибири, вошедший в историю под названием "Сибирского учреждения" 1822 года. Сперанский несмотря на полную явность вскрытых беспорядков и злоупотреблений не спешил расправиться с виновными и "спасал, кого только мог", чем даже вызвал "негодование партий", враждебных Пестелю и Трескину. Он отчетливо понимал, что с переменой лиц ничего не изменится,- источник всех сибирских бед - в самой системе управления. Еще по дороге в Сибирь, из Казани, Сперанский писал 13 мая 1819 г. своему другу А. А. Столыпину: "Как вы могли себе представить, что я пущусь управлять Сибирью, коею никто и никогда управить не мог?".

По отношению же к Пестелю Сперанский предпочел действовать осторожно, опасаясь, что у смещенного проконсула Сибири могут найтись влиятельные заступники. Об этом свидетельствуют письма Сперанского, в которых он, как бы извиняясь, писал, "что необходимость могла меня заставить вступить с Иваном Борисовичем в состязание". Даже некоторые показания бурятских тайшей и других лиц о том, что для Трескина собирались подарки, по приказу Сперанского были изъяты из материалов следствия. Впрочем, доказать, что Пестель и Трескин брали взятки, так и не удалось. Содержащееся в определении Сената обвинение против Трескина в этой части просто не выдерживает серьезной юридической критики. И хотя Сперанский говорил: "Не верьте бедности моего предместника", более убедительно звучат доводы Штейнгеля, решительно отвергавшего обвинение Пестеля в корыстолюбии.

Основным, что было поставлено в упрек Пестелю, явилось его длительное отсутствие в Сибири и безграничное доверие к Трескину, которого он до конца защищал при явных доказательствах "плутовства". Если Трескина отдали под суд с запретом въезжать в столицы, то по отношению к Пестелю ограничились одной лишь отставкой. Пестель удалился в имение своей жены в Смоленской губ. и более уже никаких государственных постов не занимал. Имение было небольшим, всего 149 душ, оно так и не смогло оправиться после разорения 1812 г. и частых неурожаев, а пенсия, пожалованная царем Пестелю, почти вся уходила на уплату долгов. Чета Пестелей жила небогато, скрашивая свое существование воспоминаниями, музицированием и заботой о детях ²² .

Злой рок, однако, не оставил И. Б. Пестеля. В 1825 г. судьба приготовила ему еще один удар - его старший сын Павел был арестован как один из главных руководителей готовящегося заговора и обвинялся в подготовке цареубийства. Узнав об аресте сына, Иван Борисович поспешил в Петербург и, конечно, никогда не отрекался от него, как об этом иногда пишут в популярных изданиях. Соседка по имению Пестелей А. И. Колечицкая записала 23 августа 1826 г. в своем дневнике содержание предсмертного письма П. И. Пестеля. В этом письме были слова любви и утешения к родителям, раскаяние в заблуждениях и призыв к матери, с которой он прежде много спорил о бытии Бога, "порадоваться тому, что он признал ныне божественность Спасителя". День казни старшего сына стал траурным днем в семье Пестелей. В кабинете И. Б. Пестеля постоянно висело два портрета: на одном Павел изображен еще молодым офицером, а на другом - уже в чине полковника ²³ .

Последние годы жизни И. Б. Пестель провел в уединении в имении и скончался 18 мая 1843 года. О нем вспомнили только в 1861 г., когда вышла в свет книга Корфа о Сперанском. В защиту памяти своего отца выступил его сын, Владимир Иванович Пестель, к тому времени уже генерал- лейтенант и сенатор. В подтверждение своей правоты он отправил Корфу автоби-

стр. 147

ографические записки И. Б. Пестеля. Однако Корф не принял возражений, назвав в письме к А. Ф. Бычкову присланные ему записки благочестивейшими до приторности и исполненными ханжества и желания выставить себя мучеником. Записки И. Б. Пестеля были впоследствии переданы его дочерью Софьей Ивановной в журнал "Русский архив" и опубликованы там в 1875 году. Но они мало смогли повлиять на уже сложившийся образ И. Б. Пестеля, и он вошел в историю как деспотический правитель огромной сибирской провинции Российской империи.

Примечания

1. ЩАПОВ А. П. Соч. Т. 3. СПб. 1908, с. 673.

2. ГЕРЦЕН А. И. Собр. соч. В 8-ми тт. Т. 4. М. 1975, с. 246. В анонимном доносе 1819 г. на французском языке Пестель назван "римским проконсулом в Азии". Российский государственный исторический архив (РГИА), ф. 1264, оп. 1. д. 82, л. 2. Проконсулом Пестеля называл и Н. И. Греч (ГРЕЧ Н. И. Записки о моей жизни. М. 1990, с. 255).

3. Русский биографический словарь. Павел- Петр. СПб. 1902, с. 593; ШТЕЙНГЕЙЛЬ В. И. Сочинения и письма. Т. 1. Иркутск. 1985, с. 115.

4. КРУГЛЫЙ А. П. А. Пестель по письмам его родителей - Красный архив, т. 16. 1926, с . 174.

5. Бумаги И. Б. Пестеля.- Русский архив, 1875, кн. 1, с. 378; ГРЕЧ Н. И. УК. соч., с 255.

6. Бумаги И. Б. Пестеля, с 376.

7. ШТЕЙНГЕЙЛЬ В. И. УК. соч. Т. 2. Иркутск. 1992, с. 192 - 193; ВАГИН В. И. Исторические сведения о деятельности графа М. М. Сперанского в Сибири с 1819 по 1822 г. Т. 1. СПб. с. 9, 565, 569, 572 - 574, 579 и т. д.

8. ШТЕЙНГЕЙЛЬ В. И. УК. соч. Т. 1, с. 581; АЛЕКСАНДРОВ М. А. Воздушный тарантас или воспоминания о поездках по Восточной Сибири. В кн.: Сборник историко-статистичес-ких сведений о Сибири и сопредельных ей странах. Т. 1. СПб. 1875 - 1876, с. 34.

9. РГИА, ф. 1151, т. 1. 1827 г., д. 351, л. 80, 95; АЛЕКСАНДРОВ М. А. УК. соч., с. 34.

10. Сибирская летопись, 1916, N 11 - 12, с. 529; ВАГИН В. И. УК. соч., с. 542; КАЛАШНИКОВ И. Т. Записки иркутских жителей.- Русская старина, 1905, N 7, с. 193.

11. ВАТИН В. А. Восточная Сибирь в начале XIX в. - Сибирский архив, 1916, N 3 - 4, с. 142; КАЛАШНИКОВ И. Т. УК. соч., с. 201.

12. ВАТИН В. А. УК. соч., с. 137 - 138; Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. Т. 1. М. 1951, с. 184; Бумаги И. Б. Пестеля, с. 378-379.

13. ГЕРЦЕН А. И. УК. соч., с. 247;

14. История Сибири. Т. 2. Л. 1968, с. 455 - 456; РГИА, ф. 1263, оп. 1, д. 167, л. 424, 844, 857, 862 - 863.

15. ШТЕЙНГЕЙЛЬ В. И. УК. соч. Т. 2. с. 194; РГИА, ф. 1151, т. 1, 1819 г., д. 263.

16. Записка о генерал-майоре Куткине. - Русский архив, 1905, N 12, с. 542. с. 542 - 545. Это свидетельство противоречит другим показаниям, в которых излагаются сведения о бесчеловечном обращении с Куткиным (см. напр.: Русский архив, 1895, N 6, с. 39).

17. БРОНЕВСКИЙ С. Б. Записки. ОР ГНБ, Г-1У, д.698, л.207. Глазенап отвечал тем же и также писал: "Милостивый государь мой Иван Борисович" в одну строку и без всяких титулов. Напротив такого обращения в одном из писем сохранилась помета, сделанная карандашом: "Скромно!" (Государственный архив Омской области (ГАОО), ф. 2, оп. 1, д. 95, д. 123); Бумаги И. Б. Пестеля, с 390 - 391; РГИА. ф. 1263, оп. 1, д. 126, л. 132.

18. Там же, ф. 1264, оп. 1, д. 1, л. 1 - 5; БОЛЬШАКОВ В. Н. Очерки истории речного транспорта Сибири в XIX в. Новосибирск. 1991, с. 60; БАТЕНЬКОВ Г. С. Сочинения и письма. Т. 1. Иркутск. 1989, с. 131 - 132; ШТЕЙНГЕЙЛЬ В. И. УК. соч. Т. 2, с. 196 - 197.

19. Бумаги И. Б. Пестеля, с. 396.

20. ГАОО, ф. 2. оп. 1. Д.95, л. 190; ПРЕДТЕЧЕНСКИЙ А. В. Очерки общественно-политической истории России в первой четверти XIX в. М.-Л. 1957, с. 372 - 373.

21. О различных оценках реформы Сперанского см.: ДАМЕШЕК Л. М., КУЗНЕЦОВ А. С. Сибирская реформа 1822 г. В кн.: Очерки истории Сибири. Вып. 3. Иркутск. 1973; Дело Г. С. Батенькова. В кн.: Восстание декабристов. Т. XIV. М. 1976, с. 140; Русский архив, 1871, N 4, с. 462; В память графа Сперанского. СПб. 1872, с. 494; Письма главнейших деятелей в царствование Александра I. СПб. 1883, с. 256-257; Русская старина, 1902, N 10, с. 37; РГИА, ф. 1151, т. 1. 1827 г., д. 351, л. 35; ШТЕЙНГЕЙЛЬ В. И. УК. соч. Т. 2, с. 202.

22. Письма главнейших деятелей в царствование Александра I, с. 323; Красный архив, 1926, т.

стр. 148

15, с. 189. Жена И. Б. Пестеля Елизавета Ивановна, урожденная Крок, дочь известной немецкой писательницы, провела часть своей жизни при дворе в Дрездене, путешествовала по Франции, Италии и слыла женщиной образованной, прекрасной музыкантшей.

23. КРУГЛЫЙ А. УК. соч., с. 188. Даже такой верноподданный человек, как И. Б. Пестель, оказался под подозрением. Печально известный Шервуд донес, что в имении Пестелей хранятся документы декабристов, в том числе копия "Русской правды". Нагрянула полиция, произвели обыск и, конечно, ничего не нашли (ВОЛКОНСКИЙ С. Г. Записки. Иркутск. 1991, с. 410; ШТЕЙНГЕЙЛЬ В. И. УК. соч. Т. 1, с. 161). О том, что "Русская правда" находилась в имении Пестелей, заявил на следствии и декабрист В. Л. Давыдов. П. И. Пестель вынужден был объяснять, что его отец "не только ничего не знал о моей "Русской правде", но даже напротив того скрывал я эти бумаги от него как можно секретнейшим образом" (Восстание декабристов. Т. IV. М.-Л. 1927, с. 173); РЕМИЗОВ А. Россия в письменах. Живая жизнь. Письма Пестелей. 1824 - 1827.- Воля России, Прага, 1925, т. 12, с. 7; Записки А. М. Тургенева.- Русская старина, 1895, N 6, с. 42.

Постоянный адрес данной публикации: